Кровь есть жизнь

Когда распахнулись двери гостиницы Централа, и на пороге ее появился парень, задыхающийся от быстрого бега и в насквозь пропитанной водой одежде, никто из постояльцев не обратил на него особого внимания: на улице был страшный ливень, и парень, само собой, стремился добраться до спасительного крова; отсюда и его неряшливый вид, и измученное выражение лица. Только консьерж проявил заинтересованность вновь пришедшим, с заученной вежливостью обратившись к нему: — Господин Эдвард, вы как раз вовремя, — консьерж протянул Эду телефонную трубку. — Звонит ваш брат. Я уже хотел говорить, что вы еще не появлялись… Но мальчик даже не посмотрел на консьержа, как будто вовсе не расслышал его слов. Беспощадный тандем неусыпной совести и неизгладимой памяти непрестанно воспроизводили в сознании Стального алхимика совсем свежую картину ада, в котором роль демона играл он сам… Эдвард до сих пор слышал мучительный крик гомункула, оглушительным звоном раздававшийся в его ушах… — Господин Эдвард, — мальчик, словно очнувшись от оцепенения, непонимающе взглянул на звавшего его человека. — Это вас. Брат. Эдвард взял протянутую ему телефонную трубку. «Ал… Если бы я остался с ним, ничего бы не было…» — Да, Ал, — подавленно произнес мальчик. — Эд! — Альфонс говорил спешно. — Я звоню из штаба. Не могу долго говорить. Мы с мисс Шеской не управились до начала бури. Мне придется остаться здесь, пока все не утихнет. Эд? Ты слышишь? «Зачем я так торопился уйти?..» — Да… Слышу… — Ты заболел? «Чтобы узнать, что за монстр сидит во мне?..» — Да… То есть, нет… — С тобой все в порядке? — чувствовалось, что Ал забеспокоился. «Чтобы встретить Энви? Расправиться с ним так?..» — Да… Все в порядке… Просто устал… — заверил Эд брата, почти прошептав эти слова. — Я буду сразу, как только буря закончится, — обещал Альфонс. «Чтобы… Чтобы…» — Да… Хорошо, Ал… Трубка, опущенная Стальным алхимиком мимо телефонного аппарата, соскользнула со стойки, безвольно повиснув на проводе и издавая жалобный писк коротких гудков. Направившегося в свой номер Эдварда Элрика, терзаемого гнетущими мыслями, консьерж проводил сочувственным взглядом, столь же дежурным, как и его вежливость.

* * *

Стараясь согреться, избавиться от холода, пронизывающего его тело колючими импульсами мелкой дрожи, Эдвард стоял под горячими струями душа. Тяжелые теплые капли падали на его лицо, крупными бусинами сбегали по коже, расслабляя утомленные мышцы, но не умея внести покой и умиротворение в мечущуюся душу. Сердце Стального алхимика ныло, точно его тянули из груди вон… Эдвард не мог понять, почему он так поступил с Энви. Ведь они и раньше сталкивались с ним, и дальше обычной драки дело не доходило. Разве он не знает характера Зависти? Разве не привык к его фамильярной грубости и ядовитому языку? Откуда тогда взялось такое жестокое желание принизить гомункула, заставить познать его неизбывную жалящую боль? Месть — всего лишь за жалкую пустую угрозу… «Я взял его силой, угрожая убийством… — окутанный облаками пара, обдаваемый дождем горячей воды, Эдвард упал на колени, бессильно опустив руки. — У гомункулов нет души… Может ли бездушное существо обладать чувствами? Я видел Энви разгневанным, безумно смеющимся, напуганным… Нет души, потому что созданы искусственно, потому что убивают безжалостно, упиваясь смертью людей, используя смерти людей. Даже если так, я не должен был… Даже если он гомункул… — Эд будто снова ощутил биение каменного сердца в своей ладони. — Ведь сердца у них такие же хрупкие и уязвимые, как и у людей. Никогда не видел в нем такое беспомощное отчаяние, униженность. Такую покорность…» Сердце Стального алхимика затрепетало, словно пойманная в силки птичка, и в груди распространился прожигающий изнутри жар, когда он вспомнил, как послушно поддавался Энви каждому его действию, после того как Эдвард чуть не разрушил философский камень гомункула, питающий его жизнью. Самоосуждение прытким аспидом вползло в душу, вонзив клыки, сочащиеся отравой — противным осадком совершенного греха… Стало еще больнее… Ледяные капли впились в привыкшее к теплу тело мальчика, и Эд вздрогнул от неожиданности. Поднявшись с колен, он покрутил вентили крана, но горячей воды не было. «Он остался лежать под холодным ливнем…» — удрученно подумал Эдвард, отключив воду. Ему вдруг захотелось вернуться на проклятое кладбище. Он ведь бросил там Энви, трусливо сбежав. А должен был хотя бы извиниться… «Теперь поздно, — корил себя мальчик. — Энви наверняка уже ушел». Эдвард, даже не отерев тело от влаги, повязал полотенце вокруг бедер и, погасив во всем номере свет, пробираясь на ощупь, дошел до своей кровати, бессильно упав на постель. Он чувствовал себя таким разбитым, ощущал объявшую его и полностью подчинившую себе слабость. И каменный груз вины на сердце… Не важно, что Энви сам вынудил его сорваться, не важно, что гомункул говорил и в чем был виноват, ему не следовало позволять гневу и жажде расплаты взять над собой верх, ослепить его разум. Не следовало усыплять в себе человека… Укутавшись почти с головой в одеяло, как будто оно могло скрыть его постыдный поступок или защитить его от казнящих нападок раскаяния, мальчик закрыл глаза, надеясь на врачующую силу спасительного сна. Но лишь только наступало успокоение, и забвение нежно обволакивало страдающее сознание юного алхимика, мысленный взор Эдварда Элрика рисовал орошенное дождем лицо Зависти, его лиловые глаза, словно наполненные слезами боли…

* * *

Беспокойно мечущегося во сне и что-то шепчущего Эдварда, покрытого липким, словно от лихорадки, потом, застал вернувшийся из Центрального штаба Альфонс, вынужденный вместе с другими военными пережидать там разразившееся ненастье. Солнце было уже высоко, знаменуя приближение времени суток к полудню. Буря улеглась совсем недавно, так что Ал пришел домой, как только смог. Мальчик, возмездием за попытку воссоздать человека лишенный тела, чья душа была спасена его старшим братом и прикреплена при помощи алхимии к старинным стальным доспехам, осторожно коснулся плеча спящего Эдварда. — Нии-сан, — позвал Ал, стараясь разбудить брата. Эдвард перевернулся на другой бок, едва выдохнув: — Я не хотел… — Нии-сан! — Альфонс настойчивее затряс Эдварда за плечо. — Проснись, Эд! — А… Ал?.. — Стальной, наконец, открыл глаза, сел на кровати и потер виски. Он выглядел невыспавшимся и чем-то озабоченным. — Ты какой-то странный, братик, — внимательно осмотрев Эда, взволновался Альфонс. — Ты прямо так спал, в одном полотенце? Тебе нехорошо? — Вчера я встретился с Энви… — игнорируя вопросы Ала, безжизненным голосом сказал Эдвард. Он, словно кающийся преступник, опустил голову, не имея сил посмотреть на брата. Ему было стыдно. Что Альфонс подумает о нем, если он ему обо всем расскажет? Но таить и держать все в себе Эдварду было слишком больно. Тем более скрывать правду от Ала он просто не имеет права. Чем бы эта правда ни являлась… — Ты сражался с ним? — встревожился Альфонс. — Он ранил тебя? — Я… — Эд поник, нахмурившись, боясь продолжать свое признание. — Я… ранил его. Я его унизил… Ал не мог взять в толк, почему брат так подавлен этим. Ведь Энви кого угодно своими издевками способен вывести из себя. Наверняка гомункул сам нарывался на неприятности и заслужил хороший урок. Тем более, он враг. — Но он ведь напал на тебя, так? Ты защищался и… — Я его изнасиловал! Воцарилась тишина, которую никто из братьев не решался прервать. Эд казался Алу совершенно чужим человеком, надевшим личину его брата. Ведь Эдвард не мог сделать этого. Даже с Энви… Лишь спустя несколько минут Альфонс, медленно отступая к распахнутой настежь двери в комнату Эда, словно солдат, чеканящий служебное донесение, сухо произнес: — Тебя вызывают в штаб. Полковник Мустанг просил передать тебе, когда я уходил. Я подожду тебя на улице. Эдвард, когда Альфонс оставил его одного, наскоро принял душ, оделся и последовал вслед за братом. Ожидавший его у крыльца гостиницы Ал молча направился в сторону Центрального штаба, как только увидел появившегося Эда. Стальной алхимик пошел рядом с братом, так же не говоря ни слова. Эдвард понимал: Алу нелегко принять то, в чем он признался ему, но он надеялся, что Альфонс не возненавидит его и простит, хотя мальчик сам готов был себя проклясть… — Ал, — несмело обратился Эд к младшему брату, когда они уже поднимались по лестнице главного входа в штаб. — Прости меня. — Эти слова ты должен сказать не мне, — Альфонс говорил сурово. — Мне не за что тебя прощать. Ал видел, как мучается Эдвард, как чувство вины разрывает его душу на стонущие кровоточащие куски, но он сознательно обращался с ним строго, потому что знал — так Эду будет легче справиться со своей болью, и пламя костра осознанной ошибки прогорит и потухнет быстрее, если влить в него горючее масло осуждения, чем если бы он пытался утешать брата, забрасывая в этот костер по щепке и обрекая его медленно тлеть. — Я противен тебе? — Эдвард остановился, со страхом ожидая ответа. Резко обернувшись к Стальному, Альфонс внезапно схватил его за ворот плаща. — Не говори ерунды, — укоризненно бросил Элрик-младший и потащил ничего не понимающего и оттого никак не реагирующего на такое к себе обращение Эда за шиворот вверх по ступенькам ко входу в Центральный штаб армии Аместриса.

* * *

Размеренно расхаживая из стороны в сторону по просторному кабинету, полковник Мустанг сосредоточенно обдумывал события последних дней. Его подчиненные волей хитроумной верхушки армии были разбросаны по разным частям страны, чтобы сковать действия Огненного алхимика и превратить из серьезного противника в не стоящего внимания одиночку. Только Риза осталась в столице, но — как личный адъютант фюрера Брэдли. Вчера она приходила забрать свои вещи… Но Мустанг решил до конца довести начатую им опасную шахматную партию во что бы то ни стало и — победить. Изменить армию, заняв кресло главнокомандующего, изменить страну — его мечта, и его сильно недооценивают, если полагают, что так просто смогут связать ему руки. Меряя шагами рабочий кабинет, Рой Мустанг изредка поглядывал на разложенные на столе рисунки. Портреты гомункулов — ублюдков, от руки одного из которых погиб его лучший друг. Ласт и Энви были небрежно набросаны неумелой рукой Эдварда Элрика, после того как он впервые встретился с ними в пятой исследовательской лаборатории. Тут же находились и идеально прорисованные безграничным талантом династии Армстронгов портреты Глаттони, фюрера и принца из Ксинга, чьим телом завладел вновь воскресший Грид. «Существуют ли и другие гомункулы? — Мустанг пытался вычислить убийцу Хьюза среди уже известных ему искусственно созданных людей, но если гомункулов гораздо больше, то анализ его становился бессмысленным. — И, возможно, это был человек, на них работающий. Тогда все еще сложнее…» Предчувствие, однако, подсказывало полковнику, что тот, кого он ищет, смотрит на него сейчас с листа бумаги черными глазами, прорисованными простым карандашом. Принца, Линга Яо, он отмел сразу, так как гость с востока взошел на мрачную сцену войны гомункулов и людей уже после смерти Хьюза и был их союзником в этом сражении, а не врагом. Фюрер и Ласт ответили, что они не убивали его друга, когда Мустанг спрашивал об этом у них. Но полковник сомневался, можно ли им верить. Зато если поверить, то оставалось всего двое — Глаттони и Энви. — Как жаль, что мне не удалось избавить мир хотя бы от одного из вас, — процедил сквозь зубы Рой Мустанг, смяв в кулаке портрет Ласт, женщины, лишившей Хавока способности ходить и чуть не убившей Ризу и его самого. Полковник практически превратил ее в дымящийся прах, но из ниоткуда взявшийся Кинг Брэдли отдал ему приказ уходить и выводить людей из здания третьей исследовательской лаборатории, якобы намереваясь собственноручно уничтожить Похоть. Тогда он еще не знал, что фюрер и сам гомункул… За дверью раздался лязг доспехов, затем в кабинет вошел Альфонс Элрик, волоча за собой старшего брата. Лицо Мустанга удивленно вытянулось, потом на губах его появилась чуть заметная усмешка. — Какое эффектное появление, — прокомментировал он представшее перед ним зрелище. Эдвард немедленно высвободился из хватки брата. — Я до такой степени его раздражаю, Ал, что его приходится ко мне силком тащить? — Кончай измываться, — перебил Мустанга и без того пребывавший в упадническом настроении и помрачневший еще больше Стальной алхимик. — Зачем вызывал? Полковник занял свое место за столом, предложив Альфонсу и Эдварду места напротив. Он снова стал серьезен. — Поступило сообщение, что несколько деревень к северу от столицы значительно пострадали от вчерашней бури. То, что довелось видеть нам в столице, был всего лишь отголосок настоящего бедствия. Масштаб разрушений пока не известен… «Когда вы уже здесь приберетесь…» — подумал Эд, слушая предысторию к предстоящему заданию и попутно блуждая взглядом по бумажным пирамидам, изо дня в день возраставшим на рабочем столе Мустанга. Вдруг в горле Стального алхимика пересохло, а по телу словно пробежала испепеляющая волна жара. Взгляд мальчика намертво приковал к себе невзрачный листок бумаги. Энви. Нарисованный его рукой… «Пятая исследовательская лаборатория. Там я впервые встретился… с этим припадочным. Чертов Энви! Даже представить себе не мог, что буду чувствовать себя виноватым перед тобой…» Ал заметил, что его брат перестал вслушиваться в то, о чем говорит полковник. Эд действительно не слушал. Мысленно он отсутствовал здесь, вернувшись в памяти ко дню первого столкновения с гомункулами. Ласт, убившая одного из братьев-стражей, чьи души были пленены сталью, Энви, навсегда заставивший замолчать другого. Энви, дразнящий его Фасолиной. Энви, смеющийся над ним. Энви, приблизившийся к нему вплотную, лицом к лицу… — Стальной! — окликнул Мустанг задумавшегося Эда. Мальчик, наконец, отвел глаза от портрета гомункула, ввергшего его в пучину воспоминаний. — На Энви залюбовался? — съехидничал мужчина. Эд открыл было рот, дабы высказать в не совсем приличных выражениях все, что он думает о своем командире, но Мустанг опередил его, остудив и утихомирив новым вопросом: — Чего это ты так зарделся? Ответа у растерявшегося алхимика не нашлось — ни для полковника, ни даже для себя самого. А щеки Эдварда Элрика и вправду ощутимо пылали. — Ты хоть слышал, о чем я тут говорил? Эд бросил на Мустанга злобный взгляд, который несомненно выдавал, что все сказанное полковником прошло мимо ушей витавшего в облаках воспоминаний Стального. — Хорошо… — протянул Огненный алхимик. — Повторяю для особо рассеянных. Вы должны по мере возможности восстановить причиненные разрушения и предотвратить возможные случаи мародерства и насилия. Эдвард неожиданно подскочил с места, будто он сидел не на обычном кресле, а на кресле допросов, и выбежал вон из кабинета своего командира, провожаемый недоумевающим взором полковника и сострадательным — Альфонса. — Странный он сегодня… — Он… Он просто не выспался, — встал на защиту Эдварда Ал. — И позавтракать не успел… Альфонс попрощался и пошел догонять брата. Полковник лишь недоверчиво покачал головой. Похоже, такое объяснение показалось Мустангу малоубедительным. Эдварда Ал отыскал сидящим на нижних ступенях лестницы парадного входа в штаб армии. Ветер легко перебирал челку золотых волос Стального алхимика, неотрывно наблюдающего за горизонтом — неизменным и далеким, недостижимым, но влекущим за собой и побуждающим идти только вперед. — Эд, — Ал опустился на ступеньки подле брата. — Ты должен найти его. Иначе ты совсем изведешь себя. Ты должен найти Энви и извиниться. — Я знаю. Эдвард повернулся к брату и благодарно улыбнулся. Потускневшее от налета душевных переживаний золото глаз Стального алхимика вновь засияло прежней решимостью и непоколебимостью. Двигаться можно только вперед. Ему не под силу изменить то, что уже случилось, не под силу возвратить прошлое. Но в его власти руководить последствиями совершенных ошибок, дабы сгладить причиненный ими вред, в его власти искупить свой грех. Никто не способен вернуть прошлое, но каждый может творить будущее. — Идем, Эд, — Альфонс поднялся. — Если поторопимся, то успеем на поезд до Прэй-сити*. — Идем, — вздохнул старший Элрик. — Иначе помимо рассеянности этот эксплуататор обвинит меня еще и в лени. * Подробными картами Аместриса не располагаю. Пришлось выдумать сей городок =)