Кровь есть жизнь

Дни превратились в полыхающий костер неусыпной ненависти, коей служила непревзойденным топливом неуемная жажда мести, с тех пор как полковнику Мустангу стало известно имя убийцы его лучшего друга. Энви… Бездушная искусственно созданная мерзость, которой была придана человеческая форма, с обманчивой внешностью подростка и гнусной способностью копировать лица, голоса, жесты и манеры других людей. Отвратительный монстр, нащупывающий уязвимые точки в человеческих чувствах и находящий брешь в их сердцах, насыщающийся их болью, как паук — соком обездвиженных и отравленных насекомых. Костер разгорался ярче и жарче ото дня ко дню, требуя выплеска гневного карающего огня — пламени заслуженного возмездия ненавистному существу. Мустангу оставалось только найти Зависть, ведь фюрер Брэдли, выдав об Энви всю информацию, разоблачавшую его слабые стороны, его способности и уловки, словно издеваясь, не сказал одного — где искать гомункула. Главнокомандующий будто пустил по следу охотничьего пса, при этом тщательно спрятав дичь в укромном месте, точно испытывая нюх спущенной с цепи злобной собаки. Мустангу было противно ощущать, что его чувства, стремление отомстить, использует в собственных интересах противник, но если его цель пересекалась с целью врага, Огненный алхимик был готов закрыть глаза на то, что ему придется действовать и в интересах шайки гомункулов в том числе. Для полковника важнее всего было то, что, в первую очередь, он добьется своего, и Зависть будет уничтожен… Больше всего Огненного алхимика беспокоило, что Энви мог находиться совсем рядом с ним, приняв обличье даже одного из его подчиненных, а он даже и не догадывался бы об этом, и это ощущение неуловимости врага сильно нервировало Мустанга и делало его если не подозрительным, то во всяком случае предельно внимательным и наблюдательным. Только вот Зависть упорно не хотел себя выдавать, и полковнику оставалось думать одно из двух: либо этот гомункул настолько превосходный подражатель, либо его вообще никогда не было поблизости от него. Но, учитывая все те знания об Энви, какие он получил от Кинга Брэдли — о его нетерпеливости, чувствительности к язвительным словам, вспыльчивости и несдержанности, а также знания его о людях, которые его окружают, Рой Мустанг сделал вывод, что Зависть где-то затаился и в Штаб носа не кажет, вероятно, из-за трений со своей семейкой. Раздраженный долгой и безрезультатной охотой на оборотня, Огненный алхимик решил набраться терпения и до поры выжидать, полагая, что рано или поздно Энви сам разоблачит себя. Тем более, существовали и другие проблемы, помимо несвершенной еще мести: во-первых, это план военного переворота, призванного свергнуть диктатуру Брэдли; во-вторых, — борьба с открывшимся благодаря братьям Элрикам замыслом Отца, задумавшего превратить весь Аместрис в огромный круг преобразования. Еще и приехавший из Бриггса Стальной алхимик стал каким-то дерганным… Нахально вломившийся в кабинет полковника мальчишка, впопыхах и не совсем учтиво бросивший нечто вроде приветствия своему обожаемому начальнику, торопливо распорядился присмотреть за его вещами и так же неожиданно, как и появился, исчез, оставив Мустанга в легком замешательстве от такого чересчур откровенного выражения невоспитанности. Впрочем, Стальной никогда особо не отличался чувством такта… Только в той бесцеремонной спешке Эдварда Огненному алхимику удалось разглядеть еще и сильную тревогу, словно промедление Эда может стать последней песчинкой, способной склонить чаши весов к альтернативе с меткою «смерть». Такое поведение Стального алхимика показалось полковнику довольно необычным, и он решил нанести своему подчиненному незапланированный визит, дабы выяснить причину его душевных терзаний, а заодно и напомнить мальчишке о жестоко оставленном им на произвол судьбы дорожном чемодане, сиротливо покоящемся во враждебных неприветливых стенах кабинета Мустанга. Да и узнать вести из северной крепости тоже не помешало бы, вернее — это следовало сделать в первую очередь. Покончив со своими текущими делами, полковник Мустанг покинул Центральный штаб и направился к гостинице, где обитал Стальной алхимик, мысленно улыбаясь, представляя себе, насколько неадекватно отреагирует Эд на такое внезапное появление без предупреждения начальства в его скромных покоях и каким по степени оглушительности будет шквал его возмущений. Но надеждам Огненного алхимика на бесплатное представление негодующего Элрика из-за нагрянувшего как снег на голову полковника не суждено было воплотиться в реальность, и задорное настроение Мустанга моментально сошло на нет, когда он увидел того, кого так невыносимо долго искал и никак не мог найти хотя бы малейшей зацепки, которая бы привела его к НЕМУ. Энви… Гомункул, который уже много месяцев не давал покоя его ожесточившемуся сердцу, стоял у крыльца гостиницы Централа и беглым растерянным взором оглядывался вокруг, словно привыкший к неволе дикий зверь, вновь отпущенный на свободу, но не знающий, что с этой свободой делать. Потом Зависть вдруг сорвался с места и бросился бежать без оглядки — чтобы движение и хлещущий по влажным щекам ветер не давали изводящим его сердце мыслям принять еще более страшную форму, способную свести с ума и уничтожить все то, что с таким трудом, самоотдачей и любовью было открыто в нем Эдвардом. Все человеческое, что сумел он в нем разглядеть и поднять к свету из недр его темной сущности. Энви старался не разбудить в себе зверя вновь, хотя обида, гнев и ненависть уже властно тянули к нему свои цепкие когтистые лапы… Зависть понимал, что Эдвард, расторгнув контракт, поступил так, как должен был поступить, но от чувства боли гомункул избавиться не мог, ведь понимание долга никогда не станет заживляющей мазью для сочащейся кровью раны, нанесенной хрупкому телу любви… Как почуявший добычу охотник, Мустанг кинулся преследовать гомункула, чье существование он с такой маниакальной страстью желал прекратить. Пес взял след, а значит, дичь должна быть изловлена… Несколько раз неотступно следующий за Энви Огненный алхимик терял гомункула из вида, поскольку Зависть беспорядочно сменял облик за обликом, словно не давая себе отчета в том, что он творил. Казалось, будто Энви перестал контролировать свою способность к перевоплощению и, как хамелеон, непроизвольно копировал тех людей и животных, что попадались ему на глаза. Только Мустанг, ведомый клокочущей внутри него бурей отмщения, неизменно находил Зависть вновь, принявшего свой привычный вид, и преследование продолжалось… В очередной раз упустив гомункула, полковник настиг его уже за городом на безлюдном пустыре. Энви больше не убегал, а лишь сидел на земле и смотрел, точно завороженный, как закат, разливаясь по темнеющим небесам, топит в своей крови гибнущее до утра солнце. Сейчас ему, словно солнцу, тоже хотелось погибнуть — до утра. А утром пробудиться от голоса надежды, ласково шепчущей, что он прощен, а ошибка его забыта… — Тварь из ада, наконец, решила выползти на свет божий? — услышал Зависть за спиной чуть охрипший, похожий на рычание взбесившегося пса, голос, источающий яд ненависти и презрения, и прежде чем гомункул успел подняться, его резко рванули за волосы на затылке, принуждая его, скрипнув зубами от боли, встать. Затем рывком Энви запрокинули голову, и он почувствовал, как на его горле сомкнулась облаченная в белоснежную перчатку рука. Холодок страха пробежал по коже гомункула: он узнал человека, которому удалось застать его врасплох… Мустанг ослабил хватку на шее Зависти и с силой отшвырнул его от себя, и Энви, перевернувшись через плечо, приземлился на одно колено. Теперь он мог видеть своего противника, его искаженное яростью лицо, плотно сжатые в ледяной решительности губы и пылающее глаза — глаза убийцы. Он стоял перед человеком, которым овладела единственная цель — убить его, мстя за Маеса Хьюза. Умирать Зависти не хотелось, только не так, не от рук Мустанга… Издав приглушенное короткое рычание, Энви с колена приготовился к прыжку, в движении трансформируясь в огромную дикую кошку, но Огненный алхимик не позволил противнику приблизиться к себе. Вспыхнувшая искра пламени разгорелась прямо перед лицом накинувшегося на полковника Зависти, и гомункулу пришлось отступить, чтобы увернуться от нацеленного на него огня. Следующая же искра не дала промашки, и объятая свирепым пламенем кошка с жалобным воем упала на землю, перекатываясь с боку на бок и пытаясь затушить огонь на себе, и в этом жутком живом костре было видно, как постепенно тело зверя принимает человеческие черты, и животный вой обращается в плач страдания… ребенка. — Ты не обманешь меня, мразь! — злобно прошипел Мустанг. — И не разжалобишь! И всполохи прожорливого огня снова и снова охватывали корчившееся в мучительной агонии тело гомункула, с нечеловеческим упрямством старавшегося подняться, чтобы если не справиться со своим беспощадным палачом, то, по крайней мере, убежать от него, скрыться, но не умереть от его рук. Объятый пламенем, Зависть не чувствовал ничего, кроме обжигающих укусов отнимающих у него жизнь за жизнью огненных клыков. Он хотел бороться, но боль от ожогов пригибала его к земле, хотел говорить, но голос издавал лишь крики и стон. Энви ощущал, что очень скоро у него не останется жизней, и он исчезнет — не нужный никому. Не увидит Эдварда в последний раз… Внезапно пытка прекратилась, но Зависть не мог видеть, что послужило тому причиной. Что-то происходило за его спиной, а он не мог повернуться в ту сторону. Силы оставили гомункула, преобразовать себя у Энви не выходило, а ожоги на коже больше не затягивались…. У Зависти осталась всего одна жизнь, и этого было недостаточно, чтобы излечить свое тело, ставшее уязвимым и слабым. Энви слышал позади себя звуки борьбы и рев пламени, которое теперь охотилось не на него. — Не смей трогать моего брата! Зависть обдало жаром. Ласт… Это кричала его сестра, пришедшая на помощь попавшему в беду брату. Собрав последние силы, Энви привстал, обернувшись к театру боя: Похоть сражалась с Мустангом, метя в полковника свои острые клинки. Крик ярости и боли взвился к беззвездному ночному небу, и женщина-гомункул, одетая в огненный саван, словно разъяренная эриния, кинулась на ранившего ее алхимика, но полковник Мустанг с ледяной расчетливостью и точностью направлял искры пламени в своего неожиданного противника. Не сумев подняться, постоянно падая, Энви медленно пополз к Огненному алхимику, желая хоть как-то помочь сестре, которая погибала на его глазах, защищая его. Занесший руку в перчатке с изображением алхимического круга, чтобы в очередной раз задать пламени направление к живой цели, Мустанг отвлекся на приближающегося к нему Зависть. Вдруг полковник упал на одно колено: на его левом бедре зияла оставленная абсолютным клинком глубокая рана. Переведший внимание на Энви Огненный алхимик не успел среагировать, когда Похоть атаковала его и нанесла молниеносный удар, ранив его в ногу. Неконтролируемый гнев заполнил разум Мустанга, и он обрушил на Ласт беспрерывный шквал огня, ни на секунду не позволяя женщине восстановиться, до тех пор пока раскаленную пыль не развеял ветер, а горевший пурпурным сердце-камень гомункула не погас и не стал похож на неприметный маленький уголек. — Ласт… — несмело позвал Зависть, обращаясь в пустоту. Энви расширившимися от ужаса глазами смотрел туда, где только что исчезла, став серым пеплом, его сестра. Он плакал. Слез гомункула требовало горе… Мустанг, чуть пошатнувшись из-за потери крови, встал с колена, затем, слегка хромая, приблизился к лежащему на земле лишенному силы Энви. — Теперь я покончу с тобой, — сухо произнес Огненный алхимик, приготовив пальцы к щелчку, чтобы высечь для презираемого им гомункула роковую искру, которая принесет Зависти гибель, а Хьюзу — отмщение. — Только попробуй, Мустанг! В замешательстве и неверии полковник обернулся. Позади него с твердой решимостью помешать ему осуществить месть за друга стоял Эдвард Элрик. Стальной обошел остолбеневшего от шока, вызванного появлением Эда, Мустанга и опустился на колени около Зависти. Левой рукой приподняв голову гомункула, а правой приобняв его за талию, Эд бережно прижал опаленного огнем возмездия Энви к себе. Зависть попытался улыбнуться, но боль исказила его бескровные губы, а из груди вырвался слабый, какой-то рваный стон. — Отойди от него, Эд! — приказал полковник. — Я убью его! — Посмотри, в кого ты превратился! — воскликнул Стальной алхимик, не отпуская гомункула. — Я его тебе не отдам и не позволю причинить ему вред! Огненный алхимик угрожающе надвинулся на Эдварда в стремлении оттащить от беззащитного Зависти мальчишку, мешающего утолить ему жажду его алчущей смерти врага души, но его занесенную для осуществления задуманного руку перехватили, стальным захватом обездвижив его. — Полковник Мустанг, — послышался умоляющий голос Альфонса. — Пожалуйста, оставьте их. — Зачем ты защищаешь его?! — отчаянно вскричал Огненный алхимик, уводимый Алом подальше от брата и дрожащего, как в лихорадке, Зависти. Эдвард хотел дать Мустангу ответ, хотел сказать ему всю правду, сказать, что у гомункулов тоже есть чувства и что Энви, даже если он виновен, не заслуживает такой смерти, тем более, что он уже был наказан. Наказан самим Эдом… Но внимание Стального привлек к себе Зависть, потянув мальчика за рукав его плаща. Энви чувствовал, что недолго сможет удерживать человеческую форму и ничто, кроме философского камня, уже не сможет ему помочь. Его тело уже начинало распадаться… — Эд… — едва проговорил Зависть. — Я хочу сделать тебе подарок… Стальной в недоумении взглянул на возлюбленного. Он прощался, Эдвард ясно прочитал это в его лиловых глазах, но мальчик не собирался мириться с этим. — Не дури! Я заберу тебя домой. Стальной алхимик хотел поднять Энви на руки, но тот в какой-то непонятной панике остановил его, умоляя не пытаться ничего делать, а просто побыть с ним. Эд, пугаясь просьбы Зависти, повиновался, чувствуя ноющим от болезненного предчувствия сердцем, что должно произойти что-то ужасное. — Я хочу, — продолжил гомункул, — подарить тебе то, что уже давно принадлежит тебе. — Он на мгновение замолчал, дотянулся до лица Эда и призрачным касанием умирающего прикоснулся к его горячей от печали, обжигающей болью, щеке. — Хочу подарить… свое сердце… Дыхание Зависти сбилось, став прерывистым, и он закашлялся. Эдвард успокаивающе погладил гомункула по голове, плечам, груди. Он ничего не мог сделать, а попытавшись — был остановлен. Эд мог лишь быть рядом с возлюбленным. — Оно ненастоящее, правда, — с искренней досадой говорил дальше Энви, и в уголках его глаз появились кристаллики слез. — Может, и любовь моя… была… ненастоящей… — Замолчи… — сжав зубы от бессилия и горя, прошептал Эдвард, прижав к себе гомункула еще крепче. — Все же… — внезапно, собрав оставшиеся силы, Энви обеими руками сжал автоброню Стального алхимика и вонзил ее себе в грудь, хрипло простонав и захлебнувшись хлынувшей горлом кровью, — прими его… Элрик с ужасом видел, как Зависть своими руками заставляет его вырвать ему из груди его философский камень, но сопротивляться он не мог, не сумев пересилить сконцентрировавшего свою последнюю мощь волю гибнущего псевдочеловека. Энви окровавленными ладонями придерживал стальную руку Эдварда, в которой, тепло мерцая, лежало каменное сердце его возлюбленного. — Ты волен распоряжаться им, как пожелаешь. — Энви слегка улыбнулся с какой-то горькой иронией. — Можешь даже разрушить его… Помнишь, ты ведь однажды хотел сделать это? А можешь сохранить… Эдвард ничего не мог сказать. Его душили никак не желающие проливаться слезы, ядовитой ртутью отравляющие душу горечью скорби. Сердце его само было готово вырваться из груди… Ему не хотелось отпускать Энви, ни за что не хотелось позволять ему умереть, только повреждения у Зависти были слишком серьезны и, даже не отделив от себя свое сердце, он все равно бы погиб. Тело его уже начало разрушаться, когда Элрик настиг Мустанга и остановил его суд. Эд хотел, пока еще было время, попросить у Энви прощения за то, что он прогнал его, но гомункул опередил его своей последней просьбой: — Эд… Убаюкай меня… Наконец пролившись, по щекам Стального алхимика пробежали соленые ручейки уже не сдерживаемых слез. Эдвард тихо пел, осторожно покачивая на руках закрывшего глаза гомункула. Пел колыбельную, которую когда-то, словно вечность назад, пела ему и Алу мама… Слова детской песни возносились к небу, беззвездному, но озаренному грустной серебристой луной, вместе с подхваченным ветром прахом, который с упрямым нежеланием отпускать пытался удержать Эдвард. Но прежде чем Зависти не стало, Эд услышал его последние слова: — Мы не умираем, потому что мы… не живем… Эдвард осторожно сжал в своей живой руке философский камень — прощальный подарок Энви. Это все, что у него осталось в память о возлюбленном — его сердце. Устало поднявшись, словно он потерял половину жизни, Стальной алхимик подошел к брату, рядом с которым стоял пораженный и как будто тронутый произошедшим Рой Мустанг. — Идем, Ал, — безжизненно сказал Эд. Потом, обратившись к Огненному алхимику, холодно спросил: — Ну, что, Мустанг, доволен? И, немного отойдя уже, он задал Мустангу еще один вопрос, сквозивший неизлечимой мучительной болью: — Ответь, полковник, каково это — лишать человека того, кто ему дорог? Ответа у Огненного алхимика не нашлось.