«Гарем для Омеги»

— Милли, Милли, Миллиорн!!! Подъём! Тебя уже разыскивают. Папа хочет тебя видеть и ждёт у себя в покоях. – Открываю глаза, Диаз спешно натягивает чистую рубашку и всовывает ноги в ботинки. — Не в тронном зале? – хлопаю глазами и делаю «потягушечки», развалившись на кровати своего телохранителя, воспользовавшись тем, что он уже поднялся. Зарываюсь носом в подушку и полной грудью вдыхаю запах. Интересно, но наши ароматы смешиваются. Хотя мой ещё слишком слабый – течки-то у меня ни разу не было. Но получившийся «коктейль» довольно приятный. Ловлю себя на мысли, что хотел бы «носить на себе» наши смешавшиеся запахи. Делал бы это с гордостью. Стоп-стоп, о чём это я? Краснею. Что за мысли, откуда они, почему сейчас? — Нет. Король выразил желание поговорить со своим сыном наедине, без посторонних глаз, – завязав бантики на шнуровке ботинок, он оборачивается и, взглянув на моё лицо, хмурится. – Добегался раздетым и босиком? Заболел? — Н-не-ет-т! – с чего он взял, что со мной что-то не так? — А ну иди сюда. – Диаз прикасается ладонью к моему лбу. – Странно. Температуры вроде бы нет. Отчего ты тогда такой красный? — Не знаю. – Сбивчиво лепечу и отвожу взгляд. Ну не говорить же ему, о чём я подумал? Это так стыдно! Неосознанно тянусь рукой за игрушкой и глажу её кончиками пальцев. Боковым зрением вижу, что Диаз наблюдает за мной. Он прекрасно изучил меня за эти два года, которые мы вместе. И сейчас понимает, что я нервничаю, что этот разговор выбивает меня из душевного равновесия. Вот только он не осознаёт причину, ведь в этой теме нет ничего экстраординарного. — Ладненько, если ты здоров, тогда давай поторопимся. Перед визитом к твоему папе необходимо зайти в твои покои, чтобы ты оделся. Так, однозначно, идти не стоит.       Он конечно прав, но вот мне совершенно не хочется вылезать из кровати, которая ещё продолжает хранить тепло наших тел. Возникает непреодолимое желание: понежиться, поваляться. Заваливаюсь назад и, как крот, зарываюсь в одеяло. Так хорошо, хочется мурлыкать! — Э-э, нет. Мы так недоговаривались. Миллиорн, выползай, давай. Сколько можно? Почему по утрам ты всегда такой вялый, а ночью активный и бодренький? – от его слов смущаюсь ещё больше, одновременно зарываясь глубже, окапываюсь. – Хочешь, чтобы отправили стражу разыскивать тебя? А так и будет, вот увидишь.       Отмахиваюсь от него… ногой! Прохладно. Хочу втянуть её обратно под одеяло, но не тут-то было. Он схватил меня за щиколотку и тянет на себя. Цепляюсь руками за матрас, а от своего «захватчика» стараюсь отмахнуться второй ногой или, на крайний случай, лягнуть его. Мой телохранитель ловко уворачивается от угрозы, успевая при этом ещё и щекотать мою пятку. Это грязный трюк. Я не могу выдержать, когда меня щекочут. Говорят, что люди, которые боятся щекотки – очень ревнивые, не знаю, не замечал, никогда не испытывал такого чувства.       Хохочу, разжимая сжатые кулаки, извиваюсь всем телом на кровати от этой пытки. Диаз перехватывает и вторую мою ногу, видит, как я тянусь к изголовью, чтобы схватиться, и не даёт это сделать, резко дёрнув на себя. — Ауч!!! – слетаю с кровати как пёрышко и, упав на попу, больно ударяюсь копчиком. Ноги так и остаются в руках моего личного охранника поднятые выше моей головы, что приводит к тому, что ночная рубаха задирается до талии, обнажая нижнее бельё. Бежевые трусики, которые плотно облегают, а ещё они мои любимые из-за того, что немного приподнимают ягодицы. Укладываюсь на спину, на полу, и смотрю на телохранителя снизу вверх. Даже не пытаюсь прикрыться. А зачем? Этого мне давно уже не надо стесняться – Диаз видел меня обнаженным и не один раз, когда помогал принимать ванну. — Больно? Ударился? – он обеспокоенно вглядывается в моё лицо и делает шаг ко мне, отчего ноги оказываются подняты вверх под углом девяносто градусов. — Угу! – зажмуриваю один глаз и морщусь. — Сильно? – моя заботливая «нянька» освобождает мои нижние конечности из своей хватки и делает попытку наклониться ко мне, но я упираюсь ступнями ему в грудь, не разрешая этого сделать. — Уйди, – если честно, не так уж и больно. Просто появилось желание повредничать. — Прости, маленький. – Под натиском всей массы его тела мои ноги сгибаются в коленях. Это позволяет ему нависать надо мной. Но мои ноги всё ещё находятся между нами, я продолжаю ступнями упираться в его грудь, только колени чуть разъехались в стороны. – Где болит? — Сзади, – добавляю в голос чуть всхлипов. Да, знаю, я – сволочь. Видно же, что мой телохранитель искренне переживает за меня, но удержаться нет сил. Он так близко и меня это ужасно волнует, как-то я бы даже сказал, будоражит. Такого раньше не случалось. Но эти приятные эмоции, которые щекочут что-то внутри моего тела, хочется продлить. — Извини, я не хотел делать тебе больно. Не подумал. Прости. – Он смотрит прямо мне в глаза. Я чувствую, как меня обволакивает тёплый молочный шоколад. М-мм.… Наш зрительный контакт ещё никогда не был таким долгим. Меня учили, что это называется – «выходить за рамки приличий». А я – принц, в мои обязанности входит: соблюдать все правила и приличия в обществе. Но знаете что? Пошли они все к чёрту! Здесь, сейчас нет никого, кроме нас. И для меня важно только то, что подумает Диаз обо мне, если я продолжу смотреть ему в глаза. — Ладно, – сдвигаю ногу чуть в сторону, проведя ступнёй по его груди. – Уже проходит, – мы продолжаем смотреть друг другу в глаза. Мысленно набираю полную грудь воздуха и решаюсь. Осторожно, практически одними пальчиками на ноге, провожу ещё раз по груди, сдвигая широкий ворот рубашки в сторону. Мой телохранитель не шевелится. Это вдохновляет на дальнейшие действия. Стопой прикасаюсь к коже на его шее и спускаюсь ниже. Раздвигаю шире шнуровку на воротнике рубашки, этого лишнего предмета одежды на нём. Диаз сглатывает, но молчит, замер. Ощущаю, как на руках покалывают пальцы от нестерпимого желания прикоснуться к нему. Странно.… А ещё в животе какое-то томление, которое переходит в страшную жажду. Как будто я в пустыне. Этого точно не стоило вспоминать. В горле сразу пересохло, облизываю губы продолжая смотреть в глаза своему телохранителю. — Ты что делаешь? – удивительно, но его голос стал таким низким, с хрипотцой. Эти интонации, доселе никогда не слышанные мною, задевают натянутые струны моей души. Хочется отозваться на этот призыв. — М-м-м? – опускаю ноги ниже, распрямляя колени, и развожу в стороны. Теперь, если он захочет опуститься на меня, то ему ничего не должно помешать. О, Боже! О чём я думаю? — Ваше Высочество, вы хотите поиграть? – атмосфера, ещё секунду назад такая многообещающая, меняется. В глазах моего телохранителя появляются лукавые искорки, а на губах озорная улыбка. Пожимаю плечами. – Значит, вот как надо тебя будить по утрам, чтобы такой соня, как ты, проснулся?       Он опускается ещё ниже и принимается щекотать всего меня. Взвизгиваю, пытаюсь увернуться от его рук, кручусь, извиваюсь, как уж на сковородке. Когда понимаю, что так мне не сбежать, принимаюсь стучать по нему ладошками, куда придётся.       Упускаю тот момент, когда характер его прикосновений изменяется: он больше не щекочет, а поглаживает. На долю секунды останавливаюсь, когда до меня это доходит, но сразу же возобновляю движения. Правда теперь выгибаюсь под ним не с целью избежать прикосновений, а скорее наоборот: делаю контакт моего тела и его рук более плотным. Мой смех затихает, хотя улыбка так и не пропадает с лица. Слышу его тяжёлое дыхание, будто бы мой личный охранник пробежал марафонский забег.       Мои движения сдвинули ночную рубашку ещё выше. Диаз прикасается рукой к моей талии, а почувствовав, что я прогибаюсь, подныривает рукой мне под спину, касаясь поясницы. Ощущая его пальцы на своей коже, в груди зарождается стон, который вырывается из меня полузадушенным.       Мой телохранитель останавливается, прекращая все свои действия, закрывает глаза, а когда открывает, то я вижу, как в глазах цвета молочного шоколада появляется горечь. На это больно смотреть, хочу стереть это, но не решаюсь прикоснуться к нему. — Прости, Миллиорн. Я не должен был… – он рывком поднимается и отходит от меня, сжимая кулаки и, я уверен, коря себя за несдержанность. Я, сохраняя молчание, поднимаюсь, а усевшись на кровать, закутываюсь в одеяло.       В последнее время такое стало происходить всё чаще и чаще. Про себя я называю это – «срывами». Я остро реагирую на изменение «атмосферы» между нами. Также знаю, что после этого Диазу необходимо дать время прийти в себя, «погулять», осмыслить, а потом надо начать говорить на какую-нибудь отвлечённую тему. Если этого «ритуала» не сделать, то он так и будет задумчивым, виноватым, мысленно ругающим себя последними словами. Надо успокоить и показать, что ничего страшного не произошло. Я и сам не понимаю, что это между нами случается, так что уж взять с Диаза, который чужеземец, не принимающий до конца наш способ жизни? Его это пугает. Мне бы хотелось разобраться в этих его «срывах», но посоветоваться кроме папы не с кем. А его беспокоить пока не хочу. Почему такое случается с нами? Что это такое вообще? И если Диаза это пугает, то я, в последнее время, с трепетом жду этих моментов, стараясь запомнить каждый из них. Как будут реагировать мои мужья на Диаза? А если они потребуют, чтобы его не было рядом со мной? Нет, папа не допустит этого. — Милли, послушай, – мой телохранитель первым начинает говорить, а это «не есть хорошо». Теперь гораздо сложнее будет вывести его из состояния самобичевания. Будет терзать себя мыслями долго. – В последнее время я стал замечать, что…       Громкий стук в дверь его комнаты прерывает речь на полуслове. Мы как два злоумышленника, застигнутых на месте преступления, переглядываемся, замерев каждый на своём месте. — Диаз, это я! Открывай, извращуга! Иначе я сейчас стражу кликну, ну!       Услышав голос того, кто находится за дверью, мы оба выдыхаем. Я расплываюсь в улыбке, а мой телохранитель, качая головой, распахивает дверь. — Прекрати орать. От твоих воплей весь дворец и так сейчас сюда сбежится.       Посетитель заглядывает за дверь, а увидев меня, сидящим на кровати, растягивает губы в приветливой улыбке: «Здравствуй пропажа! А тебе уже многие ищут». — Привет, Ганс! – смотрю, как Диаз затаскивает пришедшего в комнату и быстренько прикрывает за ним дверь.

♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂

      Ганс практически единственный во дворце, кто сразу принял Диаза. Возможно это потому, что у них много общего?       Ганс тоже был рабом, его привезли издалека и он – бета. Пухленький мужчина, тридцати трёх лет отроду. Каштановые вьющиеся волосы до плеч, тёмно-карие глаза с морщинками-лучиками в уголках от того, что он всегда улыбается. Папа выкупил его несколько лет назад и предложил свободу, возможность вернуться туда, откуда его привезли. Но Ганс заявил, что ему «по барабану»: где он будет и в каком статусе, главное, для него – это чтобы ему было позволено заниматься любимым делом. Так, несмотря на ярые протесты советников, у нас во дворце появился новый главный повар. Он – бог кухни. Для него главное иметь возможность «колдовать» над блюдами и тогда, это самый счастливый человек на земле. Его комната находится дальше по коридору, и она немного больше, чем у моего телохранителя. Там живёт он и девушка, с которой он познакомился, когда ходил на рынок выбирать продукты (он этим сам занимается). Сейчас эта пара в ожидании своего первенца. Глядя на них, во мне появляется лучик надежды, что Диаз тоже может захотеть и остаться с нами. Наш повар заслужил безграничное доверие короля после того, как помог мне после моего изнасилования. У меня не было желания жить, не то что питаться.       Когда я замкнулся в себе и мне не помогали снадобья, которыми меня пичкали лекари, наш повар пришёл ко мне в комнату выяснить: почему я отказываюсь от всей пищи, которую мне приносят? Его не устраивало то, что каждый раз все его старания насмарку, приготовленная еда возвращается назад нетронутой. Я испугался незнакомца, который ворвался в мои палаты, громко возмущаясь и размахивая каким-то ведёрком в одной руке и здоровенной ложкой в другой. Но папа, который был со мной, прижав меня к себе, прошептал с ласковой улыбкой: «Не бойся!» — И почему это ты отказываешься есть то, что я готовлю? Или думаешь, как те ворчливые старые советники, что я хочу вас всех здесь отравить? – Ганс подошёл вплотную к кровати, заставляя меня прижаться к папе сильнее. – Запомни, – в мою сторону тыкают ложкой, – я никогда не испорчу пищу, которую приготовил, чем-то «инородным». Моя готовка – это произведение искусства, которое грех портить чем-то лишним и неуместным! Моими блюдами восхищаются величайшие гурманы, а тут я не могу угодить какому-то принцу? Это пощёчина, мальчик! Я думал уже бросать заниматься делом всей моей жизни, но случайно узнал, что ты… кхм… приболел. Вот и явился тебя подлечить малость, – и протягивает мне принесённые вещи.       Вопросительно смотрю на папу, который продолжает улыбаться и кивает мне: «Бери, смелее!»       Забираю ложку и оказавшееся холодным ведёрко. Оно не просто холодное, а ледяное, аж пальчики покалывает. А в нём что-то твёрдое, замороженное. Приподнимаю брови, но так как я тогда молчал, то адресую немой вопрос новоявленному повару. Что это такое? — Это лекарство. Моё. Помогает от всего на свете. Противопоказания – только больное горло. Давай-давай, жуй, быстренько.       Поглядываю в сторону папы, но он посмеивается и шепчет: «Это очень вкусно, Милли, попробуй!»       Сомневаюсь, что хоть одно лекарство в мире может быть вкусным. Шкрябаю ложкой эту ледяную массу и отправляю в рот. Зажмуриваюсь. Во рту появляется молочный вкус с шоколадными хрустящими крошками. За первой ложкой в рот отправляется следующая, затем ещё одна… сладко. Это лекарство? И как оно действует? Но понимаю это к середине ведёрка. Слёзы начинают сами по себе сбегать по моим щекам и капать на покрывало, которым меня заботливо прикрыл папа, когда я начал подрагивать. Доедал эту вкусняшку я уже сам, практически вылизывая ёмкость и ложку. Папа и повар, отойдя в сторонку, что-то тихонечко обсуждали. Наевшись, наревевшись, засыпаю. Моё тело тогда первый раз расслабилось, и больше не было таким скованным, чужим, я снова стал его ощущать своим.       Утром мне принесли завтрак, который я проглотил, практически, не жуя, так как у окна стоял папа и призывно вертел в руках очередным «лекарством», которое называлось – мороженое!       Ганс подружился с Диазом, чем полностью склонил меня к мысли, что он – хороший человек, которому я так же могу доверять, как и своему телохранителю. Думаю, что повар меня не обидит. Для меня все люди стали делиться на тех, кого стоит опасаться и маленькая группа тех, кто вряд ли сделает мне больно.       Мы с Диазом частенько захаживаем на кухню, где царит волшебная атмосфера с тех пор, как там обосновался Ганс. Я обычно что-нибудь грызу: морковку, яблоко, листики салата – всё вкусно из рук нашего шеф-повара. А он говорит с моим личным охранником о той стране, из которой их привезли. Разговаривают о жизни там и здесь.       Однажды и услышал я кусочек их разговора. — Ты просто толерантен ко всем, вот тебе и легче здесь обосноваться, а я не могу. Это ненормально! Никогда не смогу! — Мой друг, не нужно делать таких громких заявлений! «Никогда не говори никогда». В один момент, которого ты даже не ждёшь, всё может измениться. — Шутишь, Ганс? — И что? Ты сможешь бросить своего «кролика?» – от этих слов мои уши автоматически начинают прислушиваться к их болтовне. — Он взрослеет, так что… — Ты прав, друг, взрослеет. – Повар задумчиво окидывает меня взглядом, от которого я почему-то начинаю заливаться румянцем и ёрзать попой на высоком стуле. Нервничая, подтягиваю к себе игрушку и, затолкнув в рот последний кусочек морковки, задумчиво жую. – Так значит, тебя привлекают «кролики» только пока они маленькие, а потом всё? — Ты о чём? – Диаз оторопело пялится на повара и трясёт головой, не понимая слов друга.       Ганс расплывается в улыбке: «О том, что ты ведёшь себя, как извращенец. Не отпускаешь от себя и сам ни на шаг не отходишь от своего «маленького миленького кролика». И только смотришь! Ты сам правильно заметил, что он взрослеет. А знаешь, кто вырастает из таких вот омежек? Знаешь, что им становится нужно? Кхе-кхе, как бы тебе-то сказать друг, чтобы не слишком сильно шокировать, открывая глаза? У кроликов есть одна особенность, помимо того, что ими умиляются. Они – очень любвеобильные существа. Так что не спеши уезжать, когда он подрастёт. Тогда тебе может понравиться гораздо больше проводить с ним время, чем сейчас. Или ты именно этого и боишься? От этого хочешь сбежать? Боишься, что «кролик» укатает старого прожжённого волчару? — Дебил? Кретин? Придурок? – Диаз плюясь и чертыхаясь, вылетает пулей из кухни. Ганс заходится хохотом.       Через пару-тройку секунд мой телохранитель возвращается, сдёргивает меня со стула и тянет к выходу. — Ганс, ты больной? Мне почти тридцатник (этот разговор был год назад), а ему сколько? Он – малолетка! Думай, что мелешь. И он – парень, слышишь? ПАРЕНЬ!!! – мой телохранитель не на шутку разозлился и с упорством буксира тянет меня за руку из кухни. — Как мило, что ты до сих пор обращаешь на это внимание. Но сколько это ещё будет служить твоим оправданием? Сколько ты ещё будешь прикрываться этой отговоркой, а? – и он снова смеётся, аж пополам сгибается.       Разговор окончился тем, что мы все трое красные. Ганс – от смеха, Диаз – от злости, я – сам не знаю отчего. С тех пор повар частенько называет моего личного охранника «извращенцем». А ещё через несколько месяцев и начались эти «срывы» у Диаза. Вот только не знаю, это как-то связанно или нет? Может он о чём-то думает? Вот только о чём?

♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂

— Чем обязан лицезреть твою физию, мой друг? – Диаз скрещивает руки на груди и исподлобья смотрит на пришедшего повара. — Ваше Величество пожелал общения с собственным сыном. Во дворце уже почти переполох оттого, что слуги с ног сбились, разыскивая, куда мог запропаститься принц. Ваше Высочество не обнаружен в своих покоях. Услыхав об этом, я отчего-то сразу подумал о твоей скромной обители, мой друг. Возможно потому, что уже не единожды был удостоен чести лицезреть, как спозаранку наследник престола выскальзывал из твоей «монашеской кельи», а ты его провожал к палатам? Но сегодня вы чего-то припозднились. – Ганс усаживается на кровать подле меня и кладёт свою руку мне на плечо. – Вот я и явился посмотреть, не съел ли этот волк в овечьей шкуре нашего маленького кролика? – он прикасается к лапке игрушки и пробует потянуть её на себя, но я не пускаю.       Прижимаю Кролю к своей груди и утыкаюсь в него носом. Игрушка хоть и постиранная, но после ночи, проведённой с нами, под одним одеялом, пахнет нами обоими. Это успокаивает. — Спасибо, что навестил. Мы поторопимся. Благодарю. – Мой телохранитель кивает в сторону двери, дескать: засиделся, пора и честь знать. — Мешаю, да? Хочешь и дальше, наедине, получать удовольствие с нашим принцем? — Да. Проваливай уже. – Диаз подскакивает и, схватив Ганса крепко за плечо, пытается вытолкать за дверь. — Да??? – повар округляет глаза, упирается в дверной проём и с усмешкой интересуется. – И какое именно удовольствие получаешь?       Диаз поднатуживается, чтобы спихнуть с места повара. Тот одного роста с моим телохранителем, но весу гораздо большего. — Так какое это удовольствие, а?       Диаз кряхтя, шипит: «Оральное… тьфу, блин! Моральное, слышишь? МОРАЛЬНОЕ!!!» — У-у-у, мой друг, как у тебя всё запущенно. Такие оговорки, прям по Фрейду! – и Ганс снова заливается весёлым смехом позволяя, наконец, вытолкнуть себя за дверь. Диаз её захлопывает, крепко зажмуривается, прислонившись лбом к косяку. — Прости, Милли. Сейчас, этот, блин, уйдёт, и сразу отведу тебя к королю. Заодно и объясню, почему ты сразу по его зову не явился. — Угу, – смотрю на его поникшую спину и с ужасом понимаю, что хочу к ней прижаться. Но этого делать категорически нельзя, я это прекрасно понимаю. Ему же станет неприятно, так?       Поэтому мне ничего не остаётся, как крепче прижать к себе Кролю, уткнуться в него носом и вдыхать запах. Дышать Диазом!