Кровь есть жизнь

После того, как удовлетворенное любопытство охочего до развлечений гомункула загорелось идеей вывести на чистую воду сделавшегося таким таинственным Энви, Грид практически не сводил глаз со своего брата, примечая каждую необычную мелочь в его поведении, каждую произошедшую в нем перемену. Жадности было интересно до крайности, как смогли найти общие точки соприкосновении и ужиться друг с другом два непримиримых в своей борьбе существа, имеющих различную природу происхождения. Хотя, для уверенного в том, что ничего невозможного на свете нет, гомункула не было ничего удивительного в возникшей привязанности между человеком биологическим и человеком искусственным. Сам же он смог ведь ужиться с Лингом Яо, столь любезно одолжившим ему свое тело, правда, как товарищ с товарищем. А в отношениях между Энви и Эдом, похоже, прослеживалась еще и романтика. И все же Грид не мог ничему верить, не убедившись в истинности слухов лично. Ему важны были детали и факты. А для этого не следовало сидеть сложа руки и ничего не предпринимать. Поэтому Жадность перешел от тактики наблюдения и слежки к тактике нападения и небольшого насилия… — Здравствуй, братик! — с подозрительной медовой сладостью и доброжелательством поприветствовал Грид Энви, подловив его как-то в длинном, слабо освещенном тревожно мигающими лампами, коридоре, более напоминавшем шахтерский тоннель. — Что же ты от меня все время прячешься? Избегаешь меня, не даешь за собой проследить? Может, я переживаю. Зависть презрительно усмехнулся в ответ на слова брата: — Чтобы такая скотина как ты за кого-то переживала… Не завершив язвительной фразы, Энви оказался прижатым к ледяным камням стены, удерживаемый за плечи могучими руками Жадности. Грид смотрел брату прямо в глаза, и в его взгляде искрилось лукавое веселье. И осведомленность о том, о чем знать ему было не положено… — А ты стал очень странным, Энви, — сказал Грид. — Я так часто вижу тебя каким-то… счастливым. Это нонсенс для тебя, не так ли, мой вечно недовольный брат? — театрально пропел Жадность. — Зато ты стал нахальнее прежнего, — с ненавистью прорычал Зависть. Проигнорировав слова самозащиты брата, Грид все тем же голосом осведомленного прорицателя продолжал, чуть улыбаясь: — Ты стал таким загадочным, братик. Словно ты, — Жадность склонился к самому уху брата, закончив фразу таинственным шепотом: — …влюбился… Энви бросило в жар от слов Грида. Что за глупости! Влюбился? В мальчишку? Да, Зависть хотел, чтобы его перестали считать ничтожеством. Чтобы прекратили презирать и ненавидеть. Чтобы любили его… Но любить самому? Невозможно… — Что за чушь! — воспротивился Зависть догадке Грида и собственному согласному с этой догадкой сердцу. Гомункул сбросил руки брата со своих плеч и оттолкнул его, пытаясь отделаться от навязчивости Жадности, но Псевдолинг не допустил освобождения Энви, снова припечатав его к стене. — Чушь? — переспросил он, легонько коснувшись подбородка Энви и бережно приподняв его голову так, чтобы видеть лицо брата, который тщательно старался спрятать его от зорких глаз Грида. — Тогда отчего ты так раскраснелся, а? Откуда этот нежный румянец смущения? — Жадность едва прикоснулся кончиками пальцев к пылающей щеке Энви, который, будто под гипнозом, глаза в глаза смотрел на брата, скованный путами разоблаченной и только что осознанной им самим правды. — И кожа так горяча от бурлящей страстью крови… Распалившийся Грид склонился к лицу Зависти и жадно припал к его чуть приоткрытым в немом удивлении собственным чувствам губам, но дать волю своей жажде собственнического обладания и воплотить свою разыгравшуюся фантазию в реальность гомункулу не удалось: очнувшийся из-за наглых действий брата Энви со всей силы впечатал кулак в не защищенный углеродным щитом живот Жадности, отчего тот согнулся пополам. Затем он отлетел к противоположной стене, схлопотав удар ногой в челюсть. Оказавшийся на полу Грид в голос расхохотался, смахивая просочившуюся сквозь треснувшую губу кровь. — Боже, Энви! Ты так прелестен, когда смущаешься! — воскликнул Грид. — Теперь я понимаю, почему ты отверг мои ухаживания. — Жадность поднялся. — У тебя ведь, если я не ошибаюсь, уже есть кавалер? — Что ты несешь?! — защищался Зависть, пытаясь маскировать завладевающее им безотчетное чувство отчаяния, понимая уже наверняка, что Гриду каким-то образом стало известно о его встречах с Эдвардом Элриком. Но, похоже, о причинах этих встреч он не догадывался, что несколько утешало самолюбие гомункула, не желающего быть подвергнутым унижению от брата, если бы тот узнал, что Завистью насильно овладел мальчишка. — Говорю то, что есть, — пожал плечами Жадность и, хитро оскалившись, добавил: — Теперь я точно знаю, что ты предпочитаешь блондинов. Пардон — блондина. Эдварда Элрика. Чувствующий себя разбитым и словно стертым в порошок хамовитой насмешливостью Грида, Энви растерянно стоял напротив ухмыляющегося брата, пытаясь собрать в цельный связный текст разбегающиеся в панике мысли. Но порядка в сознании рассекреченного гомункула не наступало, захваченном лишь одним звучащем в его голове именем: Ласт. — Ласт… — огорченно прошептал ощутивший себя преданным Энви. — Ласт? И она знала обо всем и даже не поделилась! — возмутился Жадность. У Энви от недовольного возгласа Грида полегчало на сердце. Значит, Ласт ни при чем. Тогда откуда?.. Неужели Грид сам сумел вычислить его? Если Отец прознает… Невольное разочарование сжало горло Зависти тугим ошейником: ему больше нельзя видеться с Эдом. Это стало слишком опасно… «Это с самого начала было глупо и опасно, — решил Энви. — И если о моей связи с коротышкой знает Грид, то где гарантия, что об этом не знает и Отец? Значит, нет уже смысла что-то менять, и обезопасить себя я не сумею. Пусть все остается как есть. Но… Если Отец в курсе, то жить мне осталось недолго…» Пребывающий в тревожных раздумьях Зависть не заметил, как оказался в руках Грида, подобно капкану сжимающих пойманную добычу. Энви, пробудившись от скверных мыслей, стал вырываться, сопротивляясь. Но Жадность, крепко удерживая на руках брыкающегося брата, погрузил неразрушимые черные когти глубоко в кожу Зависти, чтобы тот не сумел воспользоваться трансформацией, тратя силы лишь на бесконечную регенерацию. У Грида были собственные планы относительно брата, и помешать ему Энви он позволить не мог…

* * *

В последние дни у Эдварда как у государственного алхимика совсем не оставалось свободного времени: командировки стали слишком частыми и, как обычно, были сложными, сопряженные с опасностью для жизни. Создавалось впечатление, будто главнокомандующий Брэдли решил измотать парня заданиями, чтобы лишить его и брата возможности каким-либо образом переломить гладкий ход отлаженного механизма, направленного на воплощение планов Отца. Когда же братьям Элрикам выпадали свободные дни, они использовали их для поисков способа возвратить себе свои настоящие тела, совсем забывая об отдыхе. Но в один из таких свободных для братьев дней Уинри Рокбелл, желая отвлечь Эда и Ала от их повседневных забот и переживаний, устроила для друзей обед на природе, чтобы просто побыть вместе с близкими ей людьми. Альфонс и Эдвард радостно восприняли идею подруги, поскольку братья в последний раз предавались беззаботному отдыху еще когда жива была их мама. А после ее смерти… После ее смерти все стало бесцветным и безрадостным, и детской беспечности, иссушенной горем от утраты любимого человека, словно цветок ветром пустыни, настал конец. Друзья выбрали живописное место на берегу кристально чистого озера в Центральном парке столицы. Ветер ласково перебирал листву в густых кронах высоких деревьев, игриво пригибал изумрудную траву к земле, словно невидимой рукой приглаживая ее. Вокруг все дышало спокойствием и умиротворением, заставляя верить в то, что все бури когда-нибудь улягутся и все горести исчезнут, как исчезает пыль с зеленых ярких трав, подхваченная ветром или омытая росою. Эду было очень хорошо проводить время здесь вместе с Уинри и Алом, забыв об армии, о философском камне, об Отце. О гомункулах… И все же об одном гомункуле мальчик не мог забыть. Не хотел забывать. Тем более тут, в парке у озера, где некогда они в вожделенном единении принуждали друг друга страдать в наслаждении от добровольной пытки… Эдвард хотел, чтобы сейчас вместе с ними был и Энви, ставший для мальчика неотъемлемой частью его жизни. Может, Зависть и не был ему другом, но и чужим, а тем более врагом, назвать гомункула он уже не мог. — Эд, — Эдвард ощутил, как Ал слегка подталкивает его в бок и словно пытается обратить внимание задумавшегося брата на нечто необычное. — Эй, Эд! Смотри! Там Линг Яо. Уинри, услышав Альфонса, вместе с Эдвардом взглянула в том направлении, куда указывал Элрик-младший. Им навстречу неторопливым прогулочным шагом ступал превратившийся в гомункула молодой восточный принц, удерживавший перевешенную через его плечо странную ношу. — Линг! — воскликнула обрадованная девушка, но, встретившись с чужим алчным взглядом в знакомых глазах, озадаченно замолчала. — Я Грид, леди. Приятно познакомиться с вами! Гомункул галантно поклонился, насколько это ему позволяла его ноша. Его пленник. Энви… Зависть безвольно покоился на плече Жадности, не двигаясь, словно он находился в бессознательном состоянии, и Грид правой рукой придерживал изловленного брата за талию, чтобы тот не упал. Ноги Энви от щиколоток до коленей и свешенные руки от запястий до локтей были связаны серебристо-пурпурной колючей проволокой, свирепо впивающейся в кожу пленника, разрывая его плоть и освобождая текущую по венам искусственную кровь. Кровь, которая не обращалась моментально во прах… И раненое тело гомункула… не регенерировало. Опутанные страшным металлом шея, грудь и торс Энви тоже кровоточили, и тонкие алые струйки рисовали на коже Зависти ужасный узор мучения. — Что ты с ним сделал?! — яростно воскликнул Эдвард, ощущая завладевающую им самим боль своего партнера. — Ему же больно! Рассерженный, Эд с серьезным намерением наказать Грида за то, как чудовищно тот обошелся со своим братом, подошел к скалящемуся Жадности, и только тогда он заметил, что тело Псевдолинга там, где проволока из неизвестного вещества соприкасалась с его кожей, было защищено углеродным щитом, не позволяя вонзиться страшным шипам в его плоть. — Принимай подарочек, Стальной! — как ни в чем не бывало, объявил Грид, опуская бессознательного Зависть на землю. — Я, кстати, его и ленточкой перевязал. Гляди, какая чудесная! С такими путами малыш Энви точно не сбежит. — Садист! — сквозь зубы процедил Эд, опускаясь перед Энви на колени. Стальной алхимик сложил ладони и, активизировав алхимическую формулу, прикоснулся к сковывающей тело гомункула колючей проволоке, собираясь освободить от ее жестоких жал обессилевшего от боли Зависть… Но упрямый металл на попытку Эдварда ответил лиловыми искрами электрического тока высокой мощности, заставив не ожидавшего такого поворота событий мальчика, едва вскрикнув, отнять руки от неподдающихся пут. Эд в непонимании взглянул на брата. Потом, нахмурившись, он требовательно обратился к Жадности: — Что это за дрянь?! Почему моя алхимия не действует на эту штуку? Грид скучающе зевнул и как бы нехотя, словно оказывая услугу беспомощному мальчишке ответил: — Это изобретение Папаши. Специально для меня разрабатывал на случай моего предательства. Вот я и позаимствовал насовсем эту весьма полезную вещицу у Отца. Выкрал, в общем. Уж не знаю, что намешал в состав этого пыточного инструмента мой многомудрый Батя, но алхимия на него не действует, и шипы его имеют свойство ослаблять гомункулов, не позволяя им пользоваться своими способностями, а их поврежденному телу регенерировать. Закончив поучительную лекцию, Жадность поспешил ретироваться, весело махнув на прощание растерянным алхимикам и ничего не понимающей девушке-механику рукой. — Помоги, Ал, — попросил Эд брата. — Ты сумеешь разорвать эту штуковину и освободить Энви? Альфонс кивнул, обещая попробовать. Младший Элрик встал на колени рядом с братом, осторожно поддерживающим покоящегося на его руках гомункула, и попытался разорвать проволоку, лакающую кровь и жизненные силы искусственного человека, но у мальчика-доспеха тоже ничего не вышло. — Что бы вы без меня делали! Сзади послышались звяканье и лязг, и вооруженная кусачками Уинри, непрестанно носившая с собой набор инструментов, склонилась над гомункулом и с легкостью разрезала чудо-металл примитивным орудием стандартного инвентаря автомеханика. — Уинри, — обратился Эд к подруге, протягивая ей котелок, в котором ребята варили уху. — Принеси воды, пожалуйста. Девушка приняла сосуд из рук мальчика и направилась к озеру. Эдвард освобождал кровоточащее тело израненного гомункула от жалящих пут, стараясь делать это осторожно, чтобы не нанести своему спутнику новые повреждения. Энви дышал слабо, и это сильно беспокоило мальчишку, а раны Зависти не затягивались даже после того, как ужасный металл перестал травмировать его плоть. Ал приготовил для брата полотенца, сложив их у котелка с принесенной Уинри чистой водой, и Эдвард принялся заботливо омывать сочащиеся искусственной кровью раны гомункула, с облегчением заметив, что повреждения на его теле начали постепенно затягиваться, а дыхание Зависти стало отчетливее и ровнее. — Эд… вард… — чуть слышно прошептал Энви, очнувшись и увидев перед собой ухаживающего за ним мальчика, но Эд предосудительно покачал головой, запрещая еще слабому гомункулу говорить. Зависть перехватил руку Стального алхимика, влажным полотенцем смачивающего его истерзанную шею, и взглядом повелел Эдварду прекратить это бессмысленное занятие. Гомункул почувствовал, что к нему начали возвращаться силы, а значит, помощь ему больше не требовалась. Отличающийся особенной тактичностью младший из братьев Элриков, взяв за руку Уинри, отвел девушку в сторону и, выдумав не слишком благовидный предлог, поскольку убедительно приукрашивать он не умел, Альфонс склонил подругу собрать все приготовленные для состоявшегося пикника вещи и оставить Эдварда и Энви наедине. Девушка не стала спорить с другом, хотя ей и было неприятно и даже обидно от такого удивительно трепетного отношения Эда к жестокосердному и грубому существу. Но она уже привыкла к тому, что Зависть часто врывался в номер Стального алхимика и куда-то уводил как будто даже и желающего этого Эдварда. Ал говорил, что Эд знает, что делает, а значит, ей просто следует довериться другу. Ведь, быть может, его встречи с гомункулом имеют целью добыть информацию о способе возвратить Алу и Эдварду настоящие тела, и если это так, то Уинри не была против. — Болит? — участливо спросил Эдвард, протянув руку к Энви, чтобы бережно прикоснуться к постепенно бледнеющим шрамам на мраморной коже шеи гомункула. Зависть же неприветливо отстранился от жеста заботы юного алхимика. — Грид знает! — сердито проворчал гомункул. — Это поэтому ты такой колючий? — Если знает Грид, то наверняка знает и Отец! Энви сорвался на крик, озлобленный спокойствием Эдварда, который будто, казалось Зависти, не понимал катастрофичности возникшего положения. Конечно, из-за чего коротышке переживать? Не его же станут медленно варить в расплавленной магме? — Не возвращайся. Энви вопросительно взглянул на посерьезневшего мальчика. Ему показалось, что тот его прогоняет, отказывается от него… Гомункул затаил дыхание, боясь поверить в конец их договора. Но почему? Он ведь выполнял все требования их контракта… — Не возвращайся в убежище, — дополнил Эд ранее недосказанную мысль, и в тоне его звучало неподдельное волнение за своего спутника. — Оставайся со мной. Ты можешь жить у меня и брата. Зависть несогласно покачал головой. — Не могу. — Почему? — удивился мальчик, убежденный, что его предложение могло бы помочь гомункулу спастись от гнева своего создателя. Эд не понимал, что держит Энви при своей семье, которая, насколько он мог судить, не слишком о нем заботилась. — Из-за Ласт, — ответил Зависть. — Она покрывает меня. Ей тоже достаться может. Мы вместе с сестрой что-нибудь придумаем, если это потребуется. Может, Отец и не знает еще ни о чем… Эдвард улыбнулся про себя. За то время, которое он провел с Энви в качестве партнера, последний заметно преобразился, стал более терпеливым и менее вспыльчивым. Теперь и его эгоизм стал пропадать. Стальной, давая клятву на крови, обещал себе опекать не знающего заботы гомункула, и, похоже, его старания не прошли даром и, пусть немного, но изменили Зависть. — Хорошо, — одобрил Эд решение гомункула. — Но если ты почувствуешь, что тебе угрожает опасность, — немедленно беги. В ответ на слова мальчишки гомункул лишь усмехнулся, и, отвернувшись от Эдварда, лег на мягкую траву, перевернувшись на бок и положив локоть под голову. «Не хочешь терять прирученную зверушку, готовую повиноваться тебе за малейшую ласку? — с горькой верой в жестокость истины подумал Энви. — Или…» «Не хочу терять близкого человека, давно ставшего частью меня самого…» — блуждала в сознании Эдварда мысль, которую недоверчивый гомункул не решился признать в качестве возможной действительности. Ощутив легкое прикосновение, Зависть замер: чуть дотрагиваясь одними пальцами, Эдвард медленно сверху вниз провел вдоль позвоночника Энви, задерживаясь на каждом позвонке, неуловимо и мягко. — Сделай так еще… — тихо попросил гомункул, когда Эд прекратил гладить его по выступающим позвонкам. Стальной алхимик снова коснулся спины Зависти, еще раз повторив неторопливое ласковое движение, потом мальчик развернул гомункула лицом к себе и, положив правую руку на бедро Энви, а левую сосредоточив на его талии, склонился к горлу Зависти, намереваясь покрыть поцелуями его пострадавшую от ядовитых шипов кожу. Только Энви перехватил губы мальчика, накрыв их своими губами… А Эдвард вдруг вцепился в одежду на груди гомункула и резко отстранил того от себя… — Не смей! — в сердцах крикнул Стальной. — Даже не думай прощаться со мной! Поцелуй Энви был проникнут такой неприкрытой дрожью, как будто гомункул уже был готов принять ожидающую его кару Отца и гибель, что не прочесть в нем прощание было невозможно. Тем более для Эда, который уже научился понимать малейшие тонкости настроения, мыслей и чувств своего партнера. Стальной не отпустит так просто своего спутника и не допустит его смерти. Контракт все еще в силе, а защита Зависти — одна из его обязанностей. Пусть он и обещал оберегать Энви лишь от Огненного алхимика, но если ему грозит опасность и от Отца, он готов защищать Зависть и от его творца.

* * *

— А я надеялся, что будет эротика, — разочарованно протянул Грид, лениво потягиваясь и покидая свое убежище в сени густых кустов, которая послужила для любопытства Жадности доброй засадой. Ему было видно каждое движение, каждое действие, слышно каждое слово странной пары. Влюбленной пары — теперь Грид был в этом уверен, хоть и заметил, что каждый из наблюдаемых им парней старался завуалировать питаемые ими друг к другу чувства. Но со стороны все было слишком явственно. Слишком заметно. Грид, как гомункул, без сомнений понимал все, что происходит в сердце его брата. Линг, как человек, читал незатаённые чувства в сердце Эдварда. Значит, это правда — то, о чем говорил Прайд… «Интересно, чем же все это закончится?» — задался Жадность риторическим вопросом, решив для себя с этого самого момента не задирать больше Энви и не доводить его до бешенства, дразня его. Сегодня он увидел брата с неизвестной ему стороны и проникся к нему толикой симпатии. Пусть Грид и не собирался, как Ласт, помогать Зависти в чем-либо, но и против него идти он тоже отказался, выбрав позицию стороннего наблюдателя. Покидая свой дозорный пост, Жадность принял решение снова поднять чарку доброго вина и выпить за своего забавного чудака-брата. За брата и Эдварда Элрика… …Сперва едва пригубив, затем залпом заглотнув бокал ароматного терпкого напитка, Жадность огласил свой тост, обращаясь к своему неизменному товарищу — Лингу Яо. И Линг, с энтузиазмом подхватив настрой гомункула, воодушевленно вторил Гриду: — За Энви и Эдварда Элрика!