Кровь есть жизнь

Упущенное время очень трудно наверстать, собирая рассыпавшиеся в никуда крупицы-секунды, растраченные попусту. Если же от каждого мимолетного мгновения зависит чья-то судьба, то упущенное время может обратиться злым роком… Расставшись с Ласт, взявшей на себя миссию по обеспечению безопасности Уинри, Грид незамедлительно направился к южным границам Аместриса, поскольку каждая минута была драгоценна и могла стоить огромных бед его неудачливому брату. Как и наказала Похоть, на полпути от столицы Жадность уступил лидерство над телом, ставшим единым для двоих сущностей, его законному хозяину — Лингу Яо, однако принцу долгое время не удавалось напасть на след Зависти, и человек-гомункул без толку рыскал в безрезультатных поисках по всей южной области Аместриса. Энви же всего на один день… отстал от Грида, ибо когда Жадность покинул Централ, Зависть все еще пребывал в столице — как ложная наживка для Эдварда Элрика, как фальшивая Уинри. Как обман, долженствующий послужить гарантией повиновения Стального алхимика. Из-за того, что Грид опередил своего брата и прибыл к южным границам первее него, Линг был сбит с толку, не сумев обнаружить признаков Энви, отчего принц усомнился в правдивости слов Прайда. Затем Линг ощутил слабую энергию концентрированной смерти, приближающуюся со стороны столицы, но замеревшей и прекратившей свое движение в нескольких милях от самой крайней пограничной точки юга, где вел свои поиски принц-гомункул. И Яо понял, что ими была совершена грубая ошибка тогда, когда Грид легкомысленно отказался уступить контроль над телом Лингу еще в Централе. Время было упущено… Взяв курс в направлении источника ужасающей энергии философского камня, Линг целенаправленно устремился туда, где, он был уверен, пребывал Энви, не давая себе возможности передохнуть, благо приобретенные им способности гомункула позволяли ему не уставать и не нуждаться в передышке. С каждым пройденным метром принц чувствовал, что Зависть совсем близко, и вставший на пути у Линга город, на первый взгляд будто бы не тронутый и продолжавший жить в своем привычном размеренном ритме, точно кричал — ОН ЗДЕСЬ! Городские улицы были заполнены людьми, и было совсем не похоже, чтобы здесь происходило нечто страшное. Ничто не указывало на признаки разрушения, страха и смерти. Кажется, он успел, — успокаивал себя Линг, однако неосознанное чувство беспокойства незримой пылью витало в напряженном воздухе, заставляя Яо не доверять видимости спокойствия. Дав указания Гриду, куда следует идти, чтобы отыскать Зависть, Линг снова уступил Жадности контроль над своим телом, полагая, что гомункул скорее прислушается к брату, нежели к человеку, никем ему не приходящемуся. Свернув с широкой, обступаемой с обеих сторон ровными рядами добротных домов, улицы в небольшой полутемный переулок, Грид двинулся к одной из центральных улиц города, на ходу растолкав толпившихся без дела мальчишек, затевающих очередную ребяческую проказу. Жадность торопился, поскольку поклялся себе, что не успокоится до тех пор, пока не отыщет Зависть и не отвесит ему заслуженных оплеух за его неизлечимую глупость, из-за которой Гриду пришлось слоняться по пустынному югу в поисках бестолкового брата. Жадность не знал, о чем напел Энви Отец, но был уверен, что все его басни нужно делить на два, а Зависть, как всегда, воспринял все за чистую монету, и теперь ощутивший себя рыцарем Грид обязан спасать брата от него же самого. Когда Жадность выбежал на пафосно декорированную для провинциального городка площадь, помпезно красующуюся фонтаном, каскадами низвергавшим потоки хрустальной воды, он увидел, наконец, Энви. Он стоял в двух сотнях шагов от Грида, сжимая горло какого-то парня, с преобразованной в обоюдоострый клинок рукой, и глаза его не выражали ни единой эмоции и были пусты, как у не имеющей собственной воли куклы, как у машины, запрограммированной на убийство. Жадность бросился к брату, пытаясь прогнать завладевшую им решимость кровопролития, крича, чтобы тот не дурил, утверждая, что он совершает ошибку. Но Зависть не слышал его, словно сердце и разум были похоронены им в глубинах царившей в нем тьмы, и телом его повелевала лишь пустота, заполненная вживленной в гомункула волей Отца. Грид не успел… Пронзенный клинком, мужчина тяжело упал к ногам Энви, который все так же был безэмоционален и отстранен, и лишь только кровь на его дрожащей руке привлекала внимание гомункула. Он слизал багряные струйки со своей ладони и поморщился, будто это была самая отвратительная вещь, какую он когда-либо пробовал, будто сильнейший яд коснулся его побледневших от страха губ. Зависть, убивавший бессчетное количество раз, выглядел так, словно впервые совершил убийство… — Энви! Что же ты… — Грид, оказавшись рядом с братом, встряхнул его за плечи, стараясь сбросить с него мантию отрешенности, — …натворил? Только теперь Зависть услышал голос брата и перевел на него постепенно приобретающий осмысленность взгляд. — Грид… Горькая… — Энви замолчал и протянул к брату обагренную кровью руку, как будто умоляя его поверить в то, что он говорит. — Кровь… Она горькая… — Черт… Совсем умом поехал… — бросил Жадность в сторону, понимая, что сейчас с Завистью бесполезно о чем-либо говорить и ему надо его самому уводить отсюда как можно скорее, поскольку всполошенные совершенным средь бела дня убийством люди уже наверняка позаботились об оповещении о произошедшем военных. Поэтому Грид схватил Энви за запястье и повел его прочь из города, слыша позади крики осмелевшей толпы, решившей учинить суд Линча над убийцей и его сообщником. Жадность не останавливался даже после того, как они пересекли городскую черту, по-прежнему увлекая за собой потерявшегося в лабиринте апатии брата. Лишь когда беглецы вступили в опасную сень защиты пустыни, где бы никто из людей и не подумал их искать, Грид сделал передышку, решив достучаться, наконец, до сознания Энви. Но как только Жадность прекратил бежать и, отпустив руку брата, повернулся к Зависти, тот, словно кающееся беззащитное дитя, едва дрожа, прижался к Гриду, судорожно вцепившись пальцами в его плотно прилегающую к телу майку. — Он сказал, что убьет его… — голос Энви был пугающе холоден, и сам он, казалось, замерзал, отчего все плотнее приникал всем телом к Гриду, ища у брата защиты, но готовый ее не получить. — Теперь он убьет его… Из-за меня… Он уже мертв? Зависть впился глазами в Жадность, с болью в сердце ожидая ответ. — Жив он. Идем! — повелел Грид, но Энви не шелохнулся. Казалось, гомункул даже не понял, что сказал Жадность, или посчитал его ответ ложью, призванной на какое-то время успокоить его, пока правду уже невозможно будет скрыть. Зависть вновь погрузился в апатичное молчание, отгородившись от всего невидимой броней опустошенности, и лишь отчаяннее сжал пальцами одежду на груди брата. Грид глубоко вздохнул и подхватил притихшего, как в колдовском сне, Энви на руки. Жадность возвращался в Централ, снова не делая передышек. Сесть на поезд он посчитал неблагоразумным, поскольку информация о нем и о Зависти как об опасных преступниках наверняка уже распространилась на весьма обширную территорию страны, и появление в общественном месте было бы чревато большим переполохом. Затеряться в толпе с их приметными внешностями им не удастся, тем более с Энви, пребывающем в таком состоянии. Приходилось идти окольными путями — через леса и богом забытые уголки природы. Уснувший на руках Грида Зависть не просыпался уже вторые сутки, что было странно для существа, которое может обходиться и без сна. Изредка Жадность, несший Энви, бросал взгляд на спящего брата. Зависть выглядел беспокойным и уставшим, будто во сне он умирал раз за разом, и все эти бесчисленные смерти в его кошмаре ослабляли и изматывали его наяву. А может, в его тревожных снах умирал совсем не он… — Пусти… — Грид остановился, услышав сбивчивый голос очнувшегося от забытья Энви. — Сам… могу… Секунду поколебавшись, Жадность сделал так, как велел Зависть, и как только Энви ощутил под ногами твердую землю, он, ничего не говоря, ринулся бежать, словно преследуемый призраками мстительных неупокоившихся душ. — Эй, вернись! — попытался возвратить брата Жадность. — Куда понесся?! — Оставь его, — к Гриду, урезонивая его, обратился из глубины сознания все понявший Линг, и, на мгновение замолчав, с печальной задумчивостью добавил: — Он сделает то, что должен…

* * *

— Где Энви? Эдвард Элрик со сталью в голосе, подчеркивая каждое слово и в упор глядя в глаза фюреру Брэдли, требовал ответа у гомункула, стоявшего во главе обманутой страны, созданной лишь для того, чтобы пасть. Стальной только что прибыл из Бриггса и, не теряя времени, направился в Центральный штаб армии Аместриса, попутно забросив свои вещи в кабинет удивленного Мустанга, который из-за своей любви к сарказму не преминул отпустить по этому поводу замечание о том, что ему не хотелось бы, чтобы его рабочее место превращалось в камеру хранения хлама, принадлежащего его подчиненным. Только от Гнева Эд мог узнать, что стало с Завистью, поэтому он сразу решил во что бы то ни стало добиться от гомункула правды, хотя алхимик и подозревал, что это будет непросто, если и вовсе — невозможно. Но ни сомнения, ни насмешливое молчание главнокомандующего не останавливали Эда, и он упрямо твердил снова и снова: — Где Энви?! Устав забавляться со вспыльчивым мальчишкой, выведенным из равновесия раздражающим спокойствием Гнева, фюрер, наконец, соизволил дать Стальному алхимику такой желанный для него ответ. Но этот ответ не сулил Эдварду ничего, кроме разочарования и боли. — Я ведь, кажется, уже говорил вам, господин Элрик, — произнес фюрер, внимательно изучая реакцию Стального алхимика на его слова, — что Зависти ты больше не нужен. Сейчас он на юге и, должно быть, уже открыл врата в мир иной для тысяч бесполезных людей. Не желая слушать дальше, Эд резко развернулся и скорым шагом направился к выходу из кабинета главнокомандующего. Он узнал все, что нужно — Зависть следует искать на юге, куда, должно быть, услал его Отец. Эдвард не сомневался, что насчет места пребывания Энви Гнев сказал правду. Но в предательство Зависти и нарушение им договора он поверить не мог. — Поедешь искать его? Того, что не оправдал твоего доверия? — бросил Брэдли вдогонку удаляющемуся Стальному ядовитые слова. — Я не верю в это, — с непоколебимой убежденностью парировал Эдвард, на мгновение обернувшись к своему оппоненту. Затем Стальной отворил плотно прикрытые массивные двери, и, прежде чем покинуть кабинет жестокого короля, он услышал последний обращенный к нему вопрос: — Тогда зачем он изображал твою подружку, убедив тебя в том, что она в нашем плену? Согласись, притворяться у нашего лицедея выходит идеально… Притворяться… Всю дорогу домой у Эдварда, смущенного сказанной Брэдли напоследок информацией, слово это не выходило из головы. Неужели это и в самом деле был Зависть? Неужели Энви провел его, умело оперируя той фальшью, которую вложила в него его природа искусственного человека? Притворяться… И контракт — всего лишь притворство? Стальной воскрешал в памяти события последних месяцев, но нигде не мог найти даже частички неискренности и обмана в чувствах, словах и поступках Энви. Или Зависть настолько блистательный актер? Или это он сам был так слеп и наивен… Или это очередная клевета Брэдли. И Элрик остановился на последнем предположении, потому что доверять фюреру у Стального алхимика не было никаких оснований. А Зависти он доверил бы свою жизнь… Когда Эдвард добрался до гостиницы, он насторожился, заметив признаки, вынудившие его быть начеку: дверь в его номер была приоткрыта. Однако следов взлома мальчик не обнаружил, и это давало повод полагать, что это горничная зашла убраться в комнатах и по невнимательности оставила дверь незапертой. Все же привыкший к неожиданностям алхимик на всякий случай приготовился обнаружить в своем жилище все, что угодно и кого угодно, и осторожно проник внутрь. Было тихо, а все вещи лежали на своих местах и были совершенно не тронуты. Не было похоже, чтобы здесь кто-то хозяйничал в отсутствие постояльцев номера. Эдвард обошел все комнаты и зашел в последнюю — спальню. — Энви! Удивленный и обрадованный, Эд подошел к не отозвавшемуся на оклик гомункулу, лежавшему на кровати спиной к мальчику и, по-видимому, спавшему. Стальной алхимик почувствовал невероятную легкость на душе, как Атлант, обреченный вечно нести бремя неба на своих плечах, но которого вдруг миновала эта каторжная участь. Значит, фюрер солгал обо всем, если Энви не на юге, а здесь, в его комнате. Рядом с ним. Эдвард присел рядом с Завистью и протянул руку к его лицу, отчего-то такому печальному и усталому. Ощутив любящие прикосновения на своей коже, гомункул открыл скорбные агатовые глаза и, увидев Эда подле себя, внезапно отпрянул прочь. — Не прикасайся ко мне! — воскликнул Энви, отодвигаясь от пораженного необычным поведением Зависти мальчика. — Что с тобой? — с тревогой спросил Эд, медленно приближаясь к отдаляющемуся от него гомункулу. — С тобой что-то сделали? — Нет! Просто не трогай меня! Но изловчившийся Стальной алхимик поймал попытавшегося выбежать из комнаты Зависть в свои объятия. — Скажи мне, что они сделали с тобой? Эдвард тихо прошептал этот вопрос, будто боясь своим голосом спугнуть замершего в его руках гомункула, успокаивающе поглаживая Энви по волосам. — Ничего… — безжизненно ответил Зависть. — Это я сделал… Я, — он отстранился от Эда, виновато опустив голову, — убил… Стальной алхимик вдруг переменился. Ему было горько слышать то, что говорил Зависть, ведь это означало, что не все, сказанное Кингом Брэдли, было ложью… Было больно осознавать, что тот, в кого ты поверил, тебя подвел. — Ты пришел, чтобы сказать мне об этом? — Да… — смиренно подтвердил гомункул. — Я не хотел скрывать это от тебя. Я ведь… — Значит, ты действительно притворялся Уинри?! — перебил его вспыливший Эдвард. — Да… Стальной алхимик не мог смотреть на стоявшего перед ним гомункула. Зависть выглядел виноватым и раскаивающимся, и Эд… верил ему. Но контракт был Энви нарушен, он сам признался в этом, и ничто уже не могло вернуть прошлое назад, чтобы исправить содеянное и изменить настоящее, горестное и болезненное. Эдвард не мог смотреть на гомункула, потому что ему было больно гнать его от себя… — Скольких ты убил? — жестко спросил Эд, отвернувшись к окну. — Семью? Улицу? Целый город? — Весь мир… — с трудом прошептал Зависть так, словно он давно забыл вкус воды и в горле его пересохло. — Мир одного человека… Воцарилось долгое молчание. Никто из двоих — ни человек, ни гомункул — не смели нарушать тягостную тишину. Но оба знали, что конец этой тишины возвестит и конец их договору. — Наш контракт расторгнут, — все так же глядя в окно, холодно произнес Стальной алхимик, хотя в сердце его разрастался нестерпимый жар, от которого хотелось кричать, что есть силы. Эдвард хотел, взглянув на возлюбленного в последний раз, сказать, чтобы Зависть уходил и не появлялся больше, но когда он повернулся, Энви уже не было. Он ушел сам, понимая, что расторжение — это слепота для них обоих, и друг друга они больше не должны видеть. Эдвард остался один — в тишине, в темноте, не заметив даже как траурная тьма накрыла засыпающую столицу Аместриса, словно завершая похоронный обряд умершего союза двух связанных единым чувством сердец. Ночь пела песнь скорби — немую, безгласную, но проникающую глубоко в душу, терзая ее невидимыми шипами терновника печали… Дверь в комнату Эда тихонько скрипнула, позади мальчика послышались шаги, но Стальной даже не обратил внимания на это. Он сидел за столом, недвижимый и задумчивый, забывшийся в противоречивых мыслях. Эдвард только тогда узнал о присутствии в его комнате другого человека, когда тот его позвал по имени. — Эд! Эд! Гость зажег свет, рассеяв гнетущую темноту, окутавшую спальню зловещей тканью мрака. — Ал? Ты уже приехал? — Только что, — бодро ответил Альфонс. — Я бы и раньше пришел, если бы… Эд, что с тобой? Ал заметил, что его брат сильно подавлен и почти не слушает, о чем он ему говорит. — Ты прогнал Энви?! — будто бы поражаясь содеянному Эдвардом, спросил Альфонс, отчего Стальному алхимику стало еще больше не по себе. — Да, я расторгнул контракт. Ал молчал и с откровенным осуждением смотрел на брата. — Он убил человека! — будто себе в оправдание воскликнул Эд. — Знаю… Теперь замолчал Эдвард, опешив от неожиданного заявления Альфонса. Стальной требовал от брата объяснения. — Я случайно встретил Грида. Он все мне рассказал, — пояснил Ал. — Ты не знаешь кое-что важное. Энви хотел защитить тебя! Его так же, как и нас, обманули. Эдварду стало еще больнее, ведь выходило, что поступок Зависти хоть и был преступен, но имел смягчающее вину обстоятельство. Однако убийство было прописным по договору табу, которое было нарушено, и причины были не важны. Убийство разрушало скрепленную кровью сделку. — Это не важно, — устало произнес Эд. — Энви в любом случае нарушил условие договора… — К черту договор, если ты любишь его! От неожиданно резкого тона брата Эдвард едва вздрогнул. Он никогда не видел брата таким разгневанным. Альфонс же никак не мог понять, отчего Эд так зациклился на своих принципах, мучая этим и себя и того, кого любил. Того, кто любил его… — Ваш контракт давно потерял свою силу… — продолжал Ал. — С того момента, как ты перестал относиться к вашей близости как к обязательству, а Энви перестал убивать не из-за того, что так прописано в договоре, а потому что у него был ты, подаривший ему то, о чем всегда мечтало его завистливое сердце. Горючая ярость охватила осознавшего свою ошибку Эдварда. Ярость из-за собственной глупости и слепоты. Он стремительно развернулся к стоящему у окна столу и с силой обрушил на его затрещавшую поверхность удар выплеснувшегося наружу гнева. «Дурак… Какой же я дурак! — с ненавистью осуждал себя Стальной алхимик, тяжело дыша от нахлынувших на него эмоций. — А Ал оказался гораздо мудрее меня». Эдвард бросил взгляд в темное окно. Из этого окна он видел, как Энви покидал гостиницу после их последнего ранящего разговора. Эд был полон решимости отыскать гомункула и вернуть его. Снова обнять, снова убаюкать на своих руках… — Что за?.. Словно увидев жуткую картину смерти, Эдвард, побледневший и охваченный страшным предчувствием, стремглав выбежал из номера гостиницы, оставив недоумевающего брата в своей комнате одного. Альфонс, догадавшись, что Эд заметил что-то на улице, тоже взглянул в окно на ночной город. Повсюду было темно. Только лишь вдалеке, в районе безлюдного пригородного пустыря, яростный и беспощадный, словно повинующийся чьей-то воле и заданной ему цели, скалил голодную рыжую пасть огонь…