Кровь есть жизнь

Столичный поезд до Прэй-сити прибыл в пункт назначения в шесть минут четвертого. Небольшой провинциальный городок также входил в число пострадавших от стихии, хотя количество и степень разрушений здесь были сравнительно небольшими, а из пострадавших числились только раненые. Погибших, к счастью, не было. Именно отсюда пришло сообщение о произошедшей в этом районе трагедии, поскольку линии телефонной связи остались целы, не поврежденные бурей. Повсюду на улицах слышался стук молотков, звуки распиливаемых досок; вовсю кипели восстановительные работы. — Ну, и куда дальше? — осведомился Стальной алхимик, сойдя с поезда на железнодорожную платформу и оглядываясь по сторонам. — Если бы ты слушал, что говорил полковник, ты бы не задавал таких вопросов, — нравоучительно произнес Альфонс. Эдвард недовольно скривился. — Не напоминай, — пробормотал он. — Просто показывай дорогу. Деревни, нуждающиеся в помощи, находились в шести километрах от города, и юным алхимикам предстояло преодолеть это расстояние пешком, так как население Прэй-сити оказалось не особенно любезным, отказывая братьям Элрикам в просьбе довезти их до нужного места. Даже звание государственного алхимика и обещание оплатить дорогу не изменило отношения жителей города к прибывшим незнакомцам. Все были заняты собственными бедами, и чужие проблемы их мало интересовали. На содействие военных тоже рассчитывать не приходилось, поскольку состав соответствующего территориального подразделения армии был направлен в населенные пункты, лежащие к югу и западу от Прэй-сити. Братья Элрики же были откомандированы на север, в наиболее пострадавший район, как способнейшие из алхимиков, а посему наиболее полезные при больших масштабах разрушений. Эд и Ал шли по проселочной дороге почти не разговаривая, лишь изредка обмениваясь парой фраз. Эдварда заботила необходимость отыскать Энви, и эта задача, казавшаяся переживающему за свой поступок мальчику первоочередной, занимала сейчас все его мысли. Стальной алхимик тревожился, сумеет ли он хотя бы взглянуть в глаза гомункулу. И что он ему скажет? Как попросит прощения? А главное, простит ли он? Вряд ли… «Энви просто убьет меня, жаждая отомстить. Или сам сделает со мной то, что с ним сделал я… Не важно… Я просто обязан извиниться, а там — увидим, — решил про себя Эдвард. — А что если…» Эд, шедший рядом с братом, остался позади, остановившись. Он словно пребывал в замешательстве, словно вел борьбу внутри себя. Борьбу — со страхом. — Ал, — тихо позвал он брата. Альфонс тоже остановился. — Мне страшно, Ал, — голос Эдварда дрожал. — Страшно, что я снова могу сорваться, когда встречусь с ним… — Нет, — Альфонс решительно опроверг сомнения старшего брата. — Такого больше не повторится. Однажды обжегшись, ты не совершишь ту же ошибку снова. Я знаю — Эдвард Элрик этого не допустит, верно? Эд почувствовал поддержку брата, и это придало ему уверенности. Если Альфонс не сомневается в нем, то он тоже не должен — чтобы не подвести брата. — Верно, — теперь Стальной алхимик говорил твердо. — Что бы ни случилось, я буду бороться. Даже если мне придется бороться с собой. Спасибо, Ал.

* * *

Там, где должна была открываться девственно-чистая синева неба, клубились лишь сплетающиеся друг с другом в бархатную ткань непроницаемые ленты черного дыма. Там, где земля должна была нести на себе уют домашнего очага, восставали лишь покореженные скелеты зданий и крошево обглоданных пламенем камней. Искры агонизирующего огня до сих пор еще плясали погребальный танец на костях своих жертв… Там, где должны были быть люди, ожидающие помощи, были лишь бездвижные изуродованные трупы, которым чья-либо помощь уже безразлична… Смерть опередила спасение… Потрясенные представшим пред ними театром торжества хаоса, юные алхимики растерянно бродили среди дымящихся руин. Живых не было. Никого. Только птицы-падальщики протестующе клекотали, враждебно приветствуя потревоживших их трапезу людей. — Это… невозможно, — неверяще произнес Альфонс. — Это не могут быть последствия бури. — Думаю, ты прав, — согласился Эд. — Смотри. Эдвард, присевший около мертвого мужчины, указал брату на глубокие полосы колото-резаных ран, покрывавших его тело. — Его смерть была вызвана не несчастным случаем. Это следы насильственной смерти. Их убили. Всех, кто выжил после бедствия, а уцелевшие дома сожгли дотла… — Эд, — Альфонс вдруг начал озираться. — Ты слышишь? Стальной алхимик тоже стал прислушиваться. Где-то недалеко раздавался едва различимый приглушенный плач, доносившийся словно из-под земли. Братья кинулись в том направлении, откуда был слышен тоненький всхлипывающий голос. — Здесь! Под этими обломками кто-то есть! — воскликнул Ал и немедленно принялся приподнимать часть обвалившейся стены, венчающую образовавшуюся после разрушения пирамиду из камней. Руина поддавалась с трудом, но постепенно начал проявляться все более увеличивающийся просвет в плотном нагромождении остатков здания. — Я помогу! — Эд свел ладони вместе, чтобы с помощью алхимии разрушить камень, обратив его в пыль, которая была тут же сметена порывом ветра, когда преобразование завершилось. Пленником западни оказался ребенок — маленькая девочка, плачущая и напуганная. Она дрожала и звала маму, прося ее подняться и увести ее отсюда. Но женщина, которую ребенок с отчаянной настойчивостью тянул за руку, умоляя проснуться, смиренно смотрела в оскверненное копотью небо светлыми безжизненными глазами, в которых навсегда запечатлелась печаль. Она погибла, защищая свое дитя, и обломок обрушившейся стены пробил ей грудь; девочка же осталась цела, хоть и оказалась погребенной под осыпавшимися камнями. — Тише, не бойся, — Ал пытался успокоить малютку и взять ее на руки, но девочка не хотела покидать свою маму, упрямо цепляясь за нее, обнимая и прося подняться. — Она не встанет! — пылко прокричал Эдвард, так что ребенок в испуге посмотрел на Стального алхимика заплаканными глазами. — Эд… — Она не встанет… — повторил Эд уже мягче. — Но ты можешь встать. — Он взял не сопротивляющуюся и глядящую на него широко распахнутыми глазами девочку за руку. — Твоя мама спасла тебя, потому что хотела, чтобы ты выжила. Она расстроится, если ты будешь плакать. Ей грустно, что ей пришлось оставить тебя одну, но ей будет еще печальнее, если ты будешь грустить. Девочка всхлипнула, и по ее щекам снова заструились ручейки слез. Но она уже не рыдала. Это была тихая скорбь. Ал взял немного успокоившегося ребенка на руки, и вместе с братом они выбрались из завалов на дорогу, свободную от нагромождения руин. Девочка затихла, доверчиво обняв стальное тело Альфонса. — Ты вернешь ее мне? — с надеждой спросила она. У Ала на душе стало тяжело, и он ничего не мог ответить. Эдварда тоже этот вопрос вверг в немое оцепенение. — Вернешь? — повторила малютка еще раз. — Прав… Девочка осеклась, закашлявшись. Из уголка ее губ потекла тоненькая ниточка алой крови. Кровь сочилась и из ее пронзенной груди, питая собою ее светлое платьице. — Кажется, коршуну Энви не удалось закогтить одну маленькую хорошенькую птичку. — Из-за руин, грациозно ступая, вышла Ласт. — Какая невнимательность! Затем, окинув братьев Элриков оценивающим взором, она насмешливо сказала: — Неужели пес, посаженный на цепь, послал щенят навести порядок? Абсолютный Клинок, гордо вскинув голову, остановилась напротив Альфонса и Эдварда, с кошачьей элегантностью стряхнув капли крови с кончиков своих когтей хищницы на дорожную пыль, тут же принявшую эту бесценную жидкость. — Зачем?! Зачем ты сделала это?! Стального алхимика переполняло чувство безнадежной беспомощности, толкавшее его на опрометчивый шаг вступить в сражение с бессердечным существом, сладко ухмылявшимся от упоения совершенным детоубийством. Эдвард столько раз видел смерть, но до сих пор не мог привыкнуть к этому, не мог смириться, что люди умирают на его глазах, а он оказывается слишком беспомощным, чтобы предотвратить это. Слишком слабым… — Было бы очень жестоко оставить ее в живых, — ответила женщина, облаченная в черное, изящным жестом поправив темную смоль волос и скрестив на груди руки. — У нее погибли родители. У нее больше нет друзей, нет даже вскользь знакомых людей. Она осталась совсем одна… Этому дитя было лучше умереть. — Это не тебе было решать! — прокричал Эд, выступая вперед, но Ал остановил брата, загородив ему путь выставленной в сторону рукой. Другой рукой он все еще держал мертвую девочку, бережно прижимая ее хрупкое тело к своей груди. Ласт рассмеялась мягким обволакивающим смехом, звучащим вызывающе сладострастно. — А ты, Стальной паренек, всегда даешь сделать выбор другим? — она усмехнулась, удовлетворенно полуприкрыв глаза, отчего еще больше стала походить на пресытившуюся кровью хищницу. Эдвард недоумевал, к чему она ведет. — Разве ты спрашивал брата, желает ли он пребывать в таком странном теле, прикрепляя его душу к этому нелепому антиквариату? Или, может быть, ты изволил спросить позволения у Энви, когда решил воспользоваться его телом в качестве сосуда для удовлетворения своего желания? Эдвард будто онемел. Он чувствовал себя пристыженным, словно над ним творили аутодафе. Стальной алхимик ничего не отвечал, не желая оправдываться, потому что осознавал, что Похоть сейчас была права. — Между прочим, — продолжала Ласт. — Всех этих убийств могло и не произойти. Ты сильно обидел моего братика. Он ведь у меня такой ранимый. — Она изобразила на лице заботливое сочувствие. — Так что, Эдвард Элрик, это ты виноват в том, что Энви решил выместить свою обиду на всех этих людях. Он всегда так делает, когда ему становится больно… — Освобождается от боли, перенося ее на других… — прошептал Эд, сделав вывод из речи Ласт. — Именно, — подтвердила Похоть. — Кстати, ты мог бы быть с ним в тот раз понежнее… Снова долину руин огласил чарующе чувственный смех прекрасного чудовища. Эдварда охватило какое-то непонятное стеснение — не потому, что его задели слова Ласт, и он снова ощутил стыд, а потому, что мальчику представился прильнувший к нему Энви, взволнованно трепещущий от его нежных прикосновений. И он… смутился, выдав себя выступившим на щеках румянцем… Но Стальной алхимик живо взял себя в руки, рассеяв возникшее вдруг в его воображении глупое видение. — Скажи мне, где он! — решительно приказал Эд. — О-о-о! — протянула в восхищенном уважении Похоть. — Неужели ты опять его хочешь? — Просто скажи, где Энви! — требовал алхимик. — Он тоже здесь? — Нет. Сейчас он развлекается в соседней деревушке. — Ласт приблизилась к братьям Элрикам. — Он называет это «травлей насекомых». Тебе туда, — она с ленивой плавностью указала на север. — Пойдешь прямо — не заблудишься. Эдвард бросился бежать в указанном направлении. — Эд! Я с тобой! — Ал, осторожно уложив тело мертвого ребенка на горизонтально расположенную плиту, нагнал брата. — Нет-нет! — Ласт ткнула острые когти в металлическое тело Альфонса. — Мальчик-доспех будет не давать мне скучать. Разговор у этой парочки обещает быть интимным. Нехорошо будет им мешать. — Она права, — согласился Эдвард. — Я постараюсь скоро вернуться. Похоть растянула губы в пошлой улыбке. — Можешь не торопиться. Да, и… — Ласт наклонилась к уху Эда. — Вот тебе маленький намек: даже самый дикий зверь любит, когда с ним обращаются ласково… Эдвард, неопределенно отмахнувшись от двусмысленности фраз женщины-гомункула, побежал на север, вдоль каменных уродливых истуканов, сотворенных безобразным гением хаоса. Солнце, клонившееся к западу, окрашивало их гротескные формы багряным… — Кажется, Стальной мальчишка распробовал опьяняющий вкус страсти… — задумчиво произнесла Ласт, затем, немного помолчав, добавила, обращаясь к Альфонсу. — Интересный у тебя брат. — Я знаю, — ответил Ал, не скрывая своей гордости за Эда. — Ты очень любишь его? — как-то печально спросила Ласт, хотя ее вопрос прозвучал скорее как утверждение. Альфонс утвердительно ответил, изумившись необычному вопросу гомункула. — А вы? — поинтересовался он. Похоть удивленно вскинула тонкие стрелы бровей. — Вы любите своего брата? Ну, Энви… — уточнил Ал. — Конечно, — в голосе женщины послышалась искренняя теплота. — Хотя вы, люди, считаете, что мы не способны испытывать чувства… Это не так. У нас тоже есть сердце. И оно тоже может страдать или радоваться, как и у вас. И даже любить. — И Энви? И он может любить? Ласт присела на один из обломков, положив ногу на ногу. Ее забавлял такой непринужденно-глубокомысленный разговор с юным алхимиком, ребенком, избранным ценной жертвой. Таким глупым и таким приятным казалось гомункулу изрекать откровения, впервые, беседуя с человеком, ставя его равным себе. — Энви слишком увлечен собой, чтобы кого-то любить. — Он что, настолько самовлюбленный? — Нет… Скорее, наоборот. — Как это? — не понял мальчик. — Энви прекрасно видит свои недостатки и чересчур зацикливается на них, — объяснила женщина-гомункул. — И еще его возмущают чужие достоинства и чужое счастье. Он похож на капризное неразумное дитя, желающее обладать игрушками, которых у него нет и которые ему никто никогда не подарит. — Грустно… — Брось! — махнула рукой Ласт. — Такова его сущность Зависти. Этого уже не исправишь. Хотя… — Она как будто вспомнила что-то, что вошло в противоречие с ее утверждением. — А, впрочем, не важно… Прекратим сей бессмысленный и утомительный диалог. — Как знаете. Альфонс оставил в одиночестве свою необычную собеседницу, начав разбирать завалы, используя алхимию, где восстанавливая разрушенные дома, где преобразуя камень в мелкую щебенку. — Зачем? — крикнула ему Ласт. — Бесполезно ведь. Живых нет. А если и есть, я не дам им спастись. — Я не позволю вам никого тронуть, — с вызовом произнес младший Элрик, с поразительным упорством продолжая искать выживших. — Хм… Что ж, предлагаю игру: если кого-то отыскиваешь ты — я не стану его убивать; если кого-то нахожу я — он мой. — Нет, — Ал возмутился такому предложению. — Я буду защищать любого, кто сумел выжить. Ласт поддалась, пойдя на уступку: — Хорошо. Тогда те, кого найдешь ты, будут неприкасаемы для меня; кого найду я — будут моими жертвами. Но я позволю тебе попытаться вырвать их из моих когтей… И, почуяв азарт, обворожительно-опасная женщина с энтузиазмом кладоискателя принялась разгребать руины бок о бок с мальчиком, в качестве платы за грех заключенным в стальной доспех.

* * *

Эдвард мчался, не щадя себя, по разбитой неровной дороге, боясь опоздать и вновь обнаружить лишь одни развалины и смерть, хозяйничающую на пустынном кровавом поле. И еще он боялся не застать Энви… Судорожно колотилось сердце, безжалостно предсказывая мальчику, что спешка его тщетна, и как бы он ни торопился, ему ни за что не поспеть вовремя. Слишком много было потрачено времени. Слишком быстро и легко можно лишить человека жизни… Эдвард готов был увидеть такую же разруху и жестокость в деревне, где сейчас господствовала чудовищная свирепость неистового гомункула, как и в той, где им встретилась Ласт. Но то, что предстало перед глазами Стального алхимика, совершенно ошеломило его, и Эдвард оказался абсолютно не готовым к такой необузданной изощренности, давшей потрясенному мальчику убедиться, что у жестокости нет предела. Самый воздух вокруг Эда кричал о нестерпимой боли, которой пытали жителей стертой с лица земли деревни, а вишневый от заходящего солнца цвет неба сливался с пролитой лишенным милосердия существом кровью, и казалось, что с самих небес льется кровавый водопад, растекаясь багряной рекою под ногами алхимика, для которого чужая жизнь всегда считалась бесценной. Люди не просто были убиты. Они были замучены до смерти, буквально обескровленные, и вся высвобожденная кровь, словно единая живая субстанция, текла в одном направлении, образуя жуткую красную тропу — тропу смерти. Не колеблясь, Эд вступил на эту вязкую потустороннюю дорогу, поскольку не сомневался, что именно она приведет его куда нужно. К Энви… Стальной алхимик нашел насытившегося людскими страданиями гомункула на краю деревни, у маленького озера, вобравшего в себя всю пролитую кровь и оттого горевшего алым. Энви лежал на его берегу, раскинув в стороны руки и отрешенно глядя агатовыми глазами в закатное небо. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась, как будто ему не хватало воздуха, и он задыхался, изморенный и обессиленный. Энви только тогда заметил присутствие Эдварда, когда тот приблизился к нему. Зависть медленно поднялся с земли, окидывая алхимика угрюмым взором. Эдварда же раздирали противоречия: ему так хотелось припомнить гомункулу каждую загубленную им жизнь, но цель его сейчас была иной. Он пришел просить прощения… — Я… — начал Эдвард, но пристальный ненавидящий взор заставил его замолчать и отвести взгляд. — Я пришел просить у тебя прощения. Эд смело снова взглянул в глаза Энви и смог прочесть в них лишь лютую вражду и неприязнь. Но внезапно на лице гомункула промелькнула тень радости. Он довольно улыбнулся и, обескуражив смутившегося Эда, повис на его груди, обвив мальчика руками. — Спасибо, что ты пришел. Я так тебе благодарен! — жарко прошептал Энви. Его всего трясло от неясного восторга. — Очень благодарен, что мне не пришлось искать тебя самому… Эдвард не успел сообразить, когда он умудрился попасться в цепкий захват гомункула. — Не пришлось искать, чтобы прикончить тебя! Энви заломил Эду руки за спиной и мощным рывком наклонил плененного алхимика над темной гладью кровавого озера, погрузив его лицо в воду. Мальчик старался вырваться, но гомункул во много раз превосходил его силой, а возможности использовать алхимию его лишили. Энви вцепился в золотые волосы Эдварда, не давая ему поднять голову и глотнуть воздуха. Он с упоением ощущал, как трепыхается в душащих тисках воды его обидчик, как постепенно тело его ослабевает, покидаемое жизнью, пока мальчик не перестал сопротивляться и не затих в руках Зависти…