Кровь есть жизнь

После того, как Зависть поделился своими опасениями по поводу того, что Отец может быть осведомлен об их отношениях, Эдварда не покидало чувство беспокойства за жизнь своего спутника, нараставшее день ото дня, если ему не удавалось встретиться с ним. А у Энви с каждым разом все реже и реже появлялась возможность вырваться из-под ставшего подобным рабству контроля своего творца. Казалось, будто Отец следит за каждым шагом, жестом и словом гомункула, доверие к которому он потерял, и Зависть часто ощущал на себе неприятный оценивающий взгляд, словно он был подопытным образцом — расходным материалом для эгоистичной идеи бесстрастного гения. Диковинным образцом, очеловеченным гомункулом, зараженным опасными вирусами, растлевающими существо искусственных людей, которые зовутся чувствами. Этот изучающий взгляд был Зависти ненавистен, так же, как ненавистны ему были высокомерные взгляды, обращенные на него, такие унижающие и насмешливые. Каждый, кто хотя бы единожды видел Зависть, смотрел на него именно так — надменно, свысока. По крайней мере, так казалось самому гомункулу. Но только не Эдвард… Его даже полный ненависти и гнева взгляд не давал Зависти повода чувствовать себя ничтожной мерзостью, над которой можно лишь презрительно посмеяться. Теперь же в золотых глазах юного алхимика Энви несомненно различал влекущую, словно жаркий костер озябшего путника, теплоту. Его настоящее, в котором центральное место принадлежало Эдварду Элрику, его кровному партнеру, согревало Зависть. А от прошлого, где гомункул был один на один со своей завистью и ненавистью, веяло лишь холодом, заставляющим зябко дрожать… Возвратиться назад означало снова остаться одному, погребенным подо льдом своего врожденного греха. Но власть всемогущего Отца, петлею обвязавшая горло гомункула, тянула Зависть в бездонную пропасть одиночества, в которую он так боялся погрузиться снова. Между тем родитель искусственных людей делал все, чтобы воспрепятствовать Энви видеться со Стальным мальчишкой, забавляясь тем, как разлука с маленьким человечком, глупым ребенком, мучает, казалось бы, бесчувственное создание — высшее существо, долженствующее прийти на смену людям. Теперь же, когда Зависть узнал от владеющего информацией Грида, переговорившего как-то с Альфонсом Элриком, что Эдвард уезжает вместе с братом на север, в Бриггс, он совсем поник, и это также не укрылось от внимательности Отца, удовлетворенного унынием своего заболевшего любовной лихорадкой сына. Энви, даже такой, еще сослужит ему свою последнюю службу… А Эд и Ал действительно на какое-то время собирались покинуть столицу и отправиться к снежным неприступным северным границам Аместриса, и на то у братьев были две причины. Первая, основная, заключалась в том, что отчаявшиеся вернуть свои тела с помощью философского камня мальчики, узнавшие о необходимости человеческих жертв для создания этого могущественного элемента, снова обрели надежду на воплощение своей цели. Познакомившись с алхимией восточного Ксинга, Эдвард и Альфонс поняли, что в каждой стране существуют свои тонкости и особенности науки о преобразовании веществ, а посему изучение чужестранной алхимии может стать полезной для братьев. В Бриггс же отправилась маленькая девочка-алхимик по имени Мэй Чан, от которой Элрики надеялись получить ответы на интересующие их вопросы об алхимии ее родины. Второй причиной был приказ фюрера Брэдли, который, Эдвард не сомневался, планировал извлечь свои выгоды из предпринятого Эдом и Алом путешествия на север. Стальной алхимик был уверен, что соглядатаи Отца, кем бы они ни были, найдутся и в Бриггсе и станут докладывать в столицу о каждом неверном или подозрительном его действии. А это означало, что ему и брату придется быть предельно осторожными, чтобы не выдать себя и не обнаружить предпринимаемые ими против гомункулов ходы. Иначе… Иначе пострадает Уинри, которая, оставаясь в столице, становилась легкой добычей и объектом влияния на юного алхимика. Эдварду было тревожно уезжать из столицы еще и потому, что Энви оставался совершенно один, и мальчик боялся не суметь защитить его от расправы Отца. О Уинри, по крайней мере, могли позаботиться полковник Мустанг, Риза, майор Армстронг и другие военные. Она не была одинока перед лицом опасности. А кто, кроме него, позаботится о Зависти, если людям он чужд и ненавистен, а гомункулы видят в нем предателя? Если только Ласт… Терзаемый чувством беспокойства за дорогое ему существо, Эдвард суетливо собирал вещи для предстоящей поездки, и Альфонс с удивлением сопровождал торопливые манипуляции брата внимательным взглядом. — Эд, наш поезд отправляется поздно вечером. Зачем так торопиться? Еще раннее утро… Уронивший на пол выпавшее из неаккуратной охапки белье, Эдвард, тихо выругавшись, поднял вывалившиеся вещи, затем бросил все, чем были заняты его руки, в чемодан, разложенный на кровати. — Извини, Ал, — ответил Стальной алхимик, суетясь над сборами в дорогу. — Тебе придется самому отнести наши вещи на вокзал. Ты будешь ждать меня там, а я потом подойду сразу на станцию, ладно? Я проведу этот день с Энви. Он попросил встретиться с ним, перед тем как я уеду… — Долго еще это будет продолжаться? Эд расслышал в голосе брата недовольство, отчего ему сделалось неловко и очень обидно. Эдвард опустил голову, роняя светлые пряди волос на лицо, собираясь с мыслями, чтобы объяснить брату, что ему просто необходимо выполнять заключенный контракт. Хотя сейчас мальчик понимал, что не только ради соблюдения условий договора он стремится быть рядом с гомункулом, но проклятая нерешительность запечатывала тайну признания глубоко в сердце алхимика, не позволяя ей высвободиться. — Пойми, Ал, — начал твердить уже в который раз Эд заученное объяснение, самому Стальному теперь не казавшееся таким уж правдоподобным, чтобы в него поверить. — Мы заключили сделку, и пока я удовлетворяю желание физической близости Зависти, я могу рассчитывать на то, что Энви не станет убивать людей. Ради этого я буду встречаться с ним столько… — Да я не об этом! — нетерпеливо из-за непонятливости брата перебил Эдварда Ал. — Ты ведь его любишь… Стальной алхимик, мгновенно покрывшийся краской смущения, поднял на Альфонса ошарашенный взгляд. — Д… Да с чего ты взял?! — Эдвард, почувствовавший себя разоблаченным, пошел на попятный, пытаясь отнекиваться, но его попытки не увенчались успехом. И мальчик, стесненный догадливостью брата, вновь уперся взглядом в пол. — Это же очевидно! — Ал всплеснул руками. — Ты плохо спишь, ходишь ночами по комнате, точно влюбленный призрак, почти ничего не ешь, когда долго не можешь увидеться с Завистью. А после свиданий с гомункулом ты возвращаешься домой всегда такой счастливый и мечтательно улыбаешься. Ты глаз не сводишь с него, когда он рядом. И если Энви угрожает опасность, ты переживаешь так, как не переживают за тех, к кому относятся с равнодушием. Вот я и спрашиваю: как долго это будет продолжаться? Ал, приняв суровый вид, скрестив на груди руки, требовал от брата ответа, но Эдвард не вполне понимал, что же хочет услышать от него Элрик-младший. — Когда ты признаешься Энви, что любишь его? — расшифровал Ал свой вопрос непонятливому брату. — Зачем ты это скрываешь? Это нечестно по отношению к нему. Он ведь тоже любит тебя. — Тебе-то это откуда знать?! — выпалил Эдвард, совершенно не ожидавший от Альфонса произнесенных им слов. И правда, откуда брату знать о чувствах Зависти, если даже он сам, любящий — да! Именно любящий! — гомункула человек, не смог ничего понять, не смог ощутить унисон бьющихся рядом сердец, синхронизацию слившихся воедино взволнованных дыханий и единение согревающих чувств. Почему он не догадался о том, что испытывает к нему Энви? И Эдвард вдруг понял: потому, что сам он пытался спрятать свою любовь к гомункулу настолько глубоко, что в этом старании не выдать своих чувств перед возлюбленным им Завистью Эд и сам не сумел заметить взаимности Энви. Эдвард упустил ответное чувство гомункула, так же, как и Стальной мальчишка, запрятавшего его в потаенных уголках своего сердца. — Откуда тебе это знать?.. — уже спокойно и как-то печально повторил мальчик. — Мне Грид так сказал. То есть Линг. Ну… То есть и Грид, и Линг. Что Энви в тебя влюбился. Эд посмотрел на Ала так, словно тот был кладезью загадок. — Когда это ты успел пересечься с Жадностью? — удивился Стальной. — После того случая, когда Грид принес израненного Энви, — ответил Ал, слегка сконфузившись от стыда за то, что не говорил брату об этом. — На следующий день. И пару дней назад еще… — И что же? Ты поверил ему, после того что он сделал с Энви? Кто знает, что у Грида на уме… Эдвард все еще не мог поверить в то, что Зависть может испытывать по отношению к нему нечто большее, чем простая привязанность, несмотря на осенившую мальчика догадку, скрепленную вполне разумными доводами. Слишком это было желанно для юного алхимика, чтобы так сразу поверить во взаимность чувств его и Энви. — Я тоже сперва не поверил Гриду. Но Линг подтвердил слова Жадности. Грид даже позволил Лингу взять над собой верх, чтобы убедить меня в правдивости своих слов. Да и… Я подумал потом… Грид ведь клялся, что никогда не врет. И он все-таки брат Зависти, и ему тоже были заметны все странности поведения Энви, как мне — твои. — Неужели все настолько заметно? — улыбнулся Эд, ощущая, как радужный паучок счастья шелковой нитью радости опутывает его душу. — Просто я очень хорошо тебя знаю, — гордо заявил Ал. — А Грид знает Энви. И Эдвард, наконец освободившийся от ноши вынужденной быть сокрытой истины, пообещал: — Я признаюсь ему. Это ведь действительно нечестно — скрывать от того, кого любишь, то, что он должен знать прежде всего.

* * *

Покидая гостиничный номер, спешивший к условленному месту встречи с Завистью, Эдвард Элрик налетел на темноволосого мальчишку лет десяти с любознательными глазами. Едва не упавший мальчик от столкновения с металлической рукой Стального алхимика, надевавшего на ходу свой постоянный красный плащ, сдержанно ойкнул, потирая ушибленный лоб. — Ты чего под ноги бросаешься? — начал Эдвард отчитывать невнимательного мальчугана, но, узнав последнего, весьма удивился, что тот забыл в таком месте. — Эм… Селим? Ты что делаешь здесь? Мальчик, являвшийся приемным сыном командующего армией Брэдли, широко улыбнулся, излучая восхищение, и ответил: — Я пришел в гости к гениальному крошке-алхимику! Не позволяя себе сорваться, уязвленный напоминанием о своем весьма не впечатляющем росте, Эдвард направил все свои мысли на ограниченность времени, которое мог выделить алхимику сегодняшний день, что очень помогло вспыльчивому мальчику умерить свое раздражение. Время не позволяло чинить разборки со всякими малолетними оскорбителями, а посему Эд поспешил откланяться, предоставив Селима заботам своего младшего брата. Но мальчик, который таил в себе сущность Гордыни, уже достаточно узнал из того, о чем говорили не подозревающие о слежке Элрики, поэтому Селим недолго составлял Алу компанию, торопясь с новыми вестями в обитель своего создателя. — Я узнал новые подробности о связи Энви со Стальным мальчишкой, — начал отчет Прайд, представ перед троном Отца. Родитель гомункулов молча кивнул, позволяя Гордыне говорить дальше. — Между Завистью и Элриком заключен контракт, согласно которому алхимик спит с Энви в обмен на то, что тот щадит жизни людей. Лицо Отца прояснилось, и он задумчиво протянул: — Контракторы, значит? Теперь понятно, почему все последние задания Зависти были провальными. И оправдания он придумывал такие нелепые… Как же ты слаб и глуп, Энви… Словно озвучивая какой-то совсем незначительный факт, Селим как-то отстраненно заметил: — А еще они любят друг друга… — Любят? — полумрак убежища огласил хохот первого гомункула, казавшийся объемным из-за усилившего голос эха, отражающего звук от высоких стен, и от этого жутким. — Тогда пришло время проверить их любовь… — голос Отца стал бескомпромиссно жестким, — испытанием.