Кровь есть жизнь

— Опаздываешь! — Энви хмуро приветствовал запыхавшегося от быстрого бега алхимика. — Марафетился, красавица? — съязвил гомункул. — Заткнись, Энви! — сквозь сбившееся дыхание, переводя дух, отмахнулся от Зависти Эд. — Я же не виноват, что сынишка фюрера решил почтить меня и брата своим визитом. Лицо Энви, и без того бледное, приобрело пугающе мертвенный оттенок, а в агатовых глазах гомункула промелькнула серая тень безотчетного страха. — Селим? — переспросил Зависть, словно надеясь, что ответ мальчика будет совсем иным, чем тот, который был очевиден. — Был у тебя? — Ну, да, — с наивной простотой ответил Эдвард, не понимая, почему это имя вызвало в Энви такую реакцию. — А в чем дело? — Черт!!! Все отчаяние, ярость и ненависть гомункула, сдерживаемые им в силу заключенного с человеком договора в течение довольно долгого времени и не получавшие выход из его сердца, концентрируясь в чувствительный взрывоопасный состав, излились наружу в диком крике пойманного в ловушку зверя. Вышедший из себя Энви, переставший контролировать свой гнев, обрушил свою невероятную силу на сомкнутый строй деревьев густого леса, где была назначена его встреча со Стальным алхимиком, и от его грозных ударов деревья вырывались с корнем или разлетались в щепы. Небо потемнело, заволоченное дождевыми тучами, сокрывшими блеклый лик солнца, словно вторя свирепой симфонии разъяренного существа. Эдвард с ужасом смотрел, как необузданный гнев овладевает его спутником. Впервые с момента вступления сделки в силу Зависть позволил ярости захватить свой разум, и Эд теперь ясно увидел, насколько трудно гомункулу было сдерживать себя все это время. Теперь что-то сильно задело Энви настолько, что он больше не мог держать в узде бурную стихию своих негативных эмоций. — Прекрати! — крикнул Стальной, подбежав к метущемуся в ярости гомункулу, охваченному стремлением к разрушению. — Успокойся! Да что с тобой?! Эдвард свалил с ног словно не узнающего его Зависть, навалившись на него и не выпуская рук гомункула из своих, а Энви, будто буйно помешенный, извивался под пытающимся успокоить его мальчиком, норовя освободиться от этой помехи и продолжить первобытный акт разрушения. И Зависти это удалось… Отброшенный прочь мощным ударом алхимик оказался распростертым на земле. Голова Эда кружилась, а из разбитой губы текла кровь… Кровь, запах которой привлек обезумевшее существо. Запах, о чем-то напоминавший гомункулу. Знакомый запах крови… Так пах их контракт… Возвышающийся над сидящим на земле Эдвардом, Энви, крупными глотками пьющий похолодевший воздух, словно его легким было больно вбирать в себя кислород, постепенно проясняющимся взором глядел на отирающего с лица кровь мальчишку. Растратив весь запас гнева, Зависть почувствовал себя ничтожно слабым, так что ему даже не хватало сил, чтобы просто держаться на ногах. И гомункул упал на колени подле Стального алхимика. Энви был зол на себя за то, что он поднял руку на своего партнера, стремившегося остановить его бессмысленный гнев, но извиниться перед Эдвардом он не мог. Просто потому что не умел… Слова о прощении застревали в его горле, словно горькое лекарство, и гомункул никогда не употреблял их, предпочитая болеть, чем пить врачующее средство, неприятное на вкус. Но ведь можно обходиться и без слов… Зависть приблизился к Эдварду и, убрав его отирающую кровь руку от лица, припал губами к кровоточащей ранке, осторожно высасывая кровь из разбитой губы мальчика и мягко касаясь краев раны чуть шершавым языком. — И что это было? — спросил Эд, когда Энви завершил свой обряд извинения действием. — Чего ты вдруг взбесился? Зависть сел спина к спине с Эдвардом и, запрокинув голову, посмотрел на затянутое траурной вуалью туч небо. — Селим… — ответил он. — Нужно было сразу предупредить тебя. Селим — гомункул… Эдвард, не веря своим ушам, развернулся к Энви, заглядывая тому в глаза. — …самый опасный из нас, — продолжал Зависть. — Идеальный шпион и осведомитель Отца, повелевающий тенями. Если он был у тебя, то определенно точно слышал и видел все, о чем ты говорил с братом и что делал. — Да уж… — мрачно подтвердил Стальной алхимик. — Лучше бы ты мне сразу об этом сказал… — Вообще-то я не о Селиме говорить тебя позвал, — проворчал Зависть. Эдвард нехорошо усмехнулся, парировав: — А я пришел не для того, чтобы смотреть на твои психи. Задетый словами мальчика Зависть обиженно свел брови в одну линию, пронзая Эда недобрым взглядом, на что Эдвард невозмутимо сказал: — Кстати, ты умеешь неплохо извиняться. И ты прощен… Не изменившийся в лице Энви, изображавший обиженного, был повелительно повален на траву, и к тонким губам гомункула тут же прижались теплые губы мальчишки, в долгом и глубоком поцелуе выражая то, ради чего была затеяна эта встреча. С шелестящим шумом на помрачневшую землю упали первые крупные дождевые капли, затем вода с небес начала падать все чаще и чаще, пронзая влагой все вокруг. Эдвард, оторвавшись от желанных губ Зависти, словно проклиная небо, разочарованно взглянул вверх. Энви же, выскользнув из объятий мальчишки, схватил Эда за запястье и бросился куда-то бежать, увлекая повинующегося ему алхимика за собой. А дождь все усиливался, перерастая в ливневый поток упругих водяных плетей… Под шум барабанящих по листве капель, Эдвард и Энви бежали сквозь чащу ставшего сумрачным от пасмурного неба леса, все более отдаляясь от такой же посеревшей столицы, пока гомункул не привел следовавшего за ним мальчика в небольшую пещеру, вдающуюся в цепь невысоких гор на границе леса, куда не проникала дождевая влага. Было холодно и темно, так что различимы были лишь темные силуэты жавшихся друг к другу парней, отыскавших во чреве скалящихся камней убежище от нахлынувшего ненастья. Потянув за рукава плащ Эдварда, Зависть сбросил его на землю, затем принялся за куртку мальчика, на что тот протестующее воскликнул, пытаясь снова закутаться в одежду: — Холодно же! Но Энви, продолжая освобождать Стального алхимика от его одежд, заверил Эдварда, лукаво шепнув: — Ненадолго… Прильнув нагим телом к дрожащему от холода обнаженному телу алхимика, Энви принудил мальчика возлечь на ворох сброшенной наземь одежды, а сам сел на его бедра. Эд оказался в замешательстве, привыкший быть доминирующим в союзе с гомункулом, так что он почувствовал себя несколько смущенно и ощутил испуг от предстоящего неизведанного им слияния. Растерянность мальчика не утаилась от Зависти, и он слегка усмехнулся, найдя забавным смятение юного алхимика. — Волнуешься? — с ненавязчивой издевкой спросил Энви, на что Эд, закусив губу, отрицательно покачал головой, пытаясь заверить Зависть в своей невозмутимости. Но гомункул видел, что мальчик храбрится, поэтому он лишь коснулся губами разгоряченной щеки Эдварда и слез с его бедер, ложась рядом с Эдом на живот. Прижавшись к Зависти, Стальной алхимик потерся горячей щекой о его лопатку, точно благодаря гомункула за предоставленную ему отсрочку шага, к которому он был еще не готов, на что Энви лишь насмешливо фыркнул скорее ради сохранения своего образа невыносимого пересмешника, чем для того, чтобы задеть Эдварда. Опершись на согнутые в локтях руки, Энви привстал на коленях, и Стальной, охватив гомункула за поясницу, резко вошел в жаркую плоть своего партнера, причинив неизбежную, но мгновенно проходящую боль, отчего Зависть коротко выдохнул, уже привыкнув к тому, что боль всегда является прелюдией к высшему пику блаженства. Эдвард начал медленно продвигаться вглубь тела гомункула, обуреваемый жаждой обладать своим спутником целиком, быть с ним неразделимым. Постепенно увеличивая ритм движения, Эд обвил руками торс Энви, приникнув к нему всем телом, и стал покрывать шею, плечи, лопатки и позвоночник Зависти нежными поцелуями. Энви лишь сбивчиво дышал, сдерживая стоны наслаждения, жадно пряча их в глубине своего естества и не желая делиться ими с окружавшей любовников природой. Когда молчание в пылу вожделенного блаженства сделалось для Энви невыносимым, он, не выдержав, простонал хрипло, словно не ему принадлежавшим голосом, выгнувшись и в рост встав на колени. Гомункул, закрыв глаза, откинул запрокинутую голову на плечо Эдварда, продолжавшего рьяно пытать своего партнера любовной экзальтацией, быстро продвигаясь внутри тела Зависти и лаская его стройный стан. Поймав левую руку мальчика своей рукой, Энви опустил ее к своему напряженному фаллосу, требуя от Эдварда возносящей на грешные небеса ласки. И Стальной алхимик, впившись в запрокинутую шею гомункула губами и оставляя на бледной коже багряные следы, нежно охватил возбужденную плоть Зависть в кольцо своих тонких пальцев, подстроившись ласкающими движениями под ритм движения в принявшем его тесном анусе Энви. Почувствовав предел окутавшего его наслаждения, гомункул с тихим стоном кончил в ладонь Эдварда, выдохшись и рухнув на руки. Но Эд, тоже уставший и покрытый, как и Зависть, крупными бисеринами пота, продолжал блуждать напряженной плотью в податливом теле склонившегося под ним к земле и едва постанывающего гомункула. Сделав последний сильный толчок, Элрик кончил внутри плоти Зависти и покинул расслабившееся тело своего спутника. Совершенно обессилевший Энви лежал на расстеленном на полу темной пещеры красном плаще Эдварда лицом вниз, а Эд, такой же измотанный, касаясь лбом плеча гомункула, лежал рядом, обнимая партнера за талию. Сегодня мальчик был беспощаден к Зависти, поскольку старался отдать ему всего себя без остатка, чтобы на время их разлуки Энви чувствовал его рядом с собой и не печалился от одиночества. А вне пещеры, оградившей двоих парней от слез природы и создавшей для них маленький уютный мирок, продолжал рыдать дождь, словно предвещая смутное пока горе… Одевшись, Энви, опершись спиной о каменную стену пещеры, сел недалеко от выхода из горной ниши. Эдвард, так же облачившийся в свое одеяние, подошел к гомункулу и пристроился на земле рядом с ним. Мальчику очень хотелось спать, и времени до отправления поезда, следующего на север, было еще достаточно, поэтому Стальной алхимик прилег у ног Зависти, положив голову на его колени. — Я посплю немножко, ладно? — попросил Эд, устраиваясь на коленях Энви. — Мне плохо спалось сегодня… Разбудишь меня через час? Гомункул промолчал, просто покровительственно положив ладонь на золотую макушку мальчика и слегка потрепав его по голове. Через несколько минут Эд уже мирно и безмятежно спал, ревностно оберегаемый своим бодрствующим спутником… Когда Энви удостоверился, что Эдвард крепко уснул, он распустил ленту, стягивающую его волосы в тугую косу, и золотой рассыпчатый шелк свободно заструился по плечам мальчика, делая спокойный и умиротворенный лик его еще прекраснее. Зависть погладил юного алхимика по голове, перебирая в пальцах гладкие пряди волос Эда, любуясь, как переливаются блестящие солнечными искрами локоны в тусклом полусвете проясняющегося неба. Желая лучше рассмотреть лицо спящего ребенка, гомункул склонился к Эдварду, уронив тьму своих атласных волос на свет локонов алхимика. И темный изумруд оказался окаймленным в золотую оправу солнечного цвета волос Эдварда Элрика… Ощутив теплый луч выглянувшего из-за туч закатного солнца на своих глазах, Эд проснулся и, увидев, что дождь уже кончился, первым делом взглянул на часы… Своды пещеры огласил поток непристойных ругательств, и разнервничавшийся мальчишка, негодуя, набросился на Энви: — Какого черта! — кричал алхимик. — Ты почему меня не разбудил?! Я на поезд опаздываю! Зависть же деловито отвечал: — Ты слишком сладко сопел. Жалко было будить. И гомункул театрально вздохнул, изобразив заботливую нянечку. На самом же деле Энви в глубине сердца желал, чтобы Эд опоздал на свой поезд и остался в Централе, вот и не стал будить мальчика, рассчитывая удержать того подле себя. Однако проклятое солнце, уже почти севшее, успело дать Элрику, затерявшемуся во снах, сигнал о том, что он рискует пропустить свой поезд. — Чертов гомункул! — злобно проворчал Эд, гневно сжав кулаки, потом вдруг заметив, что в его образе чего-то не достает, добавил: — А где моя лента? Ты зачем мне волосы распустил?! — А так ты похож на прелестную милую девчонку! — веселился раздражением алхимика Зависть. — Ты на себя посмотри, гермафродит недоделанный! — вспылил мальчишка и тут же прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего, и стал ожидать всплеска ярости в Энви. Но Энви совершенно не отреагировал на оскорбление Эда, словно и вовсе его не расслышав. Школа Ласт делала свое дело, научив Зависть не обращать внимания на колкости и язвительные замечания, хотя ее уроки не всегда имели эффект. — Послушай, Эд, — странным отрешенным голосом позвал Эдварда Энви. Мальчик внимательно посмотрел на резко изменившегося в настроении гомункула. — А ты хотел бы попробовать со мной как с девушкой? Зависть не смотрел на Эда, изучая взглядом рельеф пола пещеры. Он словно переживал, какой ответ даст ему Стальной алхимик, и поэтому не смел поднять на мальчика глаз. Эд, позабыв о своем раздражении на гомункула, тоном серьезным и без капли колебаний ответил: — Дурак! Я заключил контракт с Энви, а не с его искусственными личинами, — твердо сказал он. Затем решительно добавил: — И люблю я тоже Энви. Зависть резко вскинул на Эдварда взгляд, желая заглянуть ему в глаза, чтобы удостовериться в правдивости его слов. И золотой огонь искренности в его глазах подтвердил истинность слов и чувств Эда. Энви подошел к мальчику, не зная даже, что он должен делать сейчас, когда Эдвард вот так внезапно признался ему… Но Элрик сам разрешил смятение Зависти, еще раз напомнив тому, что он опаздывает… Романтическая волна была разбита о скалы прагматизма. Зависть упустил момент… Гомункул вышел вперед мальчика и приказал тому охватить его за шею, попутно спросив: — Ты верхом ездить умеешь? — Чего? — не понял, к чему клонит Энви, Эдвард. — Просто держись крепче, — посоветовал гомункул, превращаясь в стройного вороного коня с горящими лиловыми глазами, и, резко сорвавшись в быстрый карьер, помчал вцепившегося в черную развевающуюся гриву оборотня неумелого наездника в сторону вокзала, где мальчика ждал его младший брат. И поезд, который увезет близкого Зависти человека в холодную неприветливую даль… Добравшись до окраины леса, который выходил как раз к железнодорожной станции, где должен был Стальной алхимик сесть в покидающий столицу поезд, Энви снова принял человеческий облик, отпустив Эдварда. Коротко попрощавшись, Эд направился в сторону вокзала, не позволяя себе обернуться, чтобы не возникло желание бросить все и остаться в Централе. Но ради брата он должен уехать… Энви же безмолвно смотрел вслед удаляющейся маленькой фигуре, и вина за недосказанность жгла его камень-сердце. Уже почти дойдя до окутанной паровозным дымом территории железнодорожного вокзала, Эдвард почувствовал настойчивую тяжесть легшей на его плечо ладони. Затем его грубо развернули к себе чьи-то властные руки, наполненные нечеловеческой силой, а губы его подчинил себе чей-то краткий, но выразительный своей чувственностью поцелуй. Потом так же резко, как и привлекли к себе, Эдварда оттолкнули прочь, и голос, уверенный и твердый, произнес: — Люблю коротышку! Никогда не бывший настолько серьезным Зависть на несколько секунд задержался взглядом на золоте глаз Эдварда, чтобы мальчик убедился, что он не лжет, потом гомункул развернулся и отправился в противоположную от алхимика сторону. Эд улыбнулся, вспомнив, как Ал доказывал ему, что он небезразличен Зависти. Было невероятно тепло и приятно на душе от слов, произнесенных Энви. — Ты почувствовал это раньше, чем я, — в шутку посетовал Эдвард на то, что его признание было произнесено первым. А затем, помрачнев вдруг и вспомнив об очень важном упущении, мальчик, поздно спохватившийся, громко крикнул вслед ставшему уже едва заметной точкой гомункулу: — Я не мелкий!!!

* * *

Поздно возвратившийся домой Энви первым делом направился к Ласт. Ему хотелось поделиться с сестрой своей радостью, да и у гомункула уже вошло в привычку обо всем рассказывать Похоти, потому что она была единственной из его семьи, кто действительно слушала Зависть и понимала его. Войдя в комнату Ласт, Энви обнаружил отсутствие сестры и, отказываясь ждать ее, решил уйти, но уже в дверях чуть не столкнулся с ней, едва не утонув лицом в ее пышных женских прелестях. — Экий ты шустрый! — шутя, хихикнула Похоть. — Что носишься из комнаты в комнату, как заведенный? Отступив от дверей, Зависть пропустил сестру внутрь и закрыл за ней дверь. — Да так, — отвечал Энви. — Хотел рассказать… — Как прошло очередное свидание со Стальным мальчишкой? — продолжила за брата Ласт. Зависть просиял лучезарной улыбкой, подтверждая слова сестры. Гомункул проследовал к аккуратно убранной постели Ласт и улегся на кровать, скрестив за головой руки. Похоть приблизилась к брату и встала позади него у изголовья кровати, облокотившись на ее спинку руками и вглядываясь в озаренное мечтательной улыбкой лицо Энви. — Завидую я тебе… — вздохнула Ласт. Зависть запрокинул голову, окидывая нависавшую над ним сестру удивленным взглядом. В сердце его как будто что-то исчезло, растворилось и перестало существовать. Там — стало легко. Там, в груди, стало чисто… — Повтори… — едва прошептал Энви. — Повтори это еще раз… — Я тебе завидую, — откликнулась Похоть на просьбу брата. К Энви впервые обращались с такими словами. Доныне только он сам завидовал другим, неудовлетворенный своим существованием. Слова же сестры стали для гомункула утешением и лекарством… Зависть присел на постели и непроизвольно прижал ладонь к своей груди там, где билось его искусственное сердце. Там — было легко. Там — было чисто. В сердце как будто что-то исчезло, растворилось и перестало существовать. Перестала существовать зависть… Из глубины коридоров убежища донесся сперва негромкий, но все явственнее приближающийся настырный зов, принадлежащий гомункулу со своеобразным образом мыслей: — Мелкий… — сперва глухо и издали. — Эй, мелкий! — уже громче и протяжнее. — Мелкий, чтоб тебя! — совсем рядом. Оравший на все подземелье Грид с непринужденной грубостью с ноги открыл дверь в комнату сестры и в развязной позе оккупировал дверной проем, всем своим видом показывая, что он весьма доволен тем, что нашел предмет своего поиска. — Малыш Энви! — чуть не пропел Жадность, привычно скалясь. — Тебя Батя к себе зовет. Зависть ощутил укол страха в груди, предчувствуя, что не по головке погладить вызывает его Отец. Видимо, настал черед расплачиваться за отступничество. Энви поднялся с кровати и побрел к выходу, где ждал его конвоир Грид. Ласт пошла следом за братом, желая выступить в качестве защитника Зависти на суде Отца, но вдруг отделившиеся от стен лоскуты теней обвились вокруг ее запястий и щиколоток, не допуская Похоть покинуть комнату. Жадность пропустил Энви вперед и зашагал за братом следом. Когда же коридор, по которому двигались Грид и Зависть, погрузился в безопасную от власти Прайда слепую тьму, Жадность вплоть приблизился к брату и предупреждающе шепнул тому: — Осторожнее выбирай слова, когда будешь говорить с Батей. Он явно не расположен к тебе и, скорее всего, задумал тебя уничтожить. Энви ничего не смог ответить, потому что все слова иссякли в его пересохшем от испуга горле. Гомункул лишь мелко задрожал, представляя, что этот путь по мрачному сырому коридору — это путь приговоренного к эшафоту с бесстрастным конвоиром позади и ожидающем впереди предвзятым судьей и палачом. Только казавшийся Зависти недругом бесстрастный конвоир положил ладонь на плечо брата и ободряюще произнес: — Все обойдется. Энви не поверил Гриду, но дрожь его унялась, и Зависти стало спокойнее, потому что к месту казни его сопровождал теперь не вражеский стражник, а друг в лице брата.