«Гарем для Омеги»

      Сквозь сон прорываются неясные голоса. Просыпаться не спешу. Прислушиваюсь. Притворяюсь спящим: дышу равномерно, но глаза чуть-чуть приоткрываю и смотрю сквозь ресницы. Чувствую, что Диаз так и продолжает находиться рядом, только моя голова переместилась на изгиб его бедра. В комнате напротив кровати стоит мой папа – король. — Ваше Величество, позвольте сегодняшнее запланированное «мероприятие» отменить? Вашему сыну необходимо отдохнуть, а не «исполнять свой супружеский долг». — Я уже давно распорядился, чтобы сегодня Миллиорна не тревожили. Не беспокойся. — Почему с ним такое случается, почему эти уроды трогают его? – мой телохранитель задаёт вопрос с едва сдерживаемой злостью в голосе. А уже тише, себе под нос шепчет. – Почему каждому нужно осквернить такого чистого ребёнка? — Эх. На его долю выпала тяжкая ноша – он расплачивается за род, за его многие поколения, – присаживается на краешек ложа, – слишком часто люди вмешивались в замыслы природы, в её баланс. — Я не совсем понимаю, Ваше Величество. — Престол передавался альфам. Едва становилось известно, что рождён будет омега, плод сразу умерщвлялся. Допустить на трон такого не осмеливался никто. Но за несколько веков, когда люди сами производили отбор и решали: кто достоин, появиться на свет, а кому – не суждено, в крови рода скапливалось что-то чисто омежье. Нерастраченная сущность, если можно так выразиться. Вся нежность, ласка, уступчивость, чувственность, привлекательность, доверчивость и остальное, что присуще омегам, и должно было проявляться постепенно, по чуть-чуть, скопилось в крови и нашло выход. «Дорвалось», когда отец Миллиорна заявил, что ему плевать, кем будет его малыш, потому что будет любить любого. И та часть, которая веками должна была разбавляться другой кровью так же, как и часть крови, отвечающая за альф, оставалась нетронутой, концентрированной. А потом ухнула в Милли. Знаешь, младенцы пахнут молочком. У моего сына запах топленого молока не ушёл, он стал его ароматом. Навсегда сохранив в нём что-то по-детски наивное, чистое, но оттого не менее соблазнительное для других людей. Он привлекает к себе людей, манит… — Знаю. Вот только он их боится, не подпускает к себе. — Именно. А есть люди, которые чувствуют страх, у них возникает желание запугать ещё больше, сделать больно. Они упиваются страхом того, кто слабее. Миллиорн должен понять, что не все люди плохие, есть много хороших, которые не будут желать ему худого. Научиться доверять, завести друзей, как было раньше. — Только вот встречаются ему на пути одни твари, которые: либо насилуют, либо угрожают. — Я верю, что всё изменится. Хорошо, что у него есть ты, Диаз. Ты всегда сможешь защитить моего мальчика, – папа осторожно проводит рукой по моей ноге боясь разбудить. С трудом сдерживаюсь, чтобы не дёрнуться. Я – сплю! — Да, есть, – мой охранник произносит это слишком задумчиво. Слишком! — Диаз, до меня… кхм… скажем так, дошли слухи, что ты узнавал насчёт одного корабля. – Не могу ничего с собой поделать и напрягаюсь. Что? Он уже ищет нужный корабль? – Ты собираешься покинуть нас? Или просто так интересовался, для ознакомления? — Ваше Величество, не хочу показаться грубым и неблагодарным. Вы сделали очень многое для того, чтобы моя жизнь стала лучше, чем до встречи с Вами. Мне позволено много того, что обычному рабу и не снилось. Но разрешите мне напомнить Вам, что мне была обещана свобода. — Я это прекрасно помню. Но мне казалось, что за это время ты мог изменить свой выбор. Диаз, ты всё же хочешь уехать? — Я обещал вашему сыну, что буду рядом, но многое меняется. — И что конкретно ты имеешь в виду? То, что Миллиорн теперь связан узами или что-то ещё? – мне кажется или в папином голосе слышится улыбка? Рассматривать не рискну, а то обнаружат, что я подслушиваю. У-уу, какой я бессовестный. — Я волнуюсь за вашего сына, как за… В общем, для него это всё очень тяжело, но думаю, Вы и так это знаете ничуть не хуже меня. Вы отдали мне под защиту, как Вы тогда сказали «самое ценное, что у Вас есть», я переживал насчёт этих… альф. — А теперь не волнуешься? – нет, определённо папа улыбается, мне этого даже видеть не нужно, я это чувствую. — Волнуюсь. Но эти альфы, которых Вы выбрали, они, – мой телохранитель помолчал, обдумывая дальнейшие свои слова, – кажется, они хорошие ребята. По крайней мере, когда стало известно, что Миллиорн пропал из покоев, все трое сразу же отправились на его поиски. Никто не предлагал перепоручить розыск страже. Мы на ходу координировали свои действия – кто куда отправится, чтобы охватить всю территорию. — То есть, ты готов передать защиту Милли им?       В комнате повисает тишина. Я забываю о своей обязанности равномерно сопеть, чтобы поддерживать видимость сна. Задержав дыхание, ожидаю его ответа. На меня похоже никто внимания не обращает.       Ощущаю, что мой телохранитель пошевелился, должно быть передёрнул плечами: «А что ещё мне остаётся?» — Если ты спрашиваешь о существующих вариантах, то… — Нет. Простите, Ваше Величество! – начинаю усиленно сопеть. Почему он настолько упёртый? Почему так хочет вернуться туда? Домой? А разве прожив здесь двенадцать лет – это не его дом? Почему, ну почему он не может принять наш образ жизни, то, как у нас здесь всё происходит? — Я сомневаюсь, что ты хочешь сбежать из-за того, что появился кто-то, кто может взять на себя твои обязанности. Диаз, а может, ты бежишь из-за изменений, которые происходят в Миллиорне? — Чёртова поварёшка! Вот от кого до Вас «дошли слухи?» – от слов моего телохранителя папа смеётся, но спешно прикрывает рот ладонью, вспомнив, что может меня разбудить. – Ему бы лучше заниматься своими сковородками, а не распускать сплетни. Представляю, что он там наплёл. Уверяю Вас, ничего такого нет, то, что наплёл Ганс – ложь. И я не убегаю, а возвращаюсь домой. — Так это точно никак не связанно с взрослением Милли? Знаешь, даже я вижу, что его тело меняется: исчезает подростковая угловатость, бёдра приобретают плавные изгибы, раньше абсолютно плоские ягодицы, сейчас… — Да как Вы можете? – Диаз резко садится, но убрать мою голову со своей ноги не решается. – Это Ваш сын! А ощущение, что я на рынке и покупаю… корову.… К чему весь этот разговор? — Хочу понять, не бежишь ли ты от Милли, от самого себя? От того, что может случиться, ведь мой мальчик взрослеет. Скоро начнутся течки. — «Взрослеет?» Это естественно. Тело меняется? Возможно, Вы и правы, но внутри он остаётся всё тем же ребёнком. Ребёнком!! А о том, на что Вы так «прозрачно» намекаете, когда говорите, что «я бегу от того, что может случиться» – ничего не случится, это невозможно! Мне тридцать. ТРИДЦАТЬ! А ему сколько, шестнадцать? — Почти семнадцать. Через шесть месяцев. – От папиных слов Диаз заходится смехом, не заботясь, разбудит меня или нет. — Простите, конечно, но это какой-то бред! К чему нам с Вами это обсуждать? Мало того, что я раб, так ещё и такая разница в возрасте! — Тебя только это останавливает? Разница в возрасте? И статусе? – в папином голосе больше не слышно улыбки, он абсолютно серьёзен. — О, Господи! – мой телохранитель уже шипит и потирает виски пальцами. По-моему, он будет оказывать меньше уважения папе, чем в начале разговора и ему плевать на последствия, он уже готов к ним. – Что Вы несёте?? Он – ребёнок. РЕБЁНОК!!! — Да. Но он – НЕ ТВОЙ ребёнок! Возможно, так и было раньше, ты видел в нём только ребёнка. Но допускаю, что с некоторых пор ты всё-таки стал видеть в нём не только дитя, но и… кого-то ещё! — Прошу, давайте прекратим этот разговор. Не нужно его продолжать. Вы ошибаетесь, – голос у Диаза дрожит, – я вижу в нём только ребёнка, только так, не может быть ничего больше, это невозможно. — Почему? – я слышу в папином шёпоте теплоту. — Потому что Вы правы, что Милли, не мой ребёнок, но когда я смотрю на него, то вспоминаю о своём.       Я цепенею! Что? У Диаза есть ребёнок? Кто-то родил ему ребёночка?

♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂

      Разве можно не любить человека заочно: ни разу не видев, ни слышав? Оказывается, да, можно. Появляется какая-то антипатия, неприязнь и ещё что-то ворочается внутри меня, заползая глубже, ощеривается. Моему телохранителю кто-то родил ребёнка, его продолжение! Какой-то омега, какой-то счастливчик, кто-то, о ком он столько времени помнит и хочет к нему вернуться? Стоп, нет. Если это случилось не в нашей стране, то – это сделала девушка? Он же говорил, что там нет омег, так? Почему мне неприятна сама мысль об этом? От чего так отдаёт болью? Хотя с другой стороны я полностью уверен, если бы мой охранник познакомил меня со своим ребёнком, я бы смог с ним подружиться, он бы мне понравился, по-другому просто невозможно. — Диаз, у тебя есть ребёнок? – кажется, папа тоже очень удивлён. Никто не знал, что у него есть дети, он никогда об этом не говорил. — Сын. — Он остался в той твоей жизни? — Да, – мне неприятно слышать такой голос моего телохранителя: сухой, безэмоциональный. Он расстроен, что из него это практически «вырвали». — Сколько ему? – папа смотрит куда-то в сторону и о чём-то задумывается. — Четырнадцать. Он на два года младше Милли. — Подожди, это получается, что… – пока папа только пробует подсчитать, я уже произвёл все необходимые мне расчёты. Быстро? Возможно. Но эта тема меня очень интересует и волнует. — Мне было шестнадцать, столько же, сколько и Миллиорну, когда мой сын появился на свет. Знаете, меня удивляет, когда слышу, как Милли говорит о детях. Он в чём-то ещё ребёнок, но что касается того, чтобы стать родителем – он готов, рассуждает более здраво, чем я в его годы. — Хе… Он – омега. Это заложено в нас природой. С детства готовы к тому, что придётся рожать. — Да… Омега… – Диаз перевёл дыхание и решил продолжить, хотя папа больше не задавал вопросов. Но может за столько лет он и сам чувствовал потребность высказаться, поговорить с кем-то? Если так, то я рад, что он выбрал для этих целей моего папу. – Я был сыном обеспеченных родителей. В голове были только развлечения, понты перед друзьями, которые, как потом выяснилось, «дружили» со мной из-за денег моих родителей. В то время я и не задумывался, что все наши походы в клубы на всю ночь, вечеринки проходят на деньги, которые я щедрой рукой разбрасывал. Меня не волновал вопрос, откуда берутся деньги на моей кредитной карте. И нет ничего удивительного, что одна молодая особа решила «подцепить» богатого мальчика и женить его на себе. А уж если бы я умер от очередных возлияний, то осчастливил бы молодую вдовушку. Девушка была на два года старше меня, клялась в любви, а после, как часто случается, наступила «нежелательная» беременность. Но нежелательная она была только для меня. Да если честно, плевать было на ребёнка, я не ощущал себя будущим родителем. Ну, какой из меня отец? Я школу ещё тогда не закончил. Но мои родители приняли решение не отказываться от своего внука из-за дебила, малолетнего отца. Нас расписали. Но в моей жизни это ровным счётом ничего не изменило, кроме того, что появилась очередная законная дата попраздновать. А через четыре месяца после свадьбы мои родители погибли. Крушение самолёта. Бизнес стал разваливаться на части, потому что я ничего в нём не соображал, а когда отец предлагал мне «вливаться» я лишь отмахивался, мол, «ещё успею, к чему торопиться, пока молодой надо гулять». Партнёры отца и конкуренты, видя, что я погружаюсь на самое дно, стали раздирать дело всей жизни моих родителей на части. Но надо признать, что выкупая акции компаний, они заплатили щедро, в дань уважения отцу. А потом мне принесли бумаги на развод. — Почему она так поступила? Она же носила твоего ребёнка? — Будучи на девятом месяце беременности она познакомилась с мужчиной, который был на много лет её старше. Он предложил обеспечить достойную жизнь ей и ребёнку. У него не могло быть своих детей. Поэтому его условием было то, что он желал воспитывать этого ребёнка, как своего, а для этого, я не должен был больше никогда появляться в её жизни и жизни ребёнка. Я подписал все бумаги, какие требовалось. В то время я не понимал, как буду жить сам, куда ещё было думать о ребёнке? Год прошёл как в тумане. Я скатился вниз, на дно. Через год, после смерти родителей я отправился на их могилы. Там между двумя полусгнившими крестами сидел маленький котёнок. Моросил дождь, а мне стало до безумия стыдно, что я даже не подумал о том, что их могилы надо привести в порядок, заказать памятники. Это было единственное, что я мог ещё для них сделать. Тогда я подхватил этот дрожащий маленький облезлый комочек и убежал с кладбища. Я бежал от позора, который меня затапливал. А ещё вспомнились слова мамы, что когда их с отцом не станет, ребёнок будет единственным близким, родным мне человеком. — И что ты сделал? – папа остаётся спокоен, а я украдкой вытираю слёзы. Это не может быть правдой, разве это про Диаза, про моего смелого, благородного, готового пожертвовать своими желаниями ради другого, Диаза? — Следующий год я развил бешеную активность. Делал то, что не удосужился сделать за предыдущие семнадцать лет своей жизни. Я искал своего сына, город достаточно большой, а девушка переехала. Но и показаться на глаза ребёнку я не мог таким, каким был тогда. Нашёл подработку, закончил вечернюю школу, чтобы получить аттестат, который так и не получил раньше. Поступил в университет, стал посещать курсы самообороны. Первые полученные деньги потратил на могилы родителей и лечение Совы. Так я назвал найденного котёнка. Сова сокращение от – Совесть. Когда моему сыну исполнилось два года, а мне стукнуло восемнадцать, я, наконец-то, его нашёл. Точнее, выяснил в какой детский сад он ходит. В тот день я шёл, чтобы увидеть его, возможно познакомиться. Купил ему игрушку…       Замираю, вижу, как папины брови поднимаются вверх: «Это та игрушка, с которой носится Милли?» — Да. Я выбрал её для своего ребёнка. Но так и не дошёл к нему. Меня выкрали и… продали в рабство. Привезли в Вашу страну. Если бы мне кто-то рассказал, что такое бывает, я бы не поверил. — Так ты никогда… — Да. Я никогда не видел своего сына, не разговаривал с ним, не обнимал. Но проведя десять лет в рабстве, я понял, что ужасно хочу, чтобы у меня были дети. Это единственное, ради чего стоит жить, бороться, держаться и стремиться вперёд. Я миллион раз пожалел, что отказался от своего ребёнка. А потом, когда захотел быть с ним, меня не пускали. Несколько раз я сталкивался со своей бывшей в городе и умолял познакомить с сыном, но… мне было отказано. В достаточно резкой и грубой форме. — Понимаю. Ты созрел для того, чтобы быть отцом только к восемнадцати, а она посчитала, что это слишком поздно. Возможно, она рассчитывала, что после смерти своих родителей ты сам встанешь «у руля». Но в своём плане она не учла, что каждому человеку нужно различное время, дабы пережить и смириться с горем. — Ваше Величество, не подумайте, я её ни в чём не виню. Я только хочу общаться со своим ребёнком, иметь возможность обнять родного мне человека. — Диаз, мальчику четырнадцать! Ему сейчас столько же, сколько было Милли, когда его… – папа замолкает, а я сглатываю, вспоминая, что со мной приключилось тогда. Смогу ли я это когда-нибудь забыть? – Допустим, ты встретишься с ним. Он, естественно, поинтересуется, а где ты собственно был всю его жизнь? Ты расскажешь, но сомневаюсь, что он тебе поверит, сомневаюсь, что в такое, хоть кто-то поверит. Насколько я понимаю, своим отцом он считает другого человека, который неплохо к нему относится, обеспечивает, растит, как свою плоть и кровь? — Да, но… Я понимаю, что опять поступаю, как эгоист, что собираюсь разрушить устоявшийся спокойный мир своего ребёнка, своим внезапным появлением. Но куда мне прикажете деть те чувства, которые меня переполняют? Меня затапливает отцовской любовью, которая требует выхода. Я задыхаюсь. Мне снится, как я баюкаю на руках младенца, как играю с ребёнком лет пяти, как помогаю учить уроки подростку. Я схожу с ума каждую ночь. Только… – Диаз замолчал, обрывая себя на полуслове. — Что? Только, что? — Когда Миллиорн засыпает рядом, сны отступают. Нет никаких изматывающих сновидений, – эти слова, произнесённые полушёпотом, заставляют моё сердце пуститься вскачь. Диаз осторожно прикасается к моим волосам и начинает гладить. Его пальцы пробегаются по прядям, которые привычным жестом заправляют за ухо, касаются шеи, задержавшись там, на секунду дольше, исчезают.       Папа задумчиво произносит, глядя на моего телохранителя: «А ты никогда не думал о том, чтобы создать семью? Ты молод, были бы ещё детишки». — Вероятно, это был бы самый лучший и правильный выход. Я думал об этом. — Раз думал, тогда ты понимаешь, для этого совсем не обязательно уезжать?       Диаз грустно смеётся: «Обязательно!» — Да пойми же ты, дурак, – папа всплескивает руками, – никто ничего не знает о том, что происходит с теми, кто решил вернуться. Ты – бета, но и у них бывают дети. — Спасибо. Милли, что-то такое уже упоминал, – чувствую, как мой телохранитель содрогается от этого воспоминания. — Может быть, будет сложнее с детьми, но думаю шансов у тебя больше, ты же таким не родился. Неужели ты готов променять всё, что у тебя есть сейчас, семью, которую спокойно можно обрести и здесь, на призрачную надежду, мечту, что твой сын примет тебя с распростёртыми объятиями? Или полагаешь, там легче создать новую семью? — Дело не только в этом. Здесь всё чуждое моему пониманию: альфы, омеги, течки, гон, запахи, узы… Я не смогу принять эту жизнь, всё это! — Сможешь, – по папиному лицу пробегает мечтательная улыбочка. – Ты не позволяешь себе принять это. — Извините, Ваше Величество, но Вам никогда не понять того, о чём я толкую.       Из мечтательной, папина улыбка превращается в довольную: «О! Как раз я понимаю тебя гораздо лучше, чем ты можешь себе вообразить!»

♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂

      Что-что??? Что мой папа только что сказал? Это как? Как такое возможно? Он – наш король! Такой же блондин с голубыми глазами, как и я, как и большая часть населения. Он оттуда, откуда и Диаз? — Простите… Как такое возможно? – мой телохранитель шокирован, как и я.       Папа вздыхает, умащивается поудобней на кровати, вытянув ноги, поднимает глаза к потолку и, кажется, вспоминает дела давно минувших дней. — Хоть из-за внешности многие принимают меня за коренного жителя, но это не так, далеко не так. Вспоминать и рассказывать о своей жизни до того, как я стал: сперва пленником, а затем рабом, не считаю нужным. Был только, пожалуй, один факт моей биографии, который сыграл важную роль здесь. Слышал, что ты, Диаз, не слишком толерантен, – он посмеивается и обращает на моего телохранителя взгляд с озорными огоньками. Диаз смущённо кашляет. М-да-мс, получается весь дворец слушает его длинные монологи, когда эмоции у моего всегда спокойного охранника зашкаливают? – У меня был сексуальный контакт с парнем до того, как я попал сюда. И почему-то мне кажется, именно благодаря этому я жив. — Я прошу меня простить, Ваше Величество. Вы были в роли кого, при том контакте? — Омеги. – Папа благодарно кивает за такую тактичную постановку вопроса, губы расплываются в улыбке. Да, на удивление, Диаз корректно всё это сформулировал. Я до сих пор вспоминаю это его «трахаться». Уж извините, я впечатлительный, а это слово поразило мою фантазию. – Когда работорговцы поняли, что я – омега, было решено продавать немедля на ближайшем рынке рабов. Вряд ли я пережил бы течку, как и большинство тех, кто становится омегами. Там меня и приметил наследный принц, отец Миллиорна. Для него как раз собирался гарем и он был не в восторге от того, что происходило во дворце. Это был его протест, бунт, чтобы за него никто не смел, решать его судьбу. Когда он с прогулки вернулся со мной, его пробовали отговорить от такого безрассудства, уверяли, что сроку жизни мне до первой течки. Но он, как настоящий альфа и будущий король, добился своего. Мне дали шанс: пережив первую течку и не повредившись рассудком, я смогу войти в гарем принца. Вот только этим отец Милли отсрочил свою церемонию, ведь никто не мог с уверенностью сообщить, когда у меня будет первая течка. Не знаю, что он во мне нашёл, что разглядел, но все дни мы проводили вместе. Ничего этакого: гуляли, он рассказывал о своей стране, обычаях, традициях, иногда было даже весело. В те дни я всеми мыслями был далеко, размышлял: как мне выбраться отсюда и вернуться домой. Если бы я стал супругом принца, то смог бы перемещаться более свободно, авось появилась бы возможность сбежать? — Значит, Вы тоже хотели вернуться? Тогда почему этого не сделали? Привязались к принцу, влюбились? — Не совсем. Я начинал испытывать симпатию к парню, который проводил со мной все дни напролёт, но это была дружба с моей стороны. А вот с его стороны всё становилось намного серьёзней, я это видел, а позже он мне об этом стал говорить. А ещё в нём появился страх, что я могу действительно не пережить, не вынести течку. Мне же было на всё это наплевать. Если я не мог вернуться домой, то смерть – это тоже был выход, запасной, так сказать. А потом настал тот день, вот только альфы не оказалось рядом. Он с отцом был где-то за пределами города. Я чувствовал, как умираю. К счастью кто-то из слуг смог отыскать принца. Стоило его испуганному лицу появиться перед моим застланным пеленой желания взглядом, как стало легче. А уж когда он взял меня, сделав своим, я понял, что буду жить. Пришло неимоверное спокойствие и уверенность в этом. — Ваше Величество, прошу Вас! – мне и смотреть не надо, знаю, что Диаз морщится от подробностей. — Я выжил. Стал одним омегой из гарема. — Вы были благодарны, что он спас Вас, помог выжить? Или полюбили? Поэтому решили остаться? — Сначала, ты прав, была благодарность. Когда нас связали узами, пришла влюблённость, которая переросла в любовь, пройдя через жгучую ревность, потому что он обязан был покрывать ещё двух омег. В свой восемнадцатый день рождения мой любимый выбрал остаться только со мной, одним, до конца своих дней. Я был счастлив, но… Даже тогда, если бы мне предложили отправиться домой, я бы быстрее всего выбрал – дом! Я хотел вернуться. Вот только больше ничего не делал для этого, доверившись судьбе. Как бы она распорядилась, так бы и было. — Но Вы всё равно хотели вернуться? Тогда что Вас переубедило? Что изменило Ваше мнение? Я правильно понимаю, что сейчас даже посади Вас на корабль, Вы бы сошли с него, оставшись здесь? — Ты абсолютно прав. – Папа хитро прищуривается. – Когда мне сказали, что я забеременел – это был шок и испуг. Я не имел не малейшего понятия: как парень может выносить и родить ребёнка? А потом ко мне пришло осознание, я бы даже сказал озарение! Там, откуда мы с тобой, гетеросексуальные пары – это венец развития человека. Мы прошли путь от каких-то там клеточек, до шимпанзе, а после был человек, которому сказали: «плодиться и размножаться». Вот только больше развития нет, а иногда начинается даже деградация личности, общества. Гомосексуалисты, которых у нас ещё не всегда и не везде принимают, – вот где припрятан сюрприз от природы, вот где дальнейшее развитие. Альфы, омеги – это следующая ступень эволюции наших геев, которых гнобят, что: с них нет толку, что планета из-за них вымрет. Это помогло мне выносить, продержаться всю беременность. Я чувствовал в себе жизнь. В «твоей» стране, я бы не смог этого сделать. Ты спрашиваешь, в какой момент я перестал хотеть вернуться? В тот, когда мне на руки дали моего Милли! Он был МОЙ! Моё личное чудо, которого бы не было, отправься я домой. Хотя, то место, из которого меня привезли, я больше не воспринимал и не воспринимаю как дом. Мой дом отныне и навсегда там, где мой сын! Ради него, я остался, чтобы он жил там, где для него лучше. А узнав, что он – омега, я только убедился в правильности своего выбора. Нельзя было лишать Миллиорна такой чудесной возможности, которая нежданно-негаданно появилась у меня – в будущем стать папой, самому родив дитя. Понимаешь? Разве мог я желать возвращения? Я принял эту жизнь и не пожалел. Взять на руки своё дитя – это величайшее блаженство. С этим чувством ничто не сравниться. — Вот видите! Я тоже хочу обнять своего ребёнка! — Диаз, когда умер мой супруг, мы с сыном остались вдвоём. Когда с ним произошёл тот случай… Когда с ним совершили такое! Увидев тогда его в тронном зале, я пожалел, что дожил до этого дня. Лучше бы мне причиняли боль ежедневно, ежечасно, лишь бы стереть те минуты, часы из жизни моего сына. Видеть его таким, каким он стал, это разрывало душу на части каждый раз. Он молчал, не ел, я больше и не надеялся когда-нибудь услышать его звонкий счастливый смех. Перед глазами стояла картинка: как он стоит в тронном зале, изнасилованный, и не может посмотреть мне в глаза. А самое страшное, что я даже не знаю, могу ли я прикоснуться к нему, чтобы утешить, или это также пропало, как и смех, навсегда? Могу ли я прикоснуться к своему мальчику? Но там, я всё-таки смог разглядеть лучик надежды в той темноте, которая сгустилась вокруг, как только сообщили, что произошло с моим сыном. Он цеплялся за тебя и за игрушку – это всё, что я видел. — Значит, Вы уже тогда не планировали меня отпускать? — Диаз, я не могу запретить тебе отправиться туда, куда ты хочешь. Ты вернул мне Миллиорна! Я просто допустил, что твоё дальнейшее пребывание рядом с моим сыном, может благотворно на него повлиять. Ваше общение лечило его. Однажды мне слуги доложили, что Милли стал выходить из своих покоев и уходить во внутренний двор к королевскому саду. Я пошёл посмотреть. Когда подходил, то застыл, как вкопанный. Я услышал то, что не надеялся уже услышать никогда – смех Милли. Он быстро оборвался, но звучал так искренне, живо, ярко, как лучик жизни. Когда увидел Вас, то, как общаетесь, я понял, что ты не обидишь моего сына. Вот тогда и сделал тебя его телохранителем. Прости, но наблюдая, каким Миллиорн становится рядом с тобой, моё родительское сердце пело. Насчёт альф, я постарался выбрать, на мой взгляд, менее проблемных. Поговорив с каждым, я понял, что у них есть причины быть здесь, им важно удержаться тут. А это ведёт к тому, что обижать Милли им крайне невыгодно, он гарантия того, что они останутся здесь. Хоть они и не пожелали до конца раскрывать мне свои причины, но у меня на этот счёт есть свои мысли, а ещё я полагался на тебя, на то, что в случае чего, ты не позволишь им причинить боль моему сыну. — Это всё конечно хорошо, но… — Диаз, я не буду говорить тебе: остаться или нет. Это должен быть только твой выбор. Просто, если надумаешь что-то, сообщи Миллиорну, хорошо? Не исчезай не попрощавшись. Я знаю своего сына. Если ты не скажешь ему чётко о принятом тобой решении, он будет ждать тебя, твоего возвращения. Прошу, обдумай всё ещё раз! Будь честен сам с собой. Разберись, ради чего тебе уезжать, или из-за чего? Действительно в этом есть острая необходимость? Ты не можешь, принять наш образ жизни или не хочешь? Возможно, есть что-то, ради чего ты готов остаться? Обдумай всё, ладно? – папа встаёт и, подойдя к дверям, оборачивается. – До завтра Милли свободен. Можете отдыхать.       Слушая всё это, особенно последнюю часть, когда говорил папа, я признаюсь, многого не понял, а иногда мыслями уплывал к тому, что узнал о Диазе. А теперь в сон клонит по-настоящему, даже притворяться не надо.

♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂ ♂

      Стою перед дверью и снова дрожу, вот только теперь есть существенное отличие от первого раза – Диаз стоит рядом. Слуги готовили меня к сегодняшней ночи, начиная с самого обеда. Кошмар! Кто сегодня будет? Нет, будут-то в комнате они все, но вот с кем я сегодня… — Готов? – Диаз тоже взволнован. — Угу. Пошли. – Он открывает дверь, заходит первым, я следом.       Это что? На лице моего телохранителя тоже недоумение. На кровати в ожидании меня сидят: Джуд и Акира! — А мы решили, что слишком сложно выбрать, кто пойдёт первым: я или Аки. Ты же поддержишь, если сегодня мы побудем с тобой вдвоём? – Джуд сверкнул в мою сторону хитрыми глазами. Мне определённо не нравится, что он в таком «радужном» настроении. А вот теперь ещё и страшно. Что он задумал? На его губах снова эта пошленькая, предвкушающая улыбочка.