Кровь есть жизнь

Порывистый ветер крепчал, вея холодом среди пасмурной погоды, уже несколько дней кряду вносившей уныние на ставшие серыми городские улицы. Подхватывая с земли податливо увлекаемую им пыль, этот ветер своевольно кружил ее в вихре, пепельно-мутном, словно едкий дым от сжигаемой хвои. Наблюдая за хмурым небом и беспокойно метущимся воздушным потоком, порой клонящим неокрепшие молодые деревца к земле, Эдвард Элрик сидел на подоконнике в своей комнате, обхватив руками подтянутые к груди колени и положив на них голову. То затухающий и бездействующий, мнимо кажущийся безобидным, то играющий с листвою, как кукловод с марионетками, то гневно бушующий, переросший в губительный ураган, ветер напоминал Стальному алхимику Энви. Такой же непостоянный, такой же неудержимый, такой же необузданный… Штиль, который в любую секунду может обернуться вихрем. Эд понуро опустил голову, пряча лицо в сложенных на коленях руках. Уже неделя прошла с тех пор, как он заключил контракт с гомункулом, но с того самого момента Эдвард больше не видел Зависть. Энви так и не появился с требованием исполнить взятое с алхимика обязательство, и Стальной не мог понять, что тому служило причиной. Мальчик полагал, что с нетерпеливостью Зависти тот должен был практически незамедлительно заставить своего партнера удовлетворить его притязания по договору. Но Энви все не приходил, а Эдвард не мог разобраться, что волновало его больше: то, что гомункул, возможно, пренебрег данным им обещанием не убивать, нарушив кровью скрепленную сделку, и это означает, что число человеческих жертв не уменьшится; или то, что он никогда вновь не прикоснется к Зависти, к его влекущему мраморному телу, так охотно отвечающему на его, Эда, ласки, несмотря на сдерживающую, но скоро сдающуюся, силу его протестующего до поры разума. Стальной алхимик тряхнул белокурой головой, словно это могло помочь выбить нелепые мысли из его сознания. Конечно, ему было грустно от того, что попытка удержать гомункула от жестокости явилась пустой напрасностью, не принесшей плоды. Эду было грустно от того, что он не сумел приручить Энви, не более того. «Приручить? — старший Элрик возмутился бесчеловечности собственных мыслей. — Но он ведь не животное, чтобы приручать его. Зависть человек, хоть и созданный искусственно. Гомункулы такие же люди, несмотря на то, что обладают силой, превосходящей во много раз силы обычного человека. Но то же можно сказать и о химерах, и об алхимиках. Они ведь тоже отличаются от простых людей… Тогда не приручить, а…» Только Эдвард никак не мог подобрать нужного слова, теряясь в спутанных в туго затянутый узел чувствах, не уверенный в том, какую нить следует потянуть, чтобы распутать прочно свитый клубок и понять, наконец, свое отношение к… И снова — какое слово будет уместным? Противнику? Врагу? Партнеру? Возможно, со временем?.. Все выяснится со временем… Дверь тихонько скрипнула, и в комнату осторожно заглянул Ал, застав брата печально глядящим сквозь стеклянную гладь окна. Это продолжалось уже неделю, с тех пор как они вернулись в столицу. Эд сказал, что заключил сделку с гомункулом, но в чем выражались ее условия, он не говорил. Альфонс переживал, что Энви выдвинул Эдварду такие требования, которые его брату невозможно будет исполнить вследствие природной его доброты, но отказаться от их выполнения он тоже не может, скорее всего, шантажируемый Завистью. Плата за грех… Цена прощения… — Эд, — позвал Ал брата, который отвратил взор от унылого пейзажа за окном и обернулся на зов. — Может, спустишься в ресторан, поешь? Или я закажу еду в номер? Эд отрицательно покачал головой. — Нет. Спасибо, Ал. Я не голоден. — Но ты совсем перестал есть! — укоризненно произнес младший Элрик. — Что творится с тобой? Стальной алхимик спрыгнул с подоконника и подошел к брату. Он взглянул ему в лицо, заставив себя улыбнуться, чтобы рассеять тревогу Ала, но улыбка его вышла слишком натянутой, выдавая терзающие Эдварда сомнения. — Это все из-за Энви? Из-за сделки, да? Что он от тебя потребовал? Улыбка на лице Эда стала какой-то загадочно-печальной, но брат не ответил Альфонсу ничего определенного, лишь пообещав: — Я все расскажу тебе, но позже, потому что пока я и сам не знаю, будут ли действовать взаимные условия по нашему контракту. Эдвард, подойдя к письменному столу у окна, устало присел на стул около него и просящими прощения глазами взглянул на брата. — Извини, Ал. Не мог бы ты оставить меня одного? Мне нужно подумать… — О договоре? — с пониманием спросил Ал. И Эдвард как-то рассеянно ответил: — О нем… Металл доспехов гулко громыхнул, когда Альфонс развернулся, чтобы покинуть спальню брата, и, уже выходя, Ал посоветовал Эду: — Тебе бы поспать и набраться сил. А завтра расскажи мне о контракте, и мы вместе что-нибудь придумаем. Спокойной ночи. «Придумаем вместе… — Стального приободрило такое внимание брата, готового помочь ему во всем, чего бы это ему самому ни стоило. — А может, ты действительно подскажешь мне, почему Энви не является за осуществлением его желания? А то я совсем перестал рассуждать трезво». Эдвард положил на стол руки, сложив их вместе согнутыми в локтях, и уронил на них утомленную голову, кружащуюся от посторонних мыслей. Брат, уходя, погасил свет, и окутавшая мальчика сумеречная расслабляющая серость прочь прогнала из сердца алхимика тоску, высасывающую до капли силы, даря милостивое забвение и целительный сон. А за окном все так же буянил ветер, стуча по стеклу всем, что мог подхватить с земли и увлечь за собой. Стучал слишком громко и настойчиво, так что его отрывистый ритм разбудил уснувшего прямо за столом Эдварда. Стальной алхимик, потянувшись, потер глаза, прогоняя пелену сновидения, и взглянул в окно, служившее источником пробудившего его шума. По ту сторону стекла на карнизе сидела большая черная птица. Ворон, смотревший на Эдварда осмысленным разумным взором. Он стучал мощным клювом по стеклу, как будто упрашивая хозяина комнаты впустить его к себе. Гостя прогонять алхимику не хотелось. Эду казалось это неучтивым даже по отношению к птице, поэтому он отворил окно и впустил ворона в теплую комнату согреться после холода улицы. Порывшись в ящике стола, мальчик нашел свечу, находящуюся там на случай перебоев с электроэнергией, и запалил фитиль, чтобы осветить погруженную во тьму ночи комнату. Включать электрический свет ему не хотелось, потому что его мертвая яркость резала глаза, и Стальному казалась более приемлемой мягкая тусклость живого огня. Эдвард взял птицу, которая не боялась его и даже не пыталась улететь, в ладони, пригладив взъерошенные ветром перья. — Замерз? — участливо спросил он, а ворон издал словно подтверждающий клекот. — Может, у тебя сломано крыло? Мальчик посадил птицу на стол, чтобы проверить, здоровы ли у нее крылья, но ворон в опровержение подозрений алхимика вспорхнул на плечо Эда. Стальной пальцами левой руки погладил птицу по грудке, только ворон тут же снова взлетел, оказавшись у Эдварда за спиной. Мальчик ощутил едва различимое касание крыла к своему плечу. Затем второе крыло легло на другое его плечо, словно ворон пытался обнять Эда, но размах крыльев птицы для этого был слишком мал. Крылья, упавшие на плечи юного алхимика, начали тяжелеть, становясь шире и больше, до тех пор, пока не укрыли Эдварда полностью, ниспадая к полу, словно черная мантия повелителя. Горячее дыхание возникшего за его спиной существа обожгло кожу на шее Стального. Дыхание демона. И его демонические крылья, укутавшие мальчика, согревающие его теплом искушения. — Не крыло… — Не голос — шелест опавшей листвы, почти мертвой. — У меня сломаны оба крыла. Это ты сломал мне их… Если бы у меня было сломано только одно крыло, я бы сумел улететь. Медленно, но сумел бы… Но покалечены два крыла; они болят, и улететь я не могу… Поэтому… — Черная мантия на плечах Эда стала исчезать, и крылья демона превратились в обвивающие грудь алхимика тонкие юношеские руки, а лоб ночного гостя склонился к затылку мальчика. — Я пришел, чтобы ты возместил мне их утрату… — Энви… — единственное, что Эд смог выдохнуть, почувствовав облегчение после показавшегося таким долгим и бесполезным ожидания. Значит, контракт будет действовать, и убийств станет меньше. Грудь гомункула настолько тесно приникала к телу Эдварда, касаясь его спины, что мальчик отчетливо различал лишенную размеренности дробь сердцебиения Зависти. Да и от всего его существа, от каждой частички его тела, сознания и того, что заменяло Энви душу, исходила какая-то непонятная гнетущая боязливость — томление перед пугающей неизбежностью. Эдвард освободился от объятий гомункула и серьезно посмотрел на Зависть. — Что с тобой? — спросил мальчик. — Ты боишься. Чего? Руки Зависти огорченно опустились, а весь его вид выдавал нежелание обсуждать затронутые алхимиком проблемы. Не за психологической ведь помощью он пришел к Стальному, и лишние вопросы Энви раздражали. Однако необычное выражение глаз мальчишки, такое, будто он переживает за него, склонили гомункула посвятить Эдварда в свои тревоги. — Я Отца ослушался, вот что! — Зависть отвернулся от мальчика, как будто тот вынудил его в этом признаться, и теперь гомункулу было неприятно смотреть на алхимика. — Не выполнил его приказ. Я не убивал, когда мне это приказали. Ты доволен?! Голос гомункула дрогнул, и волнение Энви острой иглой пронзило сердце мальчика. Бородатый хмырь ведь и убить может Зависть за непослушание… Но Эд произнес лишь суровые ледяные слова: — Да. Я доволен. И это возымело больший эффект, чем витиеватые фразы ободрения. Безэмоциональная холодность Стального, как от донора к реципиенту, передалась Энви, заморозив его тревогу и расколов на мелкие осколки, без труда растаявшие и обратившиеся в пар от жара близости Эдварда. Все сразу перестало быть важным для Зависти. Были только он и Эд. И их обязательства по договору. Энви выполнил свое, теперь очередь за Стальным мальчишкой. Зависть встал напротив Эдварда, совсем близко от него. Он ждал. Ждал от Эда оговоренных при заключении контракта действий, но алхимик почему-то медлил. — В чем дело? — требовательно спросил гомункул. — Брат дома, — Эдвард словно пытался оправдать свое промедление, да и мальчик испытывал стеснение, когда представлял, что брат может застать его вместе с Энви. Гомункул презрительно фыркнул: — Это меня не волнует. И потом, — Зависть усмехнулся, — разве ты еще не посвятил железненького в нашу с тобой порочную связь? К тому же, — напомнил Стальному Энви, — по условию сделки ты должен удовлетворять мое желание в любое время, когда бы я от тебя этого ни потребовал. Ты дал слово, даже кровушку себе пустил. Забыл? Эдвард плотно сжал губы, разозлившись из-за собственной несмелости, которая дала гомункулу повод обвинить его в бесчестности. Да и тон Зависти был не из приятных. Но все же разволновавшийся мальчик чувствовал себя нерешительно, не находя в себе храбрости выполнить обязательство перед гомункулом. Тогда, на кладбище, он действовал в яростном порыве, движимый животным инстинктом. Сейчас же Эду предстояло действовать осмысленно… Это его немного пугало, заставляя чувствовать себя неуютно из-за своей неопытности. — Ну, чего робеешь? — насмешливо произнес Энви, видя, как колеблется Эдвард. — В прошлый раз ты был куда смелее, господин государственный насильник Эдвард Элрик. Подхлестнутый плетью жгучих речей Зависти, Эд резко схватил гомункула за плечи и опрокинул его на постель. Темный малахит волос Зависти разметался по белоснежной простыне, сверкая мистическим блеском в неверном свете трепыхающегося пламени свечи… «Почему я позволяю коротышке доминировать над собой? — спрашивал себя Зависть, глядя в искрящиеся золотым огнем глаза склонившегося над ним алхимика. — Я ведь могу без труда осилить его и овладеть им сам. Это будет честно!» Энви вздрогнул, выведенный из задумчивости бережным прикосновением Эдварда к его щеке, начавшей пылать от прилившей разгоряченной крови. Подушечки пальцев алхимика плавно очерчивали контур лица Зависти, любовно и почти незаметно касались казавшейся такой тонкой и хрупкой кожи гомункула. Холодное каменное сердце Энви… стало теплеть, заставляя испытывать новые ощущения, каких прежде переживать ему не доводилось. Нет — доводилось, совсем недавно, когда Эдвард прикасался к нему так же, как и сейчас, нежно и чувственно. Приятная истома в груди гомункула щекотала все его существо, точно внутри него в медленном танце кружились легкие пушистые перья, тактично задевающие новые для Зависти чувства, словно струны забытого инструмента, возвращая им голос и даруя возможность петь. Легкие пушистые перья… Черные перья его потерянных крыльев… «Именно поэтому, — Энви понял, почему он хочет отдавать себя Стальному мальчишке и не требует от него самого повиновения себе. — Я не ощутил бы всего этого, всех этих странных чувств, если бы сам овладел коротышкой. Это было бы лишь грубое удовлетворение похоти. Я не умею быть таким, как он… Таким… тонко чувствующим. До сих пор меня только искренне использовали, искренне ненавидели, искренне презирали. Теперь, пусть не по-настоящему, но… Пусть меня любят, хотя бы и по договору. Хотя бы из чувства долга…» Эдвард привстал на постели и собирался отлучиться, но Зависть, интуитивно понявший, что тот хочет сделать, удержал мальчика за руку. — Давай сразу, — велел Энви. Эд возразил ему, обеспокоенный: — Но тебе опять будет больно. Брови гомункула гневно сошлись на переносице, словно Энви демонстрировал, что не нуждается в заботе Стального алхимика. — Не твое дело, — огрызнулся он. Эдвард повиновался. Тут Энви волен решать сам, как и что нужно делать, волен распоряжаться им, как ему вздумается. И Эд должен выполнять любые прихоти Зависти, чтобы соблюсти обусловленное договором обязательство. Дотянувшись до пояса брюк алхимика, гомункул расстегнул пряжку на его ремне, затем потянул за молнию. Эд сбросил с себя мешающий в данном случае предмет одежды и принялся освобождаться от таких же ненужных майки и нижнего белья. Оставшийся полностью обнаженным, мальчик стянул с Энви, послушно поддающегося его манипуляциям, облегающий тело Зависти топ и снял одежду с его бедер. Склонившись над гомункулом, готовым принять его в себя, Эдвард увлек Энви в глубокий поцелуй, одновременно гладя кожу на его груди, плавно опускаясь к его торсу. Таким образом мальчик хотел отвлечь Зависть, чтобы проникновение без подготовки было более безболезненным. Но когда напряженная от возбуждения плоть Эдварда вошла в тело гомункула, тот, едва не вскрикнув, приглушенно прошипел сквозь стиснутые зубы, крепко сжав автоброню Эда, словно эта стальная рука могла защитить его от любой боли. Элрик сделал первое осторожное движение, глубже проникая внутрь тела Энви, внимательно наблюдая за малейшим изменением выражения лица своего партнера, чтобы сразу заметить признак страдания и моментально пресечь его. Стальной был благодарен Зависти за то, что он согласился на его условие не причинять вреда людям, не проливать их кровь; за то, что он, несмотря на протест собственной сущности убийцы, выполнил это условие. Хотя никто не был свидетелем этому, и Энви сам сообщил о своем отказе выполнить отцовский приказ, причины не доверять ему у мальчика не было — слишком неподдельным был страх гомункула перед гневом своего творца. Тем более, что Зависть не демонстрировал этот страх напоказ, а старался скрыть его. Раз так, то он не врал. Поэтому Эдвард стремился быть с Энви как можно более нежным, подарить ему всего себя, всю теплоту и ласку, чтобы вознаградить его за риск и отблагодарить за отказ от человеческих жертв. Медленно и тактично Эдвард толчками продвигался в расслабленном анусе Энви. Первоначально сковавшее Зависть напряжение сменилось сладостной негой, поскольку Эд был невероятно аккуратен и всего через пару болезненных движений сумел достичь исчезновения неприятных ощущений, оставив место лишь наслаждению от полной принадлежности Стальному алхимику, так заботливо овладевающему своим партнером. Энви тяжело дышал, двигая бедрами навстречу Эдварду, сдерживая душащий его горло стон. Зависть был тихим, хотя ему и хотелось кричать от удовольствия, от пряного восторга завладевшего им возбуждения, но он обуздывал свое желание, чтобы не привлечь внимание находящегося в соседней комнате Элрика-младшего. Почему-то ему не хотелось подставлять Эдварда перед братом. Стальной ведь еще ничего Алу не рассказал, а значит, посчитал, что пока не время. Поэтому гомункул, преодолевая охвативший его экстаз, молча отдавался такому же безгласному мальчишке, сдерживающему, как и Зависть, готовые вырваться стоны удовлетворения и вздохи наслаждения. Не прекращая ритмично двигаться в жаркой плоти Энви, Эд, щекоча, обвел кончиком языка ключицы гомункула, потом спустился ниже, касаясь уже губами гладкой кожи груди партнера, который не выдержал мучительной ласки и отрывисто простонал. Мука повелевала телом Зависти. Мука заставляла его выгибаться и корчиться от беззвучного страдания. Сладостная мука безумной страсти… И все же, сладость этого момента, сладость безграничного упоения была омрачена растекающейся тонкой пленкой горечи. Горечи от того, что это — всего лишь бесчувственная механика, лишь юридическое обязательство по договору. Просто плата — за спасение человеческих жизней… Никакой любви. Никакой искренности… Но Энви был готов принять и это. И хотел сделать Эдварду тоже что-то приятное, как-нибудь доставить ему удовольствие. Только он не знал, как этого достичь. Зависть не умел быть мягким, нежным, не умел прикасаться ласково, так, чтобы не причинять боль. Любое его прикосновение всегда было пыткой и приносило другим только смерть… Заметив, что гомункула как будто что-то беспокоит, Эдвард прекратил двигаться. — Мне остановиться? — шепча, спросил алхимик. Не ответив, Энви лишь протянул к Эдварду руку, но на полпути замер, не уверенный в собственных действиях. Эд все понял. Он взял протянутую руку гомункула в свою и приложил ее к груди, позволяя дальше действовать Энви самому. Поощренный знаком алхимика, Зависть совсем робко провел ладонью по груди Эдварда, но тут же отдернул руку, словно испугавшись, что может ранить мальчика. Стальной же вернул отнятую ладонь обратно и тепло улыбнулся, точно говоря, что Энви все делает правильно. Тогда Зависть, объятый странным для него порывом, неожиданно подался вперед, заключив мальчишку в свои объятия, немного неловкие, оттого что они являлись первыми неподдельными объятиями гомункула… Энви положил ладони на поясницу Эда и привлек его к себе, призывая того возобновить прерванное действие, и Эдвард снова углубился во врата вожделенного удовольствия, покрываемый осторожными и такими пьянящими поцелуями Зависти, бравшего у своего партнера уроки нежности. Энви всем телом льнул к ласкающему его алхимику, с усердным старанием отвечая ему тем же — трепетной нежностью и самоотверженным послушанием. Достигнув предела небес наслаждения, они оба, уставшие и выдохшиеся, одновременно излились, и Эдвард покинул тело Зависти, обессилено упав на постель рядом с гомункулом и уронив голову на его плечо. Пряди золотых волос мальчика выбились из тугого колоса его косы и приятно щекотали кожу. Энви хотелось лежать так если не вечность, то хотя бы до утра, чувствуя рядом с собой близость человека, который ему был небезразличен. Но гомункул понимал, что все требования договора уже соблюдены, и не мог заставлять Эдварда терпеть его дольше. Не хотелось мозолить алхимику глаза лишний раз, ведь для Стального важны лишь люди, которых Зависть поклялся не трогать. На гомункула же ему было наплевать, поэтому Энви решил немедля уйти. — Т… Ты что делаешь? — пораженно воскликнул Зависть, увидев, как Эдвард натягивает на него одеяло. Мальчик взглянул на гомункула как на полоумного и, чуть засмеявшись, ответил: — Укрываю тебя, что же еще? Чтобы ты не замерз ночью. — Я уже собирался уходить, — скрывая удивление, проворчал гомункул, стараясь казаться безразличным. — Но я ведь тебя не гоню. Зависть сел в постели и испытующе посмотрел на мальчика. — Если это из жалости ко мне или потому, что ты до сих пор чувствуешь себя виноватым, то я лучше пойду. Уголки губ Эда обиженно поползли вниз, выдавая оскорбленность алхимика. — Это потому, что ты придурок! Элрик отвернулся от гомункула и демонстративно рухнул на подушки, лежащие в изголовье кровати, укрывшись одеялом почти с головой. Энви же тихонько свесил ноги с постели, намереваясь подняться с кровати, но он был немедленно возвращен обратно, поваленный на кровать и вновь укрытый пуховым одеялом. — Веди себя тихо, — предупредил Зависть Эдвард. — Я хочу выспаться сегодня. И Эд привлек к себе растерянного гомункула, плотно прижавшись к нему, соприкасаясь нагими телами. Энви никогда не было так спокойно и хорошо. Никогда он не ощущал себя таким нужным. Нужным не потому, что годишься для какого-то дела — быть орудием чьей-то воли. А просто — нужным. Просто так. Безо всякой причины. «Теплота человеческих чувств, оказывается… так приятна», — подумал Зависть, прислушиваясь к ровному дыханию приникшего к нему мальчишки, изредка всхлипывающему во сне, как младенец, нуждающийся в защите. «Жизнь человека скоротечна, как таяние свечи», — пронеслась в сознании Энви мысль, и ему отчего-то сделалось грустно. Взгляд гомункула упал на стол, где единственная свеча освещала таинственным светом небольшую гостиничную комнату. Она почти догорела…

* * *

— Эд! Уже поздно! Ты слишком долго спишь! Ал отворил двери в комнату брата, намереваясь разбудить перестаравшегося со сном Эдварда. — Эд! Вставай… Мальчик-доспех онемел, увидев в спальне у спящего брата обнаженного гомункула, собирающего разбросанную по полу одежду и спокойно надевающего ее на себя, будто Альфонса и вовсе здесь не было. Ал, пораженный увиденным, молча смотрел, как Энви собирается. Но младший Элрик удивился еще больше, когда Зависть, склонившись к его брату, любяще поцеловал его в лоб. — Коротышка просил его не будить. Он очень устал за ночь… — сказал Энви, направляясь к выходу из номера и преобразуясь в Стального алхимика, чтобы беспрепятственно покинуть гостиницу. Затем, усмехнувшись, добавил: — Он все объяснит тебе, когда проснется. Если, конечно, посчитает нужным… Как только гомункул ушел, Эдвард пробудился от сна. Первое, что он заметил, опечалившись — было отсутствие Энви. Потом он увидел пристально глядящего на него младшего брата. Эдвард сообразил, что, скорее всего, Ал столкнулся с Завистью, когда вошел в комнату. — Это часть договора, — виновато объяснил Эдвард. — Я обещал, ну… спать с ним в обмен на то, что он поклянется не убивать людей. — И ты поверил ему?! — Ал был ошарашен наивностью старшего брата. — Он же водит тебя за нос! — Нет. Я верю ему, — тихо возразил Эд, но сказано это было с такой поразительной уверенностью, что Альфонсу пришлось отступить. — Ладно. Как знаешь. Но я не доверяю Зависти, поэтому буду наблюдать за ним, чтобы ты не попал в беду. Стальной лишь улыбнулся. В этом весь его брат. Оберегает, защищает и преданно любит. Самый дорогой для него человек. В дверь постучали, и оба брата озадаченно переглянулись. Они никого не ждали сегодня, поэтому совершенно терялись в догадках, кого могло принести сюда без предупреждения. Только если срочный вызов из Штаба армии… Ал отправился открывать, а Эд последовал за ним, как только оделся. На пороге их номера стояла гроза Эдварда Элрика. Гений автомеханики. Подруга детства. Уинри Рокбелл.