Snapshots

В доме прохладно, и Уилл все еще может слышать шум океана, вспоминая, что стены, окружающие их, служат единственной защитой от опасностей извне. И все же, его взгляд сфокусирован на Ганнибале и на пустой – на единственной кровати – в этой комнате, на этой лодке. Он громко сглатывает. Ганнибал приподнимает бровь. - Мы уже раньше делили кровать вместе, Уилл. Уилл кивает и делает глубокий вдох; он не хочет, чтобы Ганнибал напоминал о том, как они делили больше, чем кровать. Вместо этого он смотрит на Ганнибала, который стоит перед ним в одних боксерах, и выглядит таким человечным, как никогда раньше. Он снова замечает, насколько худой Ганнибал без своего претенциозного костюма, насколько стройные у него ноги, как у танцора, и как его тело покрыто шрамами, точно как у Уилла. Он сглатывает. - Она… она еще болит? Его взгляд направлен на рану, еще из того времени, когда Ганнибал был готов отдать свою жизнь за Уилла. Или, по крайней мере, позволить разбиться стеклу и пройти пуле через себя. - Нет, - мягко отвечает Ганнибал, блуждая взглядом по щеке Уилла. Уилл неосознанно дотрагивается до только зажившего шрама рукой, спрашивая себя, насколько он изменил его внешность. Не то, чтобы он когда-либо заботился о своем виде, но со шрамом он будет очень выделяться. Уилл вздыхает. - Этот тоже больше не болит, - и так и есть. - Я рад, Уилл. Больше не хочу видеть, как тебе причиняют боль. И Уилл почти верит в это, потому что выражение лица Ганнибала такое нежное, такое открытое, будто бы он редко это видел (и он не хочет думать о тех временах, потому что они начинаются с ножа в его животе и заканчиваются на Ганнибале, который с разбитым сердцем покидает его дом в Волчьей Тропе). Он начинает расстегивать пуговицы своей рубашки, прерывая зрительный контакт, и не может понять, почему его руки подрагивают, почему он чувствует комок беспокойства в горле. (Это было совсем не похоже на ту ночь, когда их губы неистово впивались в друг друга, а руки лихорадочно блуждали по телу, в то время, как Уилл думал о единственной вещи, которую Ганнибал никогда ему не говорил; это был его последний шанс…) Он начинает снимать штаны, решая, что сейчас определенно неподходящее время для того, чтобы позволять своим мыслям течь в таком опасном и искушающем направлении. И, конечно, слова Ганнибала как всегда нарушают его спокойствие, потому что такой уж Ганнибал; вечная буря, обрушивающаяся на крепость, которую Уилл возвел у себя в голове, и разрушая ее до основания. - Тебе тяжело теперь быть со мной, Уилл, после всего сказанного и сделанного? – в словах не было злости, но когда Уилл поднял взгляд, то увидел неподдельную боль. В горле начинает пересыхать, и ему очень хочется найти свои очки, просто чтобы больше не смотреть на Ганнибала. И только через мгновение он понимает, что тех очков больше нет, они разбились, как и все остальное из его старой жизни. - Да, потому что мы не должны быть здесь. Они не должны были это пережить. - Но мы здесь, и пора уже признать, что ты больше не сможешь убежать от этого, от нас. Уилл прищуривает глаза и опускает руки, сжимая их в кулаки. - Это не я убежал, Ганнибал. А ты. Это ты исчез, когда столкнулся с правдой. На секунду Ганнибал выглядит растерянным, словно не понимает, а затем качает головой. - Я предоставил тебе шанс до этого – убежать со мной. Но ты не захотел. - Я не был готов, а ты не оставил мне никакого выбора, - Уилл стискивает зубы; злость, боль и предательство до сих пор ощущаются так остро, что он готов броситься на Ганнибала и схватить его за горло. Хватка недостаточно сильная, чтобы задушить, но Ганнибал все равно не защищается, только смотрит своим темным, безэмоциональным взглядом. Все еще держит все под контролем, все еще такой снисходительный. Уилл ненавидит это. Правда. - Ты всегда думаешь только о себе, а мы с Эбигейл были лишь твоими марионетками. И когда мы перестали слушаться, ты обрезал нити. Ганнибал не ответил, лишь нахмурил брови и стиснул зубы. Он выглядит уставшим, почти смирившимся. - Я хотел бы, чтобы ты перестал меня наказывать за это, Ганнибал, - его голос ломается, и он придвигается ближе, кладя голову на плечо Ганнибалу. – Это не было моей виной, и все же, я чувствую себя так, будто сам выбрал ее судьбу в тот день, - он может вспомнить каждый кошмар, каждую галлюцинацию о ней, о той ночи в кухни, но этого никогда не будет достаточно. Потому что Ганнибал никогда не поймет. - Чашка снова собралась из осколков, Уилл, - Ганнибал звучит почти отчаявшимся, но глаза его выдают. – Это… - Заткнись! – в Уилле закипает ярость, и он отталкивает Ганнибала. – Ты думаешь, что поворот времени вспять может изменить тот факт, что ты перерезал ей горло? Или то, что ее кости и прах лежат сейчас где-то, пока мы тут притворяемся, что все в порядке? Ганнибал не отвечает, но это ничего, потому что Уилл сам знает ответ. - Это так не работает. Ты не можешь просто отказаться от ошибок своего прошлого, и от того, что чашка разбилась навсегда. Пока ты не поймешь этого, пока ты не перестанешь притворяться, будто бы мы все те же, у нас ничего не получится, никогда. Залезая в кровать, он не ждет, что Ганнибал ответит. Ему уже все безразлично, когда он натягивает на себя одеяло. Он высказал, что хотел, и теперь Ганнибалу решать, что с этим делать.