Кровь есть жизнь

Это продолжалось уже неделю. Целую неделю ненавистный Кимбли дышал в спину Стальному алхимику, с мерзкой ухмылкой змея-подстрекателя неуместно-сладким голосом проповедуя вовсе не радостные для Эдварда перспективы в случае его неверного выбора. Эд крепился, как мог, чтобы не наделать глупостей, идя на поводу у своей горячности, но с каждым вновь услышанным от Багряного алхимика ядовитым смешком он понимал, что надолго его с ужасающей скоростью исчезающего терпения не хватит. И тогда может произойти непоправимое… Стальной тянул время, благо обстоятельства позволяли ему делать это так, чтобы не вызывать подозрений у надзирающего за ним и его братом Кимбли. Сперва это было недоверие к братьям женщины-генерала, затем — нападение на крепость обладающего недюжинной силой, но крайне обделенного умом гомункула. Однако Багряный алхимик понимал стремление Эдварда Элрика зацепиться за любую возможность, чтобы не совершать того, что противоречило его убеждениям, и при этом никого не потерять. Но Багряный алхимик, несмотря на свою догадку, оставался безучастным к уверткам Стального от выполнения требований Отца и не спешил докладывать ему о медлительности мальчишки, ожидая, пока творец гомункулов не потеряет терпение и не отдаст категорический конкретный приказ. Получающий удовлетворение от наблюдения за душевными терзаниями Эда, Кимбли ограничивался лишь непрестанными напоминаниями Стальному о том, что он должен сделать, и о том, что могут сделать его враги. Эдвард же, заметивший, что Багряный не торопится с наушничаньем в центр на его постоянные увертки от превращения северной крепости в кровавую печать, смекнул о неком особом интересе у Кимбли в этом сражении людей и гомункулов, о его позиции наблюдателя с толикой непосредственного участия. Правда, такая игра Стального оставалась опасной, поскольку Отец, в долгом ожидании потерявший терпение, может убить плененную гомункулами Уинри. И что же все-таки произошло с Энви? Этот вопрос тоже тревожил Эдварда, расплавленным металлом обжигая его ставшее очень чувствительным от переживаний сердце. «Вернулся к семье…» — так сказал Брэдли. Но Зависть ведь ее и не покидал, он всегда возвращался в убежище, к Отцу и братьям. Нет… К сестре, к которой более других был привязан. Его отказ убивать — вот что стало причиной отчуждения Энви от его семьи. Вернулся к семье… Значит ли это, что Зависть нарушил условие договора? Тогда контракт будет расторгнут… Стальной алхимик не допускал подобных мыслей, всякий раз опровергая их, как только они начинали захватывать его разум едкой смесью подозрений и сомнения. И к Эдварду тут же приходила уверенность, что Энви не мог предать его, стоило мальчику вспомнить, как Зависть столько раз вопреки страху перед Отцом шел своему создателю наперекор, как разбивались его маски-подделки о хрупкость искренних чувств, которые гомункул столь тщетно старался скрыть и так неумело и робко потом пытался их проявлять — как ребенок, брошенный и никому не нужный, но вдруг обретший любящего его человека. Слова Брэдли — лишь уловка, призванная сломить его дух и вселить недоверие к Зависти, а может, и отчаяние, способное подтолкнуть его на неправильный путь. Всю ту неделю после приезда братьев Элриков в Бриггс север был охвачен многоснежной неутихающей бурей, такой, что любая, даже самая незначительная по времени вылазка из безопасности укрытий на заметенную пургой улицу, могла стоить человеку жизни. Буря наводила на Стального тоску, и ему казалось, что она не предвещает ничего доброго. Он ждал, когда неистовый снегопад закончится, отчего-то считая, что прояснившееся небо привнесет ясность и в его непростую ситуацию. Но, когда пурга рассеялась, и в дикую северную природу пришло умиротворение, тонкая игра Багряного и Стального, цель которой состояла в том, чтобы перехитрить друг друга, закончилась… Эдвард еще спал, когда в предрассветных сумерках в отведенную для него и Ала скромную комнату проник с видом степенным, уверенным и гордым, как у сытой кошки, Зольф Джей Кимбли. Он вежливо поприветствовал всегда бодрствующего младшего из Элриков и велел Алу разбудить его брата, обосновав это весьма веской причиной. Потревоженный, Эд с неохотой приоткрыл глаза, но увидев за плечом будящего его брата хмельную улыбку убийцы на тонких губах Багряного алхимика, Стальной немедленно стряхнул остатки тяжелого сна, чувствуя, что неспроста Кимбли затеял такую раннюю побудку. — Что? — угрюмо бросил Эдвард ожидающему, пока тот соберется, Багряному алхимику. — Ничего, — ухмыльнулся, пожимая плечами, Кимбли. — Я просто так зашел. Можешь спать дальше. Кимбли быстро удалился, оставив Эда и Ала огорошенными своей нелепой выходкой, но когда из-за двери Багряный услышал, как Эдвард снова лег в кровать, надеясь украсть у утра еще пару часов сна, он вновь отворил комнату братьев Элриков и, словно досадуя на свою забывчивость, трагически произнес: — Ах, да! Господин Эдвард! Вас хочет слышать его главнейшество фюрер. Надеюсь, у вас есть, что ему сообщить… По пути к переговорному пункту пребывающий в приподнятом настроении Кимбли весело щебетал о давешнем его разговоре с Брэдли, который завершился строгим выговором ему, Багряному алхимику, за недостаточно эффективную агитационно-угрожающую работу, из-за чего Элрики совсем расслабились и до сих пор не сдвинулись с мертвой точки по воплощению требований Отца. Посему, предупредил Кимбли Эда и Ала, предстоящий разговор с командующим Брэдли расставит все по своим местам и заставит, наконец, Стального алхимика принять окончательное решение. Багряный алхимик, вальяжно устроившись у телефонного аппарата, начал с раздражающей неторопливой манерностью набирать нужный номер. Каждый оборот диска отдавался в ушах Стального оглушительным треском, словно он уже слышал окончательный приговор его противоречащим желаниям Отца действиям. В телефонной трубке послышались короткие гудки, и Кимбли, нажав сброс, стал набирать номер снова, однако на этот раз телефон был нем, транслируя по проводам лишь мягкую тишину… — Не утруждай себя, Кимбли! — Позади Багряного алхимика, решившего было попытать удачу у другого телефонного аппарата, послышался властный голос, чарующий своими бархатными нотками. — Я перерезала линии связи. А если ты шелохнешься, я перережу линии, связывающие тебя с жизнью. Но Кимбли даже не делал попытки пошевелиться: слишком весомым аргументом было упирающееся ему в затылок острие опасного оружия. Послышался цокот каблуков от приближающихся шагов, и братья Элрики с изумлением узнали своего нежданного спасителя. — Прости, Стальной паренек, — извиняющимся тоном произнесла Ласт, по-прежнему угрожая Багряному алхимику своими острыми когтями, охватив его через плечо и касаясь лезвиями его горла. — Мы бы и раньше приехали, если бы буря не занесла железнодорожные пути. — Мы? — переспросил Эд. Похоть чуть обернулась и сделала рукой какой-то условный знак, словно означающий, что опасности нет, и из-за чуть приоткрытой двери вышла Уинри, тут же бросившаяся к Альфонсу и Эдварду, заключая их в объятия. — Забавно, — протянул Кимбли. — А так даже интересней — гомункул на стороне людей. — Замолчи, — осекла его Ласт. — Ты не в том положении, чтобы давать комментарии. — Думаешь? — оскалился Кимбли, и прежде чем Похоть успела среагировать, алхимик соединил знаки на своих ладонях, и сотворенная им алхимическая реакция разорвала плоть на руках женщины-гомункула, заставив ее отпустить свою добычу. Следующим взрывом Кимбли разрушил пол под своими ногами и, нырнув вниз, весело подмигнул смотрящим на него сверху упустившим его противникам. — Черт, сбежал! — посетовал Эдвард, знающий, насколько серьезным противником может быть Багряный алхимик. — Не важно, — чуть встряхивая восстанавливающимися руками, сказала Ласт. — Не до него сейчас. Видишь — с Уинри все в порядке, а вот с Энви… — Что с Энви? — нетерпеливо перебил женщину Стальной, уставший от неопределенности и предчувствующий беду. Ласт вздохнула: — Точно не знаю. Но Отец настроен неблагожелательно по отношению к нему. Боюсь, что Зависти угрожает опасность. Поэтому — держи. — Похоть протянула Эдварду билет на поезд. — Через пять часов отъезд. Это был единственный билет, который нам удалось достать. Мы прибудем следом. Эд посмотрел на брата и Уинри. Они согласно кивнули, отпуская Эдварда, поскольку понимали, насколько для него важен человек, который нуждается в его помощи. Именно человек. Гомункулы ведь тоже — люди… Наспех побросав свои вещи в дорожную сумку, Стальной алхимик был готов к отъезду уже через двадцать минут. Часа два-три придется добираться до города через глубокие сугробы, даже несмотря на то, что генерал-лейтенант Армстронг снизошла до того, чтобы выделить Эдварду необходимый транспорт. Еще два часа придется ждать поезд, но, учитывая возможность непредвиденных обстоятельств, лучше дольше ожидать, чем опаздывать. Прощаясь, Эдвард велел Уинри и Алу не ввязываться самим в авантюры и избегать уловок разгуливающего где-то по крепости Кимбли. Ласт он молча кивнул, но взгляд его говорил об огромной благодарности ей, оказавшей столь значительную помощь. Но Похоть такой взгляд раздражил. — Не надо смотреть на меня с такой благодарностью! — заявила она. — Я не тебе помогаю! Я помогаю Энви. — Вот поэтому я и благодарен тебе, — ответил Эд, чуть улыбнувшись. Ласт лишь махнула рукой, показывая, что ему следует поторопиться. Она не рассказала Эдварду, что Отец хочет использовать Зависть как инструмент для уничтожения целого города, а Энви покорно следует его приказу. Похоть боялась очернить брата в глазах Стального алхимика и надеялась, что Зависть не совершит ошибку, которая разорвет его отношения с мальчишкой. Когда адаптированный к северному климату автомобиль увез Эдварда за горизонт, скрывшись из виду, Ласт голосом, полным волнения и надежды, тихо прошептала: — Только бы Грид успел…

* * *

В городе кипела жизнь, срок которой незримо для него самого истекал. Истекал и его, Энви, срок, отведенный ему Отцом для выполнения жестокого задания, которое в любом случае отнимет у гомункула Эдварда Элрика, будет ли оно выполнено или нет… В случае повиновения своему родителю, Зависть нарушит условия договора, и Стальной алхимик оставит его, зато мальчик будет жить. Если же Энви соблюдет контракт, пойдя против воли Отца, Эдвард умрет. Зависти было дано две недели, в течение которых он должен был уничтожить южный город, превратив его в источник пролившейся крови, и вернуться назад в Централ с докладом о выполнении отданного ему приказа. Срок уже поджимал, а Энви все медлил, не решаясь приступить к уничтожению людских жизней и вместе с ними — жизни собственной, едва-едва обретенной… Гомункул, потерянный, словно ступающий по тонкому острию лезвия над усеянной каменными кольями бездною, бродил по городу, затерявшись в толпе, наблюдая за людьми, которым следовало погибнуть от его рук. Сперва Зависть прятался за одним из своих многочисленных образов, но потом, решив не таиться больше и показать своим будущим жертвам лицо их убийцы, он принял привычный ему облик. Даже посылаемые ему взгляды, содержащие абсолютно разнообразные смыслы и чувства по отношению к гомункулу, выделявшемуся своим эксцентричным нарядом, не трогали Энви. Ему было все равно, что о нем думают люди. Все равно, как относятся к нему. Что есть у людей, чего нет у него? Семья? У него есть семья, пусть она и слегка подкачала. Друзья? У него есть Ласт, она ему друг. Да и Грид, наверное, тоже… Любовь? И она была… Зависть думал о ней теперь как о безвозвратно ушедшем прошлом, смирившись с тем, что ничто уже изменить нельзя. — У меня нет причины завидовать вам! На безумный окрик гомункула, сквозивший неизбывным терзающим отчаянием, оглянулись спешащие по своим мелким ничтожным делам суетливые люди. Насмешка, безразличие и жалость — вот все, что можно было прочесть в их глазах, обращенных на стоявшего посреди многолюдной улицы Энви. Его просто приняли за сумасшедшего, и спустя пару мгновений никто уже не обращал на Зависть ни малейшего внимания. Энви же продолжал исступленно кричать, точно слова, которые им произносились, жгли его изнутри, и он не мог хоронить их в своем сердце. Он предупреждал. Зависть просто предупреждал, что ждет тех, кто слышит его, хотя и знал, что все это без толку, и никто не прислушается к нему… Люди ведь так глупы… Они никогда не станут спасать свои жизни, пока не начнут умирать… — Нет причины завидовать вам, потому что вы все умрете, а я останусь жить! Вы умрете от моих рук! Я убью вас!!! Голос Зависти сорвался на лающий хрип, и горло его словно сдавила невидимая, но невероятно сильная рука. Он больше не мог кричать. Закашлявшись, гомункул упал на колени, держа одну руку у сердца, а второй охватив предавшее его горло, лишившее Энви голоса. Со стороны создавалось впечатление, будто Зависти не хватает кислорода, и он задыхается. — Эй, парень! Тебе нехорошо? Около Энви присел молодой человек и участливо положил руку на плечо гомункула, желая помочь ему. Зависть едва вздрогнул от неожиданности и изумленно взглянул обратившемуся к нему мужчине в лицо. В нем не было ни капли фальши, ни толики насмешки, а только сочувствие и искреннее беспокойство. Зависть нахмурился. Он не понимал, как этот незнакомец может переживать за того, кого никогда прежде в глаза не видел, о ком не знает ничего совершенно. Это было странно. Странно даже для людей, обычно безразличных друг к другу. — Человек… — Энви горько усмехнулся. — Уходи… — Гомункул грубо сбросил руку мужчины со своего плеча. — Или умрешь… Но парень не уходил. — Тебе точно не нужна помощь? — Убирайся! Или я убью тебя! Зависть вскочил на ноги, поднимая за ворот рубашки проявившего к нему участие незнакомца. «Он будет первым, этот человек… — мыслил гомункул, пронзая полными опустошенности глазами чистые голубые глаза мужчины. — Он слишком добр… Я убью его первым, чтобы он не видел, как гибнут его сородичи… Он не должен этого видеть…» Энви колебался. Сколько он уже не убивал? Месяц? Два? Три? В последний раз он стер с лица земли одну деревню, а другую утопил в крови… Тогда ему было больно. Он всегда убивал, когда ярая боль от зависти, ненужности, одиночества завладевала им. Потом был договор, и боль исчезла, а если появлялась вновь, то он искал избавления от страдания в нежных объятиях Стального мальчишки. Эд лечил его от боли… Вылечил… Некогда Зависть был способен убить множество людей, причем не просто убить, но замучить до смерти самыми изощренными способами, глотая вопли страдания и ужаса как живительный воздух. Сейчас гомункул не решался убить даже одного… Но он должен совершить этот грех, потому что он — инструмент. Всего лишь инструмент. Снова… Схватив свою первую жертву одной рукой за горло, Зависть трансформировал другую руку в клинок. Изумление и страх расширили зрачки побледневшей добычи, пойманной лапами выпущенного из клетки зверя. Энви снова было больно. Но на этот раз не боль заставляла гомункула убивать. Это предстоящее убийство вызывало у Энви тотальную невозможную боль. Только эту боль уже ничто не сможет залечить… Словно покинув разумом собственное тело, Зависть позволял ему действовать самостоятельно, механически, в согласии с повелением Отца. Гомункул усыпил свое сознание, ибо оно мешало и противилось нарушению контракта; усыпил сердце, ибо оно — не желало подводить и предавать человека, которому было отдано… Голос, звучащий, словно из глубины сущности Энви или будто окрикивающий его издалека, откуда-то со стороны, требовал прекратить это безумие, пытался остановить Зависть и образумить его. Голос кричал, что он совершает ошибку… Рука гомункула, сжимающая горло мужчины, ощутила прибавившийся вес. Пронзенное клинком тело человека обмякло и стало медленно сползать с окровавленного лезвия, пока безвольно не рухнуло в дорожную пыль у ног Зависти. Послышались испуганные крики, люди начали разбегаться и звать на помощь. Зависть поднял окровавленную руку к глазам. Алая жидкость, таящая в себе жизнь, медленно стекала с пальцев гомункула, с его ладони к запястью. Энви помнил, каким сладким для него был вкус крови, с каким наслаждением он любил пить ее, еще теплую, еще полную жизненной силы. Поддавшись старой привычке, гомункул поднес дрожащую руку к губам и припал языком к окрашенной в алое ладони, слизав пролитую им кровь… И вкус ее заставил Зависть поморщиться: она была горька…