Звукозапись любви

Огромный зал Центрального Концертного комплекса Магнолии был забит под завязку. И немудрено — сегодня здесь выступала одна из самых красивых пар шоу-бизнеса, а по непроверенным слухам, это был их последний совместный концерт. Все песни шли на ура. Два с половиной часа пролетели незаметно. И вот — последняя песня. Зал взорвался аплодисментами. Но музыканты почему-то не спешили покидать сцену. Зрители замерли. Свет на минуту погас, а потом высветил двух человек, стоящих по разные стороны площадки. Первым заговорил Эвклиф: — Ну, что, друзья? Надеюсь, вам понравилось наше выступление? — зал снова взорвался бурей оваций. Дождавшись, пока аплодисменты стихнут, Стинг продолжил: — А у нас для вас есть сюрприз. Эта песня не заявлена в программе и была написана всего лишь за день до этого концерта, так что вы будете первыми, кто её услышит! На большом плазменном экране появилась домашняя съемка Эвклифа, который что-то писал мелом на асфальте. Зазвучала нежная фортепианная музыка, и «тигрёнок» запел, смотря только в глаза своей девушки, что стояла на другом конце сцены:

Нарисую мелом, напишу: «I love you». Два сценария одной судьбы, Разный взгляд и цвет одной игры. Напишу о том, что ты ушла, Но вернулась вскоре навсегда. Ты же рисовала на открытках Двери для меня, что впредь закрыты.

Осторожно двигаясь вперёд, словно он шёл по канату, а не по сцене, парень подходил к девушке, ни на секунду не отводя взгляд. На экране, красиво сменяя друг друга, стали демонстрироваться те самые фотографии, из-за которых они теперь вынуждены работать в разных местах… Люси еле сдерживала слезы, когда Эвклиф запел припев:

Не пиши «The end», я придумаю Happy end. Поверну всё так, чтоб два сердца вновь бились в такт. Всё ведь как в кино, разреши лишь доснять его. Не пиши «The end», я придумаю Happy end.

А потом медленно, словно боясь, протянула руку ему навстречу и запела сама:

Ты же знаешь, всё исправить можно, Зачеркнуть, переписать обложку, Переснять все сцены, монологи, Из сюжетов вычеркнуть так много… Декорации сменить на осень, О локациях никто не спросит. Разреши мне сделать это тайно, Чтоб всё получилось, как случайно.

Пара настолько гармонично смотрелась на сцене, настолько органично, как будто были вместе с самого начала своей жизни. Они словно признавались друг другу в чём-то этой песней. Говорили её словами, говорили глазами, переплетёнными руками. Прислоненными друг к другу головами… И потому, когда отзвучал совместный припев, никто в зале не удивился, что блондины целуются прямо на сцене под прицелом сотен глаз и фотокамер. Присутствующий же на этом концерте продюсер лишь зло сжимал кулаки… Ибо ничего другого сейчас ему не оставалось. Но он поклялся себе, что их гастроли больше не совпадут ни по городам, ни по графикам. А потом им не дали времени, чтобы даже просто попрощаться. Два такси от концертного зала. Одно в аэропорт, другое на вокзал. В панике последний раз ухватиться за уже успевшие стать такими родными руки. Провести последний раз рукой по шелковистым золотым волосам, посмотреть в полные слёз карие глаза. И прошептать: — Не плачь, милая. Вот увидишь, всё образуется. Просто верь, — и натолкнуться на злой взгляд продюсера, но не отступить, а лишь крепче прижать к себе девушку. Как последний раз в жизни. Ей будет сложнее. И разъехаться, уже в горьком одиночестве переживая долгие дни, месяцы ожидания. Тратить деньги на телефонные разговоры. На букеты белых лилий, которые неизменно приносили ей после каждого концерта с запиской из двух слов: «Твой тигр». И жить надеждой на встречу, хоть мимолетную, в аэропорту, но лишь бы увидеть родные глаза и услышать заветное: «Я скучаю…» Люси всеми силами старалась избегать общения с Дреером. Она снова стала той испуганной девчонкой, которую Лекс впервые привёл в студию. Лишь на сцене ей удавалось забыться; она словно раскрывалась, распускалась, как бутон лилии. Песни, которые исполняла (и писала) певица были полны чувств, искренности, любви. И это не могло не привлекать всё новых и новых почитателей её таланта. А вынужденная разлука с любимым и успешное распускание ушлым продюсером слухов об их расставании только добавляло интриги: что же всё-таки происходит в отношениях этой пары? Ещё больше шуму наделало одно выступление, когда удалось, незаметно от продюсера, устроить видеосвязь со Стингом. Сначала под аккомпанемент нежного девичьего голоса, как и на их последнем совместном концерте, на экране сцены снова мелькали их совместные фото.

Ночь, шёпот, сонный город, Окна настежь, лунный обломок, Дым, кофе, горечь в горле, Любовь, тоска, сердце с кровью. Звонки-слёзы, шипы-розы, Песок-часы, мечты-звёзды, Земля-воздух, люди-вечность, Я-ты и знак бесконечность.

А со второго куплета на экран вывели Эвклифа, который также, стоя на сцене, пел эту песню. Два голоса слились в один. И пусть связь была не идеальна, пусть были помехи и рябь экрана — всё это было не важно. Гораздо важнее были чувства, что тонким флёром окутывали эту пару. Они словно растворялись в голосе друг друга.

Боже, что же ты наделала? Страданием несбыточной мечты дышу. И в целом мире без тебя мне тесно так, Не отпускай ладонь мою, прошу. Боже, что же ты наделала? Теперь и я не я и ты не ты. Дома ансамблем острых спиц проткнули небо. Прошу тебя, не уходи.

И последним жестом протянутые навстречу друг другу руки, что касались экрана в надежде через него передать тепло чувств. И озверевшее лицо Дреера, который сейчас, как никогда, оправдывал своё прозвище — Громовержец. Они нарушили его запрет. Ну, что ж, сначала он накажет её. С Эвклифом он разберется позже. Как только выступление закончилось и певица ушла к себе в гримёрку, мужчина пошёл за ней. Стучать не стал — не барыня, пинком открыл дверь и с удовольствием отметил, как вздрогнула девушка, резко обернувшись к незваному гостю. — Развлекаетесь? — Дреер и сам не узнавал свой голос — столько в нём было холоду и яда. — Думали, я не узнаю? Ошибаешься, детка, я всегда всё знаю. А чтобы в следующий раз неповадно было такие номера выделывать… — его взгляд остановился на игрушке, подаренной Стингом. Тигрёнок — единственное вещественное доказательство самого счастливого дня, напоминание о том, что синие глаза Эвклифа, его нежные руки и губы не приснились ей — всегда был с девушкой. Она брала его на все концерты — так было легче переносить вынужденную разлуку. Стинг, когда узнал об этом, лишь улыбался, жмурясь, как довольный кот на солнце: значит, это он ей дорог, ведь игрушка — всего лишь вещь. Мгновение — и тигрёнок оказался в руках Дреера. — Отдай, — тихо попросила певица. Продюсер искривил губы в усмешке и, взяв со столика нож, проткнул мягкое тельце, а потом рваными, грубыми движениями стал кромсать его на части. — На, — Дреер бросил истерзанную игрушку ей под ноги. — Это за то, что нарушили мой запрет. Видишь, что бывает за неповиновение? Запомни это, —, а потом развернулся и пошёл к выходу. Стоявшие в проёме двери люди тихо прыснули в разные стороны. Люси за всё это время не произнесла ни звука: ни когда озверевший продюсер терзал дорогую ей вещь, ни потом, когда дрожащими руками собирала разлетевшуюся по комнатке вату-наполнитель. Даже слёз не было. Только прежде живой, искрящийся взгляд пропал, сменившись на пустой и безжизненный. И движения стали механические. Безвольные. Неживые, как взгляд. Без души. Без чувств. Словно человек за секунду превратился в куклу. А будто окаменевшая концертная бригада вмиг ожила. Кто-то зашушукался, кто-то кинулся помогать девушке, шепча, что всё будет хорошо. Миражанна Штраус, певица и коллега, выступавшая с ней на этом же концерте (Дреер всё же сделал из них хоть и временный, но дуэт), наплевав на роскошное бальное платье, так же села около Хартфилии и молча помогала ей. Прибежавший на крики костюмер забрала из безвольных рук остатки игрушки и тихонько сказала, что она починит, игрушка будет, как новая… Игрушка может и будет, а что делать с истерзанным в кровь сердцем? А потом, как подарок судьбы, случайное совпадение — концерты в соседних городах. Окончание её гастрольного тура в родной Магнолии, а у него — выступление рядом, в Широцсуми. И возможность увидеться не на пять минут, а всю ночь пробыть рядом. Вместе. Вдвоём. В её квартире. В маленькой и такой уютной спальне. Как тогда. Снова смотреть в карие глаза с искорками счастья в глубине, целовать каждую частичку её тела, сойти с ума просто от ощущения тепла, что она дарила… И сорваться сразу после выступления, сев за руль своего авто. Выехать на трассу. Гнать, наплевав на дождь и плохую видимость. Выжимать педаль до отказа, чтобы хоть на миг, на одну несчастную секунду приблизить такую желанную, такую необходимую встречу… И вцепиться холодеющими пальцами в руль, пытаясь судорожно выкрутить его, до конца не веря в происходящее, отсекая гаснущим сознанием разрывающий барабанные перепонки визг тормозов и звук удара, разорвавших шелест ливня. И уже не чувствовать жарких объятий пламени, жадно пожирающего слетевшую с обрыва машину… А она всю ночь не могла уснуть. Сначала её томило ощущение чего-то радостного, волшебного, которое вдруг резко сменилось на полный упадок сил. Люси лишь под утро заснула в кресле, так и не выпустив из рук телефон, что продолжал отвечать металлическим голосом: «Аппарат абонента недоступен или находится вне зоны действия сети, пожалуйста, перезвоните позже«… А утром… утром консьержка принесла огромный букет белых лилий с запиской, в которой было лишь одно слово: «Люблю» и утреннюю газету, в которой Люси увидела короткую заметку, где сообщалось об аварии со смертельным исходом на трассе Магнолия-Широцсуми, и фотографию Эвклифа в чёрной траурной рамке со словами соболезнования…