Кровь есть жизнь

Легкие, в которые как будто насильно проталкивали воздух, резануло чужое живительное дыхание, и, сделав глубокий натужный вдох, мальчик, которому прочила погибель от воды, пришел в себя. Первое, что почувствовал Эдвард, очнувшись, был чуть солоноватый вкус озерной влаги, разбавленной кровью. И еще — почти робко приникшие к его губам губы другого человека, поспешно отстранившиеся, как только опасность для жизни юного алхимика миновала. Потом Стальной различил принадлежащий его врагу голос, казавшийся обреченным голосом побежденного, повторяющий, словно в бреду, одно и то же: «Не могу… Не могу… Не могу…» Склонившись над Эдом, расставив руки по обе стороны от его головы, Энви сверлил мальчика взглядом затравленного зверя и не переставал твердить, как охранительное заклинание, слова: «Не могу… Не могу… Не могу…» Эдвард смутно мог видеть лицо нависавшего над ним гомункула, поскольку еще окончательно не освободился от пут изловившей было, но по воле стороннего вмешательства упустившей его смерти. Лишь нервно подрагивающая линия тонких губ четко вырисовывалась на бледной коже Зависти, так что возвращенный к жизни алхимик нашел такое проявление волнения трогательно-прелестным. У мальчика невзначай даже возникло желание убаюкать Энви, уложив его рядом с собой… О только что совершенном же гомункулом покушении на него он почему-то забыл и думать. — Я не могу позволить тебе умереть, пока ты еще раз не овладеешь мной! Крик, пронизавший небо импульсами терзающей безысходности, вмиг отрезвил Эдварда, прояснив сознание и упорядочив беспутно блуждающие мысли, и он с силой оттолкнул гомункула, сбросив его с себя. Стальной алхимик, слегка пошатываясь, неуверенно встал. Теперь он с откровенным непониманием взирал на донельзя диковинное создание сверху вниз, поскольку потупивший взгляд Энви все так же сидел на влажной от вечерней росы траве, искрящейся гранатовым светом от лучей заходящего солнца. — Ты что, заболел?! — у Эда совершенно не укладывалось в голове только что услышанное признание. Он ведь надругался над Завистью, принудил его к связи с собой… Энви должен ненавидеть его. Он и ненавидит — это ясно читается в каждом его жесте, в каждом слове и взгляде. Должно быть, это очередная прихоть взбалмошного гомункула. Или какая-то дурацкая зависимость, вдруг проявившаяся по его, Эдварда, вине… — Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Энви на самом деле ничего не понимал. Не понимал, что творилось с ним, с его мыслями и чувствами. Пережив вчерашнее унижение, он бесспорно жаждал смерти назойливого коротышки, жаждал отмщения за причиненную ему боль. И он удовлетворил свое алчущее крови сердце, умертвив сотни безвинных людей… Только гложущая пустота внутри все так же продолжала изводить его. Пустота от того, что краткий миг исступлённого наслаждения никогда больше не повторится. А воспоминание о призрачно-легком касании губ мальчишки с янтарно-чистыми глазами, которое служило как будто компенсацией и извинением за причиненные ему страдания, ввергали Энви в бессознательный трепет… В конце концов, Зависти стало даже казаться, что такой исход его отношений с Эдвардом, заключавшихся в дразнящих насмешках и унизительных придирках к Стальному алхимику, в вечных схватках и перебранках, был логически закономерен. Энви начал полагать, что так и должно было быть: Эд должен был применить к нему насилие, чтобы показать, какой яростной может быть боль, и научить понимать, какую врачующую силу имеет нежность, пусть даже совсем мимолетная… И все же, когда Стальной алхимик так неожиданно предстал перед гомункулом со словами прощения, в Зависти вновь всколыхнулось прежнее желание отомстить, и инстинкт прирожденного убийцы, не раздумывая, обрек Эдварда на смерть, заглушив весь сентиментальный бред, раковой опухолью распространявшийся в сознании существа, чуждого доброте и человечности. Предвкушение скорой гибели оказавшегося таким слабым и беззащитным мальчика циркулировало в каждой клетке гомункула энергией дикого восторга, пока Эд не перестал бороться за свою жизнь… Бездыханный, он безвольно лежал в холодном плену воды, поддерживаемый Завистью. И Энви испугался. Он ощутил чувство безмерной утраты — утраты единственного человека, который не был ему безразличен. Пусть даже это небезразличие и проявлялось весьма своеобразно и было далеко от сколько-нибудь мизерной, не говоря уже о глубокой, симпатии. Но к другим людям он вообще ничего не испытывал, как ничего, кроме отвращения, не испытывают к снующим под ногами тараканам. А Эдвард был Зависти интересен: своей вспыльчивостью, богатством эмоциональных оттенков, так забавно изменяющих его красивое лицо, своей светлой, создающей ореол безгрешности, внешностью. Даже своим небольшим ростом, из-за которого мальчик постоянно комплексует. Гомункул завидовал юному алхимику и… тайно восхищался им, и именно этот уравнивающий баланс так притягивал Зависть к Стальному мальчишке. Эд несомненно был Энви любопытен и по-своему дорог — как привычная игрушка, которую жалко ломать. Он и не смог сломать… И философский камень в груди гомункула вновь забился ровно, только когда Эдвард Элрик задышал снова. — Зачем тебе это? — Эд пытался уяснить мотивы Зависти, побуждавшие его отдаваться человеку, которого он должен презирать как остро травмировавшего его. — Не знаю, — хмуро ответствовал Энви, исподлобья наблюдая за пребывающим в крайней степени удивления Эдвардом. — И не собираюсь это анализировать. Хочу — и все. Но такое объяснение было — для Стального алхимика. Сам же Зависть никак не мог отделаться от впечатавшейся несмываемым клеймом в его думы фразы, изреченной прозорливой Ласт: «Неужели тебе не понравилось, когда Эд приласкал тебя в самом конце?» «Понравилось, черт возьми!» — сдался Энви, признавшись себе самому. Таковым было объяснение для уступившего эго Зависти, но сказать правду Стальному алхимику гомункул не посмел, опасаясь, что тот поднимет его на смех. Эдвард приложил ладонь ко лбу. Голова его шла кругом от бешеной череды неестественных событий. Самый высокомерный из гомункулов, столь чутко реагирующий на любое, даже самое малейшее, выражение над ним превосходства, смиренно предлагает ему свое тело. Нет — требует обладать им! Это казалось Эду совершенно невероятным. Но постепенно у Стального алхимика, в котором пробудилась хитрость изворотливого предпринимателя, появилась идея, сулящая найти выход из сложившейся ситуации и в дополнение ко всему обеспечить в будущем безопасность хотя бы некоторого количества людей. Только для этого Эдварду придется использовать Энви, который так весьма кстати подставился со своими странными претензиями… — Я не стану просто так потакать твоим прихотям, поэтому предлагаю заключить сделку, — сказал Эд, ощущая при этом некоторую неловкость, оттого что он собирался воспользоваться обнажившейся перед ним слабостью гомункула. Энви всего передернуло от слова «сделка», которая предполагала массу неприятных пунктов и условий. Мало ему было договора с Ласт, так теперь и коротышка туда же. — Ты-то от меня чего хочешь?! — выпалил Энви, вскакивая с земли. — Сначала Ласт с условиями, теперь Фасолина со сделкой! — Значит, я не смогу удовлетворить твое желание, — невозмутимо ответил Стальной, — если ты отказываешься от моего предложения. Стремление Зависти еще раз оказаться во власти страсти поработившего его волю мальчишки возобладало над его гордостью, и Энви проворчал: — Хорошо. Сделка, так сделка. — Тогда, — начал Эдвард оглашать взаимные права и обязанности по договору между человеком и гомункулом. — Я обязуюсь когда бы то ни было, в любое время суток, быть в твоем распоряжении, чтобы удовлетворить твое сексуальное желание. Стальной алхимик говорил настолько по-деловому пресно, что Энви сделалось скверно от такого бесстрастного тона. — Ты же, в свою очередь, — продолжал декламировать Эд, — должен прекратить убивать… — Эй! Что это значит? Я не могу не убивать! — перебил Стального Зависть, услышав, какие нереальные запросы устанавливает для него зарвавшийся мальчишка. Он налетел на Эдварда, держащего себя с ледяным спокойствием, схватив его за ворот куртки. Гомункула колотило от негодования. — Как ты смеешь требовать это от меня! В убийстве ведь, — Энви на мгновение смолк, — смысл моего существования… Эд сдержанным движением отстранил от себя Зависть. — Значит, пришло время искать новый смысл… Мальчик испытывал сочувствие к этому несчастному созданию, которое существовало исключительно за счет чужих смертей и которому не известны были никакие иные чувства, кроме зависти, ненависти и… страдания. Эдвард принял решение, что если ему удастся заключить с Энви этот контракт, то он возьмет гомункула под свою опеку и, может быть, у него получится приучить Зависть жить, не проливая человеческой крови. Задумав во что бы то ни стало склонить колеблющегося гомункула к согласию и спасти таким образом от его необузданной кровожадности множество возможных жертв, Эд взял на себя дополнительное обязательство. К тому же, алхимика не покидало чувство, будто это он поставил Зависть в зависимость от себя. Поэтому Эдвард заявил: — Если для тебя так трудно отказаться от убийства, то я принимаю на себя еще одно обязательство. Энви скептически скрестил на груди руки, в полном внимании ожидая, что еще предложит ему коротышка. — Огненный алхимик Рой Мустанг ищет убийцу Маеса Хьюза. Он хочет отомстить. Если ты согласишься на мое условие, я сделаю все возможное, чтобы полковник не узнал, кто убил его друга. А если узнает — я сделаю все, чтобы тебя защитить. — Хьюз ведь и твоим другом был… Ты разве не хочешь мне отомстить? — Энви усмехнулся. — Или ты великодушно прощаешь меня? — Да, — лицо мальчика озарила улыбка печали при воспоминании об умершем друге, которая в то же время означала и сброшенный с души груз, давящим бременем угнетавший Эдварда. Нелегко прощать, но еще тяжелее жить, озлобившись, ожесточая сердце скверной ненависти. — Ты ведь сам признался в своем преступлении. А признание — половина прощения. С этой же минуты ты прощен полностью. Губы Зависти презрительно искривились. Ему было мерзко слышать слова коротышки, мерзко было от его бестолковой доброты. Но омерзительней всего Энви было осознавать то, что где-то в глубине его искусственного сердца теплилась благодарность Эдварду — ведь он был первым, кто сказал ему «прощаю», и первым, кто приходил к нему со словами «прости». — Так ты согласен заключить сделку? — Согласен, — подтвердил гомункул. — Тогда запомни: если я узнаю, что ты убил хотя бы одного человека, наш контракт будет расторгнут. И у меня будет еще одно условие… В Энви уже кипело нетерпение, которое имело риск вылиться в крупное недовольство с рукоприкладством. Гомункул и так чувствовал себя бабочкой, угодившей в паучьи тенета, приобретшие форму всевозможных условий, сковывающих свободу его действий, а этот мелкий пакостник вил для Зависти новые сети. — Раз уж все так получилось, — промолвил Эдвард, — то мы не должны изменять друг другу. Гомункул, введенный в гранитный ступор, приоткрыл рот от удивления и часто заморгал, словно пытаясь избавиться от дурного видения. — Ч-чего? Ты что, браком со мной сочетаешься? — Называй, как хочешь, — серьезно отвечал Стальной. — Но я не сторонник беспорядочных связей. Тем более, мне было бы неприятно знать, что мой партнер спит с кем-то еще. Я хочу, чтобы ты был моим постоянным партнером. Ты ведь, — Эд на мгновение стушевался, — красивый… — Не смейся надо мной! — Зависть не на шутку возмутился, залившись краской не то от гнева, не то от смущения, чем сильно озадачил Элрика, у которого и в мыслях не было насмехаться над гомункулом. — Знаешь, как Грид меня дразнил? «Взгляни-ка в воду на свою уроду»! Энви и сам не знал, зачем выкладывает коротышке как на духу все, о чем бы никому никогда не поведал. Он не знал и не собирался анализировать это. Ему просто так хотелось… — Я вообще-то искренне… — несколько обиженно произнес Стальной алхимик, подумав, что лучше все-таки сменить тему, раз она так травматична для гомункула. — Нам необходимо еще скрепить наш договор. — Ну, так наалхимичь бумагу с чернилами и давай оформим все юридически, — съязвил Энви. Эдвард, проигнорировав сарказм Зависти, категорично заявил: — Мы проведем ритуал на крови. Древние верили в силу крови. Ведь кровь… — …есть жизнь, — задумчиво подхватил Зависть. — Человек, подписываясь кровью, ставит на кон свою жизнь, и если он не выполняет данного обещания, то обрекает себя на смерть. Горькая усмешка исказила лицо Энви: — Со мной бессмысленно заключать подобные сделки. Нарушение ее для меня ничего не будет стоить, ведь моя кровь не имеет такой силы и символического значения. — Почему? — озабоченно поинтересовался Эд, огорченный меланхолией существа, которому предстояло стать его спутником. — Потому что я — гомункул, а гомункулам смерть не страшна, и жизнь они не ценят. Нас создали подобно машинам для убийств: нас можно обезвредить, но нельзя ранить; можно уничтожить, но нельзя убить. Мы не умираем… — Кончай философствовать, — Эдвард приблизился к Зависти, — и дай мне свою руку. Энви повиновался, протянув Эду ладонь своей левой руки. Мальчик, преобразовав автоброню в клинок, порезал кожу на своей левой ладони. Из свежей раны на траву упали густые капли багряной росы. Потом Стальной оставил такую же рану на ладони гомункула, и, прежде чем регенерация заживила повреждение, контракт на крови был скреплен. Эдвард и Энви ритуальным рукопожатием соединили открытые раны. Кровь человека смешалась с кровью гомункула. После того, как контракт был заключен, Зависть уселся на землю, подобрав под себя ноги. Он предполагал, что Эд должен сейчас уйти, раз они уже обо всем договорились, но мальчик не уходил. — Чего еще? — спросил Энви, поймав на себе испытующий взгляд Эдварда. — Мы заверили только половину сделки. — В фиолетовых глазах гомункула мелькнуло непонимание. — Кровью мы подписались под твоим обязательством не убивать и моим — иметь с тобой интимную близость. Есть еще одно требование ритуала, которое призвано скрепить нашу клятву верности. Энви, словно делая докучливому мальчику одолжение, вновь протянул ему руку для очередного кровопускания. Но Эдвард лишь прижал протянутую ему ладонь к своей груди, встав перед растерявшимся гомункулом на колени. Заходящему солнцу малиновым оком удалось засвидетельствовать древний обряд, который сковал Энви невидимыми цепями, сбил дыхание и нарушил равномерный ритм его сердца. Замешательство, причиной которому был Эдвард Элрик, целиком поглотило Зависть, не ожидавшего такого требования ритуала. Он ведь не знал, что клятва верности обычно скрепляется… поцелуем.