Кровь есть жизнь

— Я убью тебя, Эдвард Элрик! Прижатый к стенке налетевшей на него с порога Уинри, Стальной алхимик видел перед глазами только свою металлическую руку, которую стискивала разъяренная девушка, указывая остолбеневшему парню на некий достойный порицания изъян. Альфонс лишь с жалостью и полным непониманием мог наблюдать, как их щепетильная ко всему, что касается автоброни, подруга вместо приветствия ругает его брата. — Как это называется?! — отчитывала Эда Уинри. — Ты опять влез в драку? Откуда эта трещина?! Натиск девушки ослабел, и Эдварду удалось-таки, наконец, разглядеть причину буйного возмущения подруги. На его искусственной руке действительно красовалась небольшая вмятина, которую пересекала тонкая нить повреждения металла. Как будто кто-то наделенный сверхчеловеческой силой схватил его автоброню, упорно не желая отпускать, оставив практически незаметный след на стали. След от колдовского прикосновения безвозвратно исчезнувшей ночи. Знак возникшей привязанности, бессознательной и спонтанной, какой и должна быть стихия — стихия чувств. И Эдвард мечтательно улыбнулся, вспомнив, с каким трогательным доверием Зависть сжимал его автоброню, ища спасения от неожиданной резкой боли в анестезирующем холоде металла, некогда обращавшегося оружием против ставшего теперь таким необходимым гомункула. А Эд даже не заметил, что рука его была повреждена… — Ты видишь в этом что-то смешное? — еще больше рассердилась девушка, заметив блуждающую на губах Стального алхимика улыбку. — Как можно быть таким безответственным и настолько не уважать чужой труд! Уинри скрестила на груди руки, с гордостью снося нанесенную ей другом нечаянную обиду. Она понимала, что Ал и Эд выбрали путь, полный опасности и окруженный смертью, и именно это злило ее и заставляло переживать. И каждая новая трещина, даже самая незначительная, на созданной ею для Эдварда автоброне всякий раз подтверждала, насколько трудно приходится ее друзьям, которых она так боится потерять. Так, как она потеряла своих родителей… Уинри боялась остаться совсем одна. Боялась, что все дорогие ей люди могут погибнуть. Автоброню она починит. Но жизнь, уничтоженную, разрушенную, загубленную, отнятую, починить невозможно. Даже с помощью алхимии… — Что на этот раз? — мрачно спросила Уинри. — С кем дрался? Эд в замешательстве взглянул на брата, ища у него поддержки. Стальному не хотелось врать, но и рассказать правду девушке он тоже не мог, потому что это было слишком личное, слишком сокровенное, чтобы делиться этим с кем-то еще. О своих отношениях с Энви Эдвард сказал только брату и не собирался посвящать в свою тайну кого-то еще, но не из-за того, что он стыдился этой связи с гомункулом, тем более, имевшей благую цель. Мальчик просто опасался, что затеплившийся в его сердце огонек может потухнуть, если он огласит свой союз с Завистью, и тогда от хрупких, еще не окрепших чувств, может остаться лишь пресный черствый контракт, исполняемый не по обоюдному согласному желанию, а в силу привычной потребности. — Да ни с кем я не дрался, — заверил Эд подругу. — Я… Я спасал утопающего. — Утопающего? — переспросила автомеханик, недоверчиво переводя взгляд то на Эдварда, то на Альфонса, так что братья Элрики снова почувствовали себя маленькими мальчиками, которые скрывают правду от видящей их насквозь мамы. — Н-ну, да, — неуверенно подтвердил легенду Эда Ал. — Братик спасал не умеющего плавать беднягу… — Он из лодки вывалился, — Стальной заговорил увлеченно, как писатель, загоревшийся свежей литературной идеей. — Я и брат его подобрали. Я протянул ему руку, чтобы вытащить из воды. Он сильно ухватился за меня. Вот отсюда и трещина… Уинри нахмурилась, чувствую подвох в только что сочиненной братьями истории. — Что же это за силач такой был, что даже на хромированной стали осталось повреждение? Вы случайно не майора Армстронга из воды тянули? — с сарказмом в голосе спросила Уинри. — Бедняга был напуган, — убеждал подругу Эд. — А в экстремальных ситуациях у человека пробуждаются скрытые силы, — подпевал брату младший Элрик, хотя он и сам недоумевал, откуда у Эдварда трещина на автоброне. Но раз брат не рассказывает Уинри, что произошло на самом деле, значит, на то есть причины. — И как зовут вашего утопающего? Я хочу познакомиться с ним. Перед Стальным словно разверзлась черная бездна. Он понял, что его полувранье не произвело на Уинри впечатления. Полувранье, потому что Энви действительно чем-то был похож на тонущего, только река, в которой он утопал, была кровавого цвета… — Ну, и ладно! Не хотите говорить — не говорите, — девушка, словно позабыв о своей обиде и гневе, весело рассмеялась. — Ну и вид у вас обоих! Как у нашкодивших детишек! Потом она вдруг подбежала к братьям, удивленным резкой сменой настроения своей подруги, и обняла их. — Просто берегите себя, — прошептала Уинри. — Можете не говорить мне подробности, но только ответьте честно: Эд действительно повредил руку не в сражении? — Да, — подтвердил Стальной алхимик. — Это действительно так. Успокоенная, девушка отпустила братьев-алхимиков. Она вышла за дверь и внесла в номер брошенную прямо в пороге дорожную сумку, поскольку профессиональный глаз моментально разглядел изъян в творении мастера, и Уинри было тогда уже не до своих вещей. Праведный гнев создателя автоброни был превыше всего остального. — А ты чего приехала? — поинтересовался Эд. — Вас навестить, естественно. — Надолго? Уинри с сомнением взглянула на друга. — Ты как будто не рад меня видеть, — произнесла она. Конечно, Эдвард был ей рад, но все же он считал, что Уинри не следовало приезжать, поскольку дальше от столицы для нее было бы безопасней. Тем более, что Фюрер недвусмысленно намекал на положение девушки в качестве заложницы. Она была залогом контролируемого поведения алхимика, и, приехав в Централ, Уинри только способствовала возможности повлиять на действия Стального путем угрозы убийством его подруги. А еще был Энви… Вряд ли ему придется по душе пребывание девушки под одной с ним, Эдвардом, крышей. Почему-то Эду казалось, что Зависти может показаться, будто его и Уинри что-то связывает, а Стальному алхимику совсем не хотелось давать своему спутнику повод для ревности. Хотя мальчик никогда и не рассматривал девушку-автомеханика в качестве кого-то большего, чем очень хороший близкий друг, разве что только в детстве. Но Энви ведь не знает об этом. «И почему я решил, что он станет ревновать? Разве может существовать ревность без любви?» — думал Эд, анализируя, во что может вылиться приезд Уинри в столицу, и почему-то сердце его щемило от смутного предчувствия, словно над ним был занесен Дамоклов меч, могущий обрушится на него в любую секунду. К концу дня девушка сняла номер, смежный с номером братьев Элриков. Свое нахождение в Централе она не ограничила никакими временными рамками, ссылаясь исключительно на всплеск настроения, которое, возможно, когда-нибудь подвигнет ее возвратиться в Рашвелл или навестить бабулю Пинако в Ризенбурге. Пока же Уинри планировала гостить у Эда и Ала, чтобы помогать им во всем, что ей по плечу. Тем более, с талантом Эдварда приводить в негодность свою автоброню, она просто была обязана непрестанно следить за состоянием его стальной руки и чинить любой нанесенное ей повреждение, чтобы в опасной для Эда ситуации она не подвела своего хозяина. Чтобы Уинри не подвела своего друга. О приезде девушки в столицу Энви узнал сразу же. Он столкнулся с ней на лестнице гостиницы, когда покидал номер Эдварда, а Уинри поднималась ему навстречу, но гомункул, заметив ее первым, успел преобразоваться из Стального алхимика в ничем не примечательную горничную. Тогда в нем пробудилось острое желание придушить блондинку, которая могла стать помехой в исполнении Эдом обязанности перед ним, но, связанный данным мальчишке обещанием, гомункул не смел причинить подруге своего партнера никакого вреда. Эдвард и так будет принадлежать только ему — это еще одно условие их контракта: никто посторонний не должен разрывать возникшей между ними союз. Зависть не сомневался, что мальчишка ни за что не изменит ему, даже если отдаст свое сердце другому человеку. Человеку… Не ему… Не Энви, гомункулу… Смирившись с неизбежностью терпеть присутствие Уинри Рокбелл подле Эдварда Элрика, Энви единственно ждал только момента, когда мальчик будет один или, по крайней мере, с Алом, которому стало известно о договоре и его условиях, чтобы вежливо попросить младшего Элрика оставить их вдвоем. У Зависти не было желания, чтобы о нем и Эде узнал кто-то совсем посторонний, поскольку он был довольно скрытен и чурался огласки каких бы то ни было сведений о себе, тем более, перед людьми, которые, он был уверен, смотрели на него свысока. Достаточно было Ласт, его сестры, и Ала, брата Эдварда, пожалуй, самых близких для них обоих людей, которых даже можно было признать свидетелями сделки от каждой стороны договора. Поэтому гомункул, изнывая от нетерпения и испепеляющей тоски, ждал, когда девушка-автомеханик уберется восвояси, избавив его от болезненного чувства, возникающего в каменном сердце всякий раз, когда Энви видел Уинри рядом со своим партнером. Он ждал день, два, неделю… Но настырная девица даже не собиралась уезжать и почти все время проводила вместе со Стальным алхимиком и его братом, увязываясь за ними даже на задания, поручаемые Элрикам командованием Штаба армии. А Зависть не мог застать мальчишку без компании даже ночью, как в прошлый раз, потому что инициативная девчонка часто ночевала в спальне Эдварда, а Эд и Ал довольствовались гостиной. Уводить же Эдварда куда-то посреди ночи гомункулу… было жаль. И ворон, ставший привычным образом Энви, просто улетал, налюбовавшись выглядящим таким невинным лицом спящего мальчика. Когда же Уинри оставалась на ночь у себя, гомункул был занят начавшими уже раздражать его поручениями Отца или очередной потасовкой с Гридом, отчего-то вдруг решившим выследить передвижения брата, но своевременно разоблаченным Завистью. Оставалось только выкрасть мальчишку…

* * *

Спустя две недели пребывания Уинри в гостях у Эда и Ала, в двери номера братьев Элриков рано утром раздался громкий и очень настойчивый стук, словно за дверью стоял гонец со срочным экстренным донесением. Или нетерпеливый кредитор, пришедший ради незамедлительного удовлетворения его права требования от должника. — Ты? — поразилась Уинри, открывшая дверь и увидевшая перед собой облаченного в странную черную одежду парня с длинными непослушными волосами необычного травяного цвета и татуировкой уробороса на левом бедре. — Гомункул? Что тебе нужно? — произнесла она угрожающе. — Уйди! — Энви отстранил девушку в сторону, освобождая себе путь, и прошел в номер. — Я не к тебе пришел. Появившийся в коридоре Альфонс молча пропустил Энви, направившегося в спальню к Эду и жестом поприветствовавшего младшего брата своего партнера, как будто так и должно было быть, и этому надменному гомункулу было позволено вот так запросто вламываться в дом к юным алхимикам. Девушка бросилась вслед за Завистью в комнату Эдварда, чтобы вышвырнуть обнаглевшего парня вон, но Ал удержал ее, отрицательно покачав головой и давая понять, что она пытается предпринять недозволительное действие. — Пусти, Ал! Я выгоню этого гомункула! Что он забыл здесь?! — Не ходи, Уинри. Не мешай, — взывал к благоразумию девушки Альфонс. — Ты все испортишь. Из спальни Эдварда послышался треск и звук распахиваемого окна, звякнувшего дребезжащим стеклом, словно его открывали наспех и не рассчитывая силы. Испугавшись за друга, девушка вырвалась из рук Альфонса и вбежала в комнату Эда. Там было пусто… — Ал! Он похитил его! Он похитил Эда! — в отчаянии прокричала Уинри. — Идем за ними! Но Альфонс был непоколебим и спокоен, точно ничего страшного не произошло. Эдвард рассказал ему, как Зависть явился к нему вороном, а Алу почти каждую ночь приходилось видеть за окном тихо наблюдающую за его спящим братом большую черную птицу с разумными фиолетовыми глазами… Мальчик-доспех был уверен, что тем вороном тоже был Энви, и было что-то притягательное в том, как вел себя этот гомункул. Зависть напоминал Алу больше неусыпного сторожа, охраняющего покой Эдварда, чем эгоистичного наглеца, заботящегося лишь о воплощении своих желаний. Брат верил Энви. Похоже, и Альфонс начал ощущать по отношении к гомункулу что-то аналогичное. Ал подошел к распахнутому настежь окну, жалобно скрипевшему на ветру открытыми створками, и, отчего-то замешкавшись и как будто воспользовавшись алхимией, закрыл его. Потом он без всякого волнения в голосе сказал подруге: — Эд знает, что делает. Он ушел с Завистью добровольно. — Через окно и с таким треском?! — не успокаивалась девушка, тревожась за Эдварда. Ей казался немыслимым сговор Элрика-старшего с гомункулом. — У этого гомункула неучтивая манера уходить не через дверь, — пояснил Альфонс и, осуждающе выдохнув, добавил: — Впрочем, как и появляться… — Да что у вас тут творится?! — воскликнула девушка, негодующе всплеснув руками и усаживаясь на краешек постели Эда. Элрик-младший снова повернулся к окну и, чтобы не увидела Уинри, перечитал оставленную Эдвардом наспех состряпанную записку, при помощи алхимии спрятанную им на подоконнике. «Я ушел с Энви. Мы будем в парке у озера. Отвлеки, пожалуйста, Уинри. Эд.»

* * *

Тени бежали, переплетаясь. Тени стекались со всех концов города, никем не замечаемые в силу своей обыденной привычности. Тени видели все, не видимые никем… Тени слышали все, никем не слышимые… Ничто не могло ускользнуть от вездесущих глаз материализованной тьмы — идеального шпиона своего подозрительного Отца. — Энви… — прошелестела Тень, возникая за спиной своего создателя. — Я выяснил, куда он так часто отлучается. — Куда же? — бесстрастным голосом вопросил гомункул, лишивший себя всяких чувств и эмоций и наделивший ими свои детища. — Он ходит к государственному алхимику Эдварду Элрику. Отец задумался. Можно ли расценивать этот факт как отступничество? Энви ведь ненавидит людей, тем более таких правильных, как Стальной алхимик. Как же тогда объяснить поведение Зависти? — И что же они делают, ты выяснил, Прайд? Создатель гомункулов решил все же прибегнуть к принципу презумпции невиновности, однако услышанный им ответ окончательно убедил Отца, что полагаться на Зависть он больше не может. Хотя, этим нерадивым сыном еще можно будет воспользоваться… — Они предаются плотской любви, — таков был ответ. — И, похоже, они оба питают друг к другу определенные нелепые чувства. Может, это зависимость. Может, привязанность. А может… — Довольно говорить вздор! — строго пресек рассуждения старшего сына Отец. — Не важно, что связывает этих двоих. Но если Энви спутался с мальчишкой-алхимиком, вне зависимости от его побуждений — я не могу ему доверять. Кроме того, если бы Зависть действовал в наших интересах, то он не стал бы скрывать от меня свои похождения. Донесший то, что было ему велено разузнать, Прайд, собрав свои тени в плотный сгусток мрака, направился прочь из убежища заниматься своей повседневной обязанностью — играть роль приемного сына главнокомандующего Кинга Брэдли. — Прайд! — окликнул гомункула Отец. — Пусть Селим передаст Кингу Брэдли одно крайне важное поручение… …Темный силуэт отделился от стены, скрывающей его от глаз Отца и старшего брата. Держась во тьме, не допускающей образоваться тени, удовлетворивший свое любопытство гомункул незамеченным выбрался наверх, под звездное небо ночной столицы. — Так вот, значит, куда ты крался, братик, — усмехнулся Грид. — У Энви, оказывается, есть вкус. Если Прайд наушничал Отцу не напраслину, чтобы подставить Зависть, то мне неясно, что мог Эдвард Элрик найти в моем далеко не идеальном братце? И, плотоядно улыбаясь, Жадность, полный убеждения, что все сказанное Гордыней должно быть им проверено лично, зашагал в направлении лучшего бара Централа, чтобы выпить за своего брата Энви, не перестающего его удивлять.

* * *

Кабинет главнокомандующего воплощал собой аскетическую строгость, с первого взгляда давая понять, что работающий здесь человек являет собой истинного главу армии, который легко может обходиться без излишеств, полезных и приятных в жизни простого гражданского лица, но абсолютно лишних в непредсказуемой жизни воина. Кинг Брэдли стоял у окна в ожидании своего подчиненного, которому предстояло стать орудием воли Отца, несмотря на презрение, которое тот человек питает к творцу гомункулов. — Разрешите войти! — обратился по форме к командиру, соблюдая субординацию, вызванный Фюрером статный молодой мужчина, черноволосый и черноглазый. Кинг Брэдли знаком руки позволил Рою Мустангу пройти в кабинет и сесть в кресло за его рабочим столом. Затем главнокомандующий, принявший, став гомункулом, имя Гнев, занял место в кресле напротив Огненного алхимика. Не прибегая к утомительным совершенно излишним прологам, чуждым людям военным, Кинг Брэдли перешел сразу к сути дела, ставшего причиной вызова Мустанга к командующему армией, лаконично сказав: — Маес Хьюз был убит гомункулом по имени Энви. Рой Мустанг, ошарашенный таким внезапным заявлением Фюрера, сохраняя все же бдительное неверие в слова человека-гомункула, сдержанно поинтересовался: — Зачем вы мне говорите об этом? Решили сдать своего? Брэдли слегка усмехнулся в седину густых усов: — У гомункулов нет неразумных представлений о выдаче своих, о жалости и тому подобной лирической романтике. Мы руководствуемся исключительно понятием рациональности. Полковник Мустанг, я говорю вам об этом с одной единственной целью: вы убьете Энви. Лицо Огненного алхимика омрачилось от понимания того, что его грязно хотят использовать в своих интересах его же враги, но ужаснее всего было то, что Мустанг ради мести за друга готов был быть использованным. Будто разгадав мысли полковника, Фюрер убежденно произнес: — Думаю, желание отомстить в вас возобладает над вашей гордостью, и вы не сочтете мое заявление мелкой подачкой изголодавшемуся по возмездию псу. Фюрер поднялся с кресла, выпрямившись и приняв величественную выправленную стойку, отличавшую его как главнокомандующего от других представителей армейской элиты Аместриса, и сухо приказал: — Идите. — Есть, сэр! — бесчувственно отчеканил Мустанг, но по его глазам, таящим в черной глубине неразрешенный вопрос, было заметно, что ему хотелось бы знать причину опалы Зависти. И Брэдли, решив таким образом рассеять сомнения Огненного алхимика, объяснил: — Поступки Энви потеряли стройность и логику. Он действует нерационально, как дефективный механизм, который может испортить слаженную работу машины, чьей частью он является. Зависть еще может сослужить нам пользу, но, скорее всего, он будет для нашей системы лишним балластом. Проще говоря, — голос Гнева стал похожим на голос судьи, выносящего смертный приговор, — он стал ненужным.