Кровь есть жизнь

Крадучись, словно за ним по пятам следовал целый батальон шпионов, Эдвард Элрик пробрался в свой номер гостиницы Централа. Мальчик, которому удалось вернуть настоящие тела себе и брату, тайком выбрался из больницы, куда был определен после финального сражения с возомнившим себя божеством Отцом, попросив Ала обосновать его отсутствие в палате каким-нибудь убедительным благовидным предлогом. Страна, которой еще вчера грозило полное уничтожение, уже сегодня бурлила обыденной привычной для нее жизнью, исключая те районы, что более других подверглись разрушению. Войдя в свою комнату, Эд проследовал к расположенному у окна письменному столу и открыл одну из его скрынок, запирающуюся на ключ, который мальчик неизменно держал при себе. Эдвард извлек из скрынки небольшую деревянную лакированную шкатулку, украшенную орнаментальной резьбой. Здесь хранилось сердце — философский камень, некогда бившийся в груди Зависти. Сердце гомункула, посвященное человеку… Эдвард взял философский камень, сверкнувший багряными искрами в солнечных лучах, пробивающихся сквозь окно, в ладони и снисходительно улыбнулся, с наигранной строгостью произнеся: — Энви, паршивец! Нашел из-за чего беспокоиться! Мальчик положил философский камень на стол и скрестил на груди руки, приняв позу открытого возмущения, словно ему стала надоедать какая-то сильно затянувшаяся игра. — Хватит уже дурачиться! — будто обращаясь к невидимому призраку, в нетерпении сказал Эдвард. — Я все знаю. Мне Грид рассказал, что гомункул остается жив до тех пор, пока невредимо его сердце. Потом, увидев, что его внушение эффекта не возымело, мальчик, глубоко вздохнув, предосудительно покачал головой и, точно излагая очень весомый аргумент, проговорил: — И про твою истинную форму я тоже знаю… С минуту царившее в комнате безмолвие не было нарушаемо никаким посторонним шумом, а Эд терпеливо выжидал, когда стыдящийся своего вида гомункул наберется решимости появиться перед ним в своем первоначальном обличье. Потом послышался едва уловимый шелест, словно осенняя листва вскружилась в вихрящемся потоке ветра, и вокруг мягко мерцающего трепетным огнем каменного сердца стали концентрироваться частички живой плоти. Спустя несколько мгновений перед вознагражденным за терпеливость Эдвардом Элриком показался понуривший маленькую головку и опустивший наполненные слезами глаза Энви. Небольшое, покрытое зеленой кожей, напоминающее ящерку существо. — И что теперь собираешься со мной делать? — тоненьким насмешливым голосом спросил Зависть. — Оставишь в качестве домашней зверушки? Не ответив, Эдвард извлек из кармана своих брюк небольшой стеклянный пузырек с колыхающейся в нем багряной вязкой жидкостью и поставил его перед ошеломленным гомункулом. — Это то, что мне удалось позаимствовать у бессмертной армии, — пояснил Эд. — Душам людей, которые заключены в этом философском камне, будет спокойнее с тобой, чем в теле мертвой куклы, если ты позаботишься о них. Эдвард откупорил крышечку, запечатывавшую пузырек, и отдал сосуд с живительной для гомункула субстанцией Энви. — Этого хватит, чтобы вернуть тебе человеческую форму и восстановить твою способность к перевоплощению. Впитав целительную мощь философского камня, имевший неприглядный облик гомункул начал принимать привычный для него вид взбалмошного подростка с длинными взъерошенными волосами малахитового цвета и эксцентрично одетого. Вернувший себе человеческую форму Энви выглядел подавленным и смущенным. Он по-прежнему не решался взглянуть Эду в глаза, боясь отыскать в его взоре презрение, насмешку или жалость к нему. «Жалость к жалкому созданию», — обвиняя себя, заключил Зависть. Эдвард же молча подошел к растерянному гомункулу, все так же сидевшему на столе, и, обняв, поцеловал в висок, ободряюще и утешающее, как дитя, терзающее себя необоснованными глупыми домыслами. Энви осторожно отстранился от мальчика и, опустив голову, робко прошептал: — Разве тебе не омерзительно прикасаться ко мне, зная, насколько отвратительна моя истинная форма? Раздраженный самобичеванием гомункула мальчик порывистым шагом направился к книжным полкам, находящимся в противоположном конце комнаты, где лежали взятые им из библиотеки и еще не возвращенные различные книги по алхимии и человеческой анатомии и биологии, которые Эд и Ал изучали, пытаясь отыскать способ вернуть свои тела. Выхватив с полки какую-то книгу, он возвратился к удивленно следящему за действиями Эдварда Зависти и открыл перед его носом нужную страницу. — Что это? — в недоумении вопросил Энви, разглядывая картинку, изображавшую странного вида маленькое, почти прозрачное, сжавшееся в неприметный беззащитный комочек существо. — Это, — начал втолковывать ничего не понимающему гомункулу простые истины юный алхимик, — человек. Так человек выглядит в материнской утробе в первый месяц своей жизни. Чем-то напоминает тебя, не так ли? Захлопнув книгу и отбросив ее на стол подле Зависти, взирающего теперь на Эда с неприкрытым любопытством, Элрик шутливо произнес: — Будем считать, что ты в считанные мгновения из эмбриона развился в полноценного человека. В ответ на слова Эдварда Зависть рассмеялся, поражаясь фантазии мальчика, сумевшего даже его ничтожное обличье сравнить с человеком… — А ты вернул себе свое тело? — спросил Энви, поймав Стального за правую руку и притягивая парня ближе к себе. — Как тебе это удалось? Эдвард лишь усмехнулся, слегка самодовольно: — Да так, ничего особенного. Немного поторговался с Истиной. Гораздо удивительней то, каким образом тебе удавалось пребывать столь долгое время в таком… — Эд задумался, будто подыскивая нужное определение, — разряженном состоянии? Теперь усмехнулся Энви. — Да так, — подражая Эдварду, произнес Зависть. — Ничего особенного. Немного… — гомункул склонился к уху мальчика и дразнящим шепотом проговорил: — …надругался над законами физики. Вдруг принявший крайне серьезный деловой вид Эдвард чуть отошел от Энви и, глядя на гомункула так, словно он требовал такой же серьезности и от него, наставительным тоном произнес: — Обещай мне, Энви, что больше никогда ты не станешь разыгрывать трагедии с ложной смертью. И тем более не будешь умирать взаправду! Зависть хитро сощурился. — А взамен? — лукаво протянул он. — Нож! — повелел Эд. Не понявший сперва мальчика гомункул вопросительно изогнул бровь, но когда Эдвард указал Зависти на его ладонь, тот, сообразив, трансформировал ее в отточенное тонкое лезвие. Эд полоснул этим лезвием по своей ладони и протянул освященную кровью руку Энви, последовавшему примеру мальчика и сотворившему точно такое же ритуальное действо освобождения крови. И когда ладони человека и гомункула соединились в обрядовом рукопожатии, смешавшем их кровь и их жизни нерасторжимой клятвой, Эдвард изрек: — Взамен — я научу тебя жить!