Седьмое правило

Доброе утро, доктор МакГонаггал. Простите, что вот так проник в ваш кабинет и подбросил письмо, приношу особые извинения за раскуроченный замок, но я посчитал, что так будет правильно. Не судите строго всё ниже сказанное и простите за почерк — я мог бы пожаловаться на ваши неудобные перьевые ручки, но это не так, у меня ужасный почерк и к тому же трясутся руки. Я возбужден, счастлив и это не следствие действия препаратов или нарушений психики. Вы поймете, о чем я, когда дочитаете. С чего бы начать… Попробую с начала. В подростковом возрасте мою и без того не спокойную жизнь разрушил триста двенадцатый код. Возможно, мне бы помогла терапия, но всё дело в том, что я не имел проблем с управлением гневом. В школе был один парень, который склонил меня к действиям сексуального характера, а после, когда нас случайно застали его родители, сказал, что я его принуждал. Но это неправда. Да, я избил его — сильно избил. Но меня отправили в колонию, а после в лечебницу, посадив на таблетки, только лишь потому, что я был грязным педерастом, заявлявшим в суде, что всё было добровольно. Я был влюблен в него с начала старшей школы. Может, для него это было каким-то баловством, но для меня нет. Его слова на суде, его бесконечная ложь нашим общим друзьям… У меня не нашлось сил сдержаться, я просто не придумал причины не делать того, что сделал. Но это не было вспышкой, нет. То избиение было самой холодной местью, которую вы можете себе представить. И я с уверенностью могу сказать, что он легко отделался, потому что пережить то, что пережил я, намного хуже. Предательство подкосило меня, издевательства и насмешки тоже, но таблетки — сильнее всего. Лекарства и врачи — вот моя главная проблема. Мне говорили, что я невменяем, что у меня биполярное, дереализация, расстройство идентичности, навязчивые состояния, галлюцинации и так далее и тому подобное. Может и так. Но я испытывал ненависть только к отвратительным личностям. Я никогда не кидался с кулаками на кого-то, вроде вас, а вы более чем использовали на мне свой запас завуалированных оскорблений. Я крутился в мире лжецов, насильников, наркоманов и сумасшедших, но сам таковым не являлся. Для вас мои слова могут быть пустым звуком, но это правда. Вы, наверное, злитесь сейчас, ну, если нашли письмо именно тогда, когда я и надеялся, а не в тот момент, пока я пробирался по лечебнице в кромешной темноте в попытке сбежать. Если попытка не увенчалась успехом, значит я еще более нормален, чем кто-либо мог предполагать. Потому что я никогда не придумывал плана побега, за меня это сделал Джерри. Возможно, для полиции и суда мы с ним один и тот же человек, но я этого не чувствую. Джерри Ортега был приятным малым, скрасившим мои дни перед отправлением к вам, и я очень надеюсь, что на его дальнейшую судьбу не повлияют мои галлюцинации или слова во время гипноза. А если же у меня получится, то тогда и не перед кем будет извиняться. Не знаю. Как сказать самому себе «извини»? И как это называть? Альтер-эго? Сущность? Вторая личность? Вы мне так и не объяснили, как это работает. Вы, конечно, раскроете содержание наших разговоров полиции и для этого я и решил написать это письмо, чтобы сказать — в своей смерти прошу никого не винить. Это обдуманное решение. Доктор, сколько раз в жизни вам честно отвечали пациенты о том, почему они решили покончить жизнь самоубийством? Хоть один раз был? Я буду рад оказаться первым. Начнём с вопроса, который вы задавали на протяжении всех месяцев моего пребывания здесь. Сколько раз, мистер Поттер, вы пытались покончить с собой? Мой ответ: четыре. Первый был после суда. Я наглотался снотворного своей тетушки. Мои родственники оказались нетипично осмотрительными и заботливыми, мне промыли желудок через три часа после того, как я выпил последнюю таблетку. Второй раз был в Брутусе. Отличное место для подобных дел, но, к сожалению, даже там встречались люди, беспокоящиеся о чем-то помимо собственных шкур. Третий произошел там же, но его сложно назвать попыткой, ведь это было ненамеренно. Четвертый раз произошел в Нью-Джерси. У меня была квартира с отличным видом, куча налички, еда в холодильнике, хорошая одежда… И больше ничего. В этом всё дело. У меня больше ничего не осталось. Я каждый раз думал, что у меня ничего нет — нет семьи, друзей, дома. А затем перестал быть максималистом и потерял всё. Думаете, мне стоит жить? Зачем? Чтобы до конца своих дней быть запертым в психушке? Или прийти в норму, чтобы отправиться обратно в тюрьму? Кем я оттуда выйду? Что у меня будет? Больше, чем ничего. Всепоглощающее ничто — вот, что у меня осталось. Одним ранним утром я, стоя после пробежки у озера, смотрел, как солнце расползается по водной глади, как в зеркальной поверхности отражается небо, облака, деревья, но только не я. Тогда это показалось мне забавным. Если меня не станет, то ничего не изменится. Ничего не изменится, но, знаете, я думаю, что мне станет легче. Я устал жить, доктор. Этот раз я не включил в список, потому что это не попытка. У меня действительно всё получится. Я хочу умереть свободным. У вас в лечебнице жуткий головняк по этому поводу, я даже начал скучать по старому доброму Брутусу, в котором суицид был чем-то вроде праздничного дня — уроки отменяли, работу тоже, мы могли делать что угодно, только избегая места, откуда убирали труп. Помню, мы гоняли мяч, когда Маппета доставали из озера. Всем было плевать. Думаю, вам не будет плевать, когда обнаружат моё тело, поэтому и хотел сказать: это не ваша вина. Вы лучший из всех докторов, что мне встречались, вы проявили должное сочувствие, трепетность и деловую хватку. Минерва, простите за фамильярность, вы прекрасная женщина. Просто я мальчик, который прожил двадцать четыре лишних года. Это очень выматывает. Никогда не сдавайтесь. Ну, только если всё, что вы знали, не превратится в пыль, мир не рухнет, близкие не погибнут, голова не откажет работать, а руки не перестанут слушаться, тогда — да. Сдавайтесь. Нахрен этот мир.

Гарри Дж. Поттер.

Гарри поморщился. Последним, что о нём запомнят, это то, что он посылал к хренам этот мир, но он уже не мог исправить написанного, чернила в ручке кончились, а как заправлять её он не знал. Так что еще раз взглянув на зачеркнутые, но вполне различимые слова, он сложил лист вдвое и поставил на него тяжелую фигурку кошки с круглыми отметинами вокруг глаз. Поджав губы, он смотрел на телефонный аппарат, с которого решился снять трубку, не сумев набрать номер. Номер, по которому он звонил несколько сотен раз за последний месяц. Дожидался своей очереди в узкую телефонную будку, чтобы расплатиться медным жетоном за беззвучные стенания и разорванное в труху сердце, которое Малфой пускал по ветру своим голосом: «Это Драко. Можете не оставлять сообщение, я всё равно их никогда не слушаю. Серьезно, просто положите трубку после сигнала». Это Драко. Гарри слышал его голос даже в душных комнатах отдыха среди гомона людей. Ночью, когда темнота окутывала Бедлам, утром, когда название лечебницы превращалось в определение происходящего. Получая свои пилюли, протягивая руку для укола, на общих собраниях и приёмах психотерапевта. Это Драко. Можете не оставлять сообщение. Первый раз он почти выл, вжимаясь лбом в холодный корпус аппарата, слушая гудки и голос после них. Неужели ты не мог сказать больше? В конце сентября, когда Гарри почти перестал есть, говорить и спать, ежедневный ритуал, самая болезненная из всех процедур, прекратился с помощью механического голоса девушки, оповестившей, что абонент вне зоны действия сети. Гарри опешил. Резко, с грохотом положил трубку и смотрел на неё неотрывно, словно на ядовитую змею, тяжело дыша, как после забега. Кто-то робко тянул его за рукав, пытаясь подойти к аппарату, но он этого даже не заметил, опуская жетон и набирая знакомый номер, чтобы впервые не услышать знакомого голоса. Дослушав, он молча вернул трубку на место, уступая место женщине. Это ничего не значит. Его телефон разрядился, только и всего. Гарри верил в это так же, как человек в пустыне верит в дождь. Его путь пролегал через коридор длиною в двести шестнадцать шагов и на двести седьмом Гарри шепнул самому себе: — Ладно, — и отправился искать бумагу и ручку. До отбоя он искал их, а после не мог уснуть, зная, что они лежат в его тумбочке и только и ждут, чтобы к ним протянули руку. Но утром, когда туман за окном рассеялся, а перед глазами — вернулся, Гарри сел на кровати, со своими бесценными трофеями в руках, которые сумел достать так, как достают всё в местах, подобных этому, он вывел лишь его имя. И потом долго замарывал, потому что на самом деле не желал ничего ему писать. Нет. Больше никаких экивоков. Он встретится с ним лично, даже если для этого придется отправиться в преисподнюю. Первая линия лабиринта была самой сложной. Ощущение схоже с тем, когда пытаешься нарисовать вещь, которую видел единожды и не в самом твердом уме. Несмотря на это, спустя час у Гарри был лист, испещренный линиями, кое-где перечёркнутыми, соединяющимися в общий план здания Бетлемской больницы. Он благодарил Бога, а затем, чуть тише, Джерри, и уже тогда начал задумываться, как к нему относиться. Ничего не придумав, Гарри отправился на обед, на приём у врача, общее собрание, делая всё то, что делал каждый день, когда в его кармане не было плана здания, а в голове плана побега. Всё, что Гарри помнил об этой больнице с прошлых раз, сходилось с умозаключениями Джерри. Те же двери, те же пропуска, только привычки у персонала были другими. Высокий санитар сменился девушкой, которая не курила. Луиза уволилась, чтобы ухаживать за парализованным братом. Его доктор больше не была зацикленной на себе идиоткой. Всё стало сложнее, но не существовало ничего невозможного для человека, который всё потерял. Мимо девушки он прошел так же, как проходил все предыдущие недели, с одной разницей — после пересмены он не вернулся. Санитар, сменивший девушку, этого не заметил, по той простой причине, что работал второй день и не знал в лицо всех пациентов, оставляющих на его столе пропуска и отправлявшихся в другой корпус. В больницах, как и в любых других закрытых заведениях, всё можно купить и продать. Гарри, ни разу не принявший свои таблетки, содержащие амфетамин, нашёл повернутого на них паренька — различать таких в толпе людей он научился давно, иначе бы его бизнес не шёл бы столь уверенно в гору. Этот мальчишка всего за несколько пилюль согласился забрать пропуск Поттера с проходной, а после встать около его блока на пересчёте. Санитар посчитал, цифры сошлись, а затем парень спокойно отправился в свой блок, в котором работали другие санитары, и там тоже попал в пересчет. Все больные были на месте. Прогудел первый гудок. В палатах погас свет. Некоторое время за дверью кладовой, в которой укрылся Гарри, раздавались шаги и переговоры — персонал отправлялся домой, кто-то собирался выпить чай перед заполнением бланков, перекинуться в карты. Центральный корпус был самым спокойным, наверное, именно поэтому Джерри выбрал его — маловероятно, что пока ты будешь красться по коридору, какой-нибудь буйный псих поднимет всех на уши. Раздался второй гудок, но Поттер не спешил покидать своё укрытие. Спустя час, начав задыхаться от густого, ядовитого запаха химии, Гарри решился выглянуть за дверь. В коридоре, тускло освещенном одной лампочкой, горящей в другом его конце, никого не было. Бесшумно выскользнув за дверь (её петли он смазал еще в прошлую среду), Гарри, медленно переставляя босые ноги, прошёл коридор, то и дело прижимаясь к стене. Ему мерещились звуки, словно кто-то спускался по лестнице или разговаривал. Разговоры действительно были, но за дверьми комнат. Тихий шелест сотни голосов сопровождал Гарри до самого поворота, за которым, неожиданно, оказались две темные фигуры. Быстро нырнув за поворот, он затаил дыхание. Шаги приближались. Судя по голосам, они принадлежали двум санитарам, негромко обсуждавших вчерашний матч. Сердце колотилось как бешенное и грозило провалить всю операцию своим грохотом. Гарри подергал ручку ближайшей двери, но она оказалась заперта. Голоса стали громче. Можно, рискуя быть замеченным, рвануть вперед, в дверь, на которую падал свет тусклой лампы. Будь это другое место, а Гарри — мелким воришкой, он бы так и поступил. Но сумасшедшие, что бы о них не думали, весьма подозрительно относятся к личностям, которых не знают. Ломясь в запертую дверь, он молил всех богов в надежде не попасться. Потому что за это его ждёт нечто худшее, чем карцер, его ждал тюремный срок, передышку от которого он неожиданно для самого себя заполучил. Дверь не поддавалась, санитары показались из-за поворота, Гарри прекратил дышать. Они, не замедляя шага и не прерывая диалога прошли дальше, пока Поттер, вцепившись в дверную ручку, стучал зубами от страха. Спустя минуту, растянувшуюся в вечность, их шаги стихли и Гарри сумел подняться на ноги. Они не слушались, колени подкашивались, и теперь он прижимался к стене не из-за одной лишь предосторожности, но и силясь не свалиться на пол. До самого кабинета МакГонаггал он дошел без происшествий, слишком громко сломал замок и укрылся внутри в полном замешательстве и уверенности, что скоро за ним придут. Джерри был слишком наивен. Это вовсе не так просто, как казалось. Ему предстояло добраться до прачечной, чтобы попасть в примыкающее к ней отделение. Опасаясь быть пойманным, Гарри написал доктору письмо, в котором изложил все необходимые доводы. Он прочел несколько умозаключений МакГонаггал о его болезни, пролистал чужие, порой откровенно жуткие больничные дела. Собрался с мыслями и отправился на выход. К чертям. Босиком в центр Лондона. На свободу. * * * Уже рассвело, когда Гарри оказался на мосту. Вид с него был несколько иным, чем тот, что открывался с крыши, и ничем особым не впечатлял. По Темзе растеклось блеклое солнце, на водной глади покачивалась стая уток, сбившаяся в кучу в попытке согреться. У него, помимо украденного у пьянчуги пальто, была пижама, мобильный, пачка сигарет со спичками и булыжник. Последний вряд ли мог утащить кого-то на дно, но и его должно быть достаточно. Гарри шмыгал носом, курил сигареты в отчаянной попытке согреться, стискивал в руках телефон, опасаясь откинуть с него крышку. Он боялся прощаться. Боялся так же не сделать этого. Скоро МакГонаггал войдет в свой кабинет, обнаружит письмо и поднимет на ноги полицию. У него был шанс пойти на дно с гордо поднятой головой, если можно так выразиться, и он планировал им воспользоваться. Знакомые цифры, знакомое ожидание, знакомые длинные гудки. В груди нестерпимо жгло. — Алло? — хриплым ото сна голосом. Сигарета выпала из трясущихся пальцев. — Слушаю, — недовольно. Из горла вырывается сипение, но Малфой уже кладет трубку. Истерично нажимая на кнопки, Гарри звонит второй раз, или тысячный, и в этот раз справляется с собой: — Привет. — Гарри? — Да. Они молчат. Полы пальто треплет ветер, но Поттер не чувствует холода, слыша дыхание на другом конце провода. — Ты не в тюрьме, — утвердительно. — Как ты узнал? — Не было голосового сообщения. Что случилось? Ты не отвечал мне. Я приезжал, но мне не разрешили свидание. — Знаю, — шепотом, неуверенный, что справится с голосом. — Я на том мосту. Помнишь, его видно с крыши твоей школы? — Ты в порядке? Гарри улыбается, отвечая уверенней: — Да. Не совсем. Мне нужна одежда. — Господи, ты там голый?! — смеётся Малфой. Гарри на миг выпадает из реальности, а затем ухмыляется криво, парируя: — И не мечтай. — Ладно, буду через двадцать минут. Он приезжает намного раньше. Гарри смотрит, как он паркуется на другой стороне моста и выходит из машины, оглядываясь по сторонам, прежде, чем перейти дорогу. Гарри смотрит на него и пытается вспомнить, как пришёл сюда. Вдруг он остался под воротами лечебницы, так и не сумев их преодолеть? Вдруг тот пьянчуга оказался трезвее, чем он думал, и ввязался с ним в драку? Вдруг он так замерз, что, едва добравшись до моста, сиганул вниз, лишь бы не стоять под промозглым ветром? Что если это только сон? Или ад, и Драко никогда не доберется до него. Или его собьёт машина и будет делать это снова, и снова и снова, пока Гарри не лишится последних ошметков своего разума? — Боже мой! — Малфой, с трубкой в носу и бледной, слишком бледной кожей, в несколько шагов оказывается рядом и подается вперед, сгребая Поттера в объятья. Гарри, вцепившись в худые плечи, прячет лицо в волосах, которые пахнут так же, как он помнил, и весь Драко такой же, как он помнил. Помимо трубок. Малфой делает шаг назад, быстро проговаривая: — Как ты оказался здесь? — Долгая история, — тянет Поттер, рассматривая пластиковые трубки, ведущие от носа за уши, а там скрывающиеся за воротником рубашки. Драко спохватывается и стягивает их, оставляя бесцельно висеть на шее. — Ладно, поехали отсюда. — С тобой? В машине? Я ведь не самоубийца, — пытается сгладить неловкость Поттер, но Малфой, резко качнув головой в сторону булыжника, чеканит: — Не похоже. Они оба смотрят себе под ноги и молчат. Драко первым решается спросить: — Что планируешь делать? Прочистив горло, Гарри говорит: — Не думал еще. Пойдём, а то ты околеешь здесь. Малфой хмыкает, вскидывая бровь и смотря на Поттера с усмешкой. Однако не комментирует его наряд или босоногость, перебегая через дорогу и садясь за руль. Сразу же включает печку на полную мощность и, когда Гарри усаживается в пассажирское кресло, бросает ему на колени пакет с одеждой. — В клуб в таком не пустят, но судмедэкспертам показаться будет не стыдно, — говорит он, заправляя трубки в нос и подключая их баллону, лежащему на заднем сидении. Гарри настолько ошарашен увиденным, что даже не сразу находит нужные слова. — Меня отправили в Бедлам. — Снова? — ухмыляется, заводя машину и выезжая на проезжую часть. — Всё стало хуже. У Драко дергается уголок рта, но он смотрит строго перед собой, пока Гарри переодевается. Завязывая шнурки на кроссовках, он говорит негромко: — Прости. Драко реагирует тут же, словно ждал: — Это твоя жизнь, делай с ней, что хочешь. — Прости, что не говорил с тобой об этом. Малфой бросает на него быстрый взгляд, качая головой и облизывая сухие губы. — Забудь, — хрипло. — Как ты? — Нормально. Прооперировали, легких стало чуть меньше, но в целом прогнозы хорошие. До Гарри вдруг доходит очевидное. — Боже, я ведь позволял тебе курить! Драко смеётся и Гарри снова чувствует, что не изменилось ничего — смех звучит так же, может, чуть тише. Но это его смех. Он не умер, хотя мог бы, множество раз, пока Поттер прятался от него, пока закрывался, пока забывал. — Я бы не отказался, если бы ты сделал это снова. — Нет, — отрезал Поттер. — Почему тебе можно убивать себя, а мне нет? Я самый рыжий, что ли? — кривится Малфой. — Я не делаю этого у тебя на глазах. — Аргумент принят. Он паркуется у многоквартирного дома, на его табличке указан неизвестный Гарри адрес. Драко, заметив брошенный взгляд, поясняет: — Прячусь от родителей. Гарри ничего не отвечает, выходя на улицу. Драко некоторое время копается в машине, доставая с заднего сиденья баллон в рюкзаке и закидывая его на плечо. Роется в карманах, выуживая мобильный и набирая номер. Не дождавшись ответа, сбрасывает, поднимаясь по лестнице и проходя в дверь. Они поднимаются по лестнице медленно — Драко дышит тяжело и хрипло. Гарри тянет руку к рюкзаку, но тут же одергивает себя, не желая ущемить малфоевскую гордость. Малфой отпирает дверь в квартиру на третьем этаже, под самой крышей, а у Гарри вырывается: — Ты ведь не сдашь меня? Драко с улыбкой отвечает вопросом на вопрос: — Зачем ты спрашиваешь? Кивнув, Поттер проходит в уютную прихожую, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Здесь пахнет женскими духами. На перекладине висят аляповатые шарфы и зонтик. — Завел девушку? — Не совсем. Он, не оглядываясь, добирается до кухни, откуда кричит: — Кофе или чай? Гарри, с трудом оторвав взгляд от зонтика, хрипит: — Кофе. Ему легче было идти на мост поздней осенью по ночному городу босиком, чем сейчас через коридор до кухни. Он останавливается в проходе и смотрит, как Драко наливает кипяток в кружки, и не может произнести и звука. Малфой вручает ему кружку, намеренно избегая прямого взгляда, тут же отходит к столу, стряхивая с него невидимые пылинки. Гарри делает глоток кофе, просто для того, чтобы дать себе время подумать. Кофе оказывается крепким, как удар Рокки Марчиано и сладким, как поцелуй Мэрилин Монро. Комок в горле достигает размера булыжника с мостовой. Отставив кружку в сторону, Гарри подходит к Драко, касается его напряженного плеча кончиками пальцев: — Послушай… Драко резко оборачивается, слыша отдаленный звук открывающейся двери, тараторит: — Я на секунду, — и срывается с места. Гарри, обжигая рот, делает глоток кофе. Слышит тираду, высказываемую женским голосом, по поводу мятой рубашки на Малфое, его нездорового вида, беспорядка. Слышит каждое слово, и оно бьёт наотмашь, а Поттер снова делает глоток, чтобы как-то перебить кислый привкус во рту, вызванный осознанием. В кухню врывается создание — божественное, не иначе. Белокожая, светловолосая, со здоровым румянцем на щеках. Щебечет: — Ох, простите, я не знала, что у нас гости. В тот миг, как Гарри видит её, он осознаёт свою бесконечную слепоту. Её округлившийся живот, кольцо на пальце, её улыбка, её голос — прямая противоположность предложению, с которым он заявился сюда. Прямая противоположность его самого. Он, не поздоровавшись, не представившись, наплевав на все правила приличия, делает глубокий глоток кофе, не из-за того, что у него пересохло в горле, а потому, что Драко помнил необходимое количество сахара. Поставив чашку на стол и пробурчав извинения, Гарри покидает кухню, проходя мимо Драко, пытающегося что-то сказать. Поттер не слышит — пульсирует в ушах. — Помнишь, какими мы были? — спрашивает тихо. Помнишь, сколько раз ты разбивал себе нос, потому что вечно не смотрел под ноги, а по сторонам? Вечно запоминал, обещая, что напишешь каждый вид, каждую прекрасную деталь этого мира. Ты не сделал этого. Ты напрасно разбивал себе нос. Помнишь тот дорогущий джин на крыше? Когда мы, малолетние и дерзкие, уверились в том, что будем друзьями навеки? Когда мы перестали быть ими? Когда мы перестали быть дерзкими, беспечными и отчаянно счастливыми? — Почему мы так изменились? — шепчет Гарри. Улыбается. Выходит за дверь. Почему зная, что ты последний ублюдок, я продолжаю любить тебя? Как это работает? Поттер торопился — надеялся, что в лечебнице его не хватились. Что никто не запер ту верхнюю дверь. Что санитары не проводили пересчет. Что не прислали никого из тюрьмы проверить заключенного. Что есть шанс отмотать обратно. В парке, через который пролегает обратный путь, немноголюдно — несколько парочек, компания молодежи и чуть более многочисленная компания мамочек, прогуливающихся со своими детьми. По дороге, идущей вдоль парка, проносятся машины, по тротуарам спешат прохожие, но внутри парка время застыло, превратившись в вязкий сироп с привкусом зыбкой мороси и ароматом преющей листвы. — Гарри! — звонкий голос Малфоя резанул по ушам, несколько прохожих оглянулись, но не Поттер, ускоривший шаг. — Гарри, стой! Это нечестно, ты ведь знаешь, что я не догоню тебя! — Знаю, — рыкнул Гарри через плечо. — Это не имеет смысла! Зачем ты приходил тогда? Резко остановившись, Поттер, развернувшись, влепил в лицо Малфоя злобный вопрос: — Когда ты думал мне рассказать? — Никогда, — парировал Драко, задыхаясь и прижимая руку к груди. — Если бы получилось, то никогда. — Да ты всегда мне всё рассказывал! — закричал Гарри. — Абсолютно всё, начиная от проблем в отношениях родителей, заканчивая детальным описанием груди первой девушки. — Ты думаешь, я не рассказал, потому что мы изменились? — А ты так не думаешь? Сначала ты врываешься в мой дом, целуешь меня… — Тише, — испуганно зашипел Драко, оглядываясь по сторонам. — … а потом задаешься вопросом, почему я недоволен тем, что ты не рассказал о своей беременной невесте?! Серьёзно? — Я не сказал, потому что это больше не имеет значения. Она только мой друг. — Она беременна, — процедил Гарри, разворачиваясь, но цепкие пальцы впились в локоть, выкручивая руку и вынуждая вернуться. — Она мой друг и беременна не от меня. — У неё кольцо твоей матери. Я чего-то не знаю или подругам принято дарить семейные реликвии? — Их дарят, если собираются жениться. — Так чего же ты передумал?! — Гарри выдернул руку из захвата. — Это она передумала. — О-о, — протянул Поттер, заглядывая в наглые глаза Малфоя. — Мне пожалеть тебя? — Да, мать твою, стоило бы! Ты тоже отказался от меня! Знаешь, я ведь не выбирал это дерьмо! — Нет, но выбрал её! — Потому что думал, что умру! И если бы я вернулся обратно, я сделал бы то же самое, потому что ты не заслуживаешь потерять кого-то близкого! Опять! — Но ты не умираешь! Я здесь и у нас снова прорва времени, чтобы потратить его друг на друга, так сделай мне чертово одолжение! Перестань думать о том, чего хочу я, чего хочет она, чего хотят родители, чего хочешь ты? Драко прикусил губу, а после шагнул вперёд, делая то, о чём Гарри так настойчиво просил. Дольше мгновения, которое случайный зритель, смутившись своей фантазии, мог посчитать ошибкой зрения, игрой света и тени. Жестче, чем того требовали обстоятельства, мягко говоря не напоминающие постель в комнате с задернутыми шторами, наполненной хриплыми стонами в горячечном дыхании похоти. Это было неуместно, неосмотрительно, глупо, слишком опасно и слишком, мать его, откровенно. Драко кричал, приникая к чужим губам, он кричал так громко, что у всех закладывало уши, но даже через пелену вязкой, намеренной глухоты, каждый из присутствующих слышал громкий его посыл. «Я люблю тебя», — белыми строками пальцев по черноте густых волос. «Останься», — откровение полуприкрытых век. «Останься, ведь я люблю тебя», — в жестком воплощении слов, в грубом оттеснении с дороги, ведущей в ненавистную больницу и... Тюрьму. Точно. — Драко, — шепнул Гарри, боясь открыть глаза и увидеть ошалевшие взгляды прохожих. — Что? — Я, вроде как, беглый преступник. — Вроде как? — в самые губы. Облизнув их, Поттер ответил: — Или типа того. Он услышал, как Драко улыбнулся. Гарри выдохнул. Разжал судорожно сжатые пальцы. Открыл глаза. На них почти никто не пялился. Почти. Но Драко этого не знал, он так и не поднял взгляд, смотря под ноги и спрашивая: — И что теперь? — Теперь, — голос совсем осип, — ты пойдешь домой, соберешь вещи, найдешь онколога в любой точке земли, в которую хочешь отправиться, и вернешься ко мне. Или пойдешь домой и останешься там. Малфой вскинул на него взгляд встревоженных грозовых глаз. Всматривался в лицо, словно видел его впервые. Открыл и закрыл рот, но так и не произнёс и звука. Гарри сделал это за него: — Всё или ничего. Ты знаешь, где меня найти. Уходя, он не оборачивался. * * * Бутылка вина была праздничной. На случай безоговорочной победы, если он таковую сумел бы одержать. Стискивая пальцы до побелевших костяшек, Гарри думал, что слишком высокого мнения о себе. Но, тем не менее, оставался на месте, даже когда миновало девять часов после разговора с Драко. Всё или ничего. Всего два часа ему потребовалось, чтобы добраться до своей последней закладки в Уилтшир. Главной победой оказался факт, что Дурслей дома не оказалось, собственно, как и полиции. Возможно, по той простой причине, что его доктор не могла и предположить, что он отправится сюда. Забрав наличные и фальшивые документы, оставленные под половицей его бывшей комнаты, ставшей теперь складом, он вернулся в такси и отправился обратно, молясь о том, чтобы Драко не явился раньше, чем Гарри предполагал. Всё или ничего. Он корил себя за сказанное, но лишь сильнее сжимал зубы, не позволяя себе подняться и размять ноги. Потому что это будет предзнаменованием того, что пора уйти. Уйти с этой чертовой крыши и уйти одному. Всё или ничего. Последний луч заходящего солнца угас, растворился в безоблачном сумраке ночи. Гарри откупорил бутылку с помощью каменной стены и отборного мата, нарушая данное себе слово и прохаживаясь, чтобы размять ноги прежде, чем уйдёт. Никакого долго и счастливо. Он сделал большой глоток, не прижимая разбитое горлышко к губам, но поперхнулся, услышав: — Начал без меня? Медленно обернулся. Сердце в грудной клетке настойчиво выколачивало путь наружу. Малфой улыбался и тянулся к бутылке, проклятый алкаш. Гарри отдал ему вино, которое напрасно обозначил праздничным, пойло было еще то, но Драко, судя по всему, оно зашло, только губу он порезал, пока прикладывался к нему. Малфой улыбался, черт знает только чему, смотрел в сторону моста, посасывая раненную губу, а Поттер разглядывал его заострившееся лицо, его худые пальцы, его тусклые волосы, и думал, что был прав. Никакого долго и счастливо. Возможно, совсем недолго. Но определенно очень счастливо.