Менестрели о таком не поют

Альдо только удивленно моргал, глядя на Валентина как на что-то невероятное, и не мог сказать и слова. Выглядело это несколько нелепо, вот только Альдо об этом не думал, его больше волновало сказанное Валентином, ведь ожидал он совсем другого. Дик же лихорадочно пытался сообразить, что происходит. Ему вдруг припомнился недавний разговор с Валентином, и он поспешил связать эти события — их беседу и неожиданную позицию своего недруга. Что это значило, Ричард не знал, а равнодушное и даже чуток самодовольное выражение лица Придда не давало никакой подсказки. Никто не ведает, что случилось бы, не окажись сейчас в этой комнате еще один человек, еще не вовлеченный в это непровозглашенное и, как казалось каждому из пребывавших в кабинете короля до этого, одностороннее противостояние. Валентин мысленно отметил, что Робер Эпинэ умел появляться вовремя, правда, смотря еще для кого вовремя. Как обычно выходило, для него самого это «вовремя» оборачивалось не очень хорошо.  — Добрый вечер, герцог, — Валентин позволил себе заговорить первым, ведь к Альдо дар речи еще не возвратился, а гробовое молчание не на шутку испугало вошедшего Робера. — Мы тут обсуждаем, стоит убить герцога Алву или казнить. Что вы думаете по этому поводу? У Робера было такое выражение лица, что все присутствующие сразу поняли — он бы с радостью сейчас вышел из комнаты и ушел по каким-то своим делам и даже знать об услышанном не хотел. Впрочем, чего там хотел Робер не волновало сейчас никого, да и сказанного уже не воротишь, так что мысленно ругающийся Эпинэ с явным недоумением присоединился к совещающимся. Валентин же, получивший достаточно времени для размышлений, пришел к выводу, что решение поддержать инициативу Ричарда было все же верным, и теперь рассчитывал, как сложится ситуация дальше. Окажись все по-другому, и ответа бы сейчас ждали от Ричарда, Валентин бы сомневался в своих прогнозах, но решение Робера не оставляло сомнений.  — Я думаю, что мы не дикие звери, чтобы вот так просто убить герцога Алву, — Робер говорил медленно, будто сам с трудом понимал смысл своих слов. В самом же деле он не мог взять в толк, что творится в этой комнате и в головах людей, что сидят с ним рядом. Ровно так же он не понимал, отчего вдруг Альдо такой злой, Ричард растерянный, а Валентин… Робер с удивлением отмечал, что Валентин выглядел сейчас немного пугающе, так как его извечное равнодушие не скрывало какой-то искорки ликования. Альдо бросил на Ричарда цепкий взгляд, и, не говоря ни слова, отошел к окну. Быстрые сумерки не скрывали тоскливого пейзажа. Весь день небо заслоняли тучи, так, что казалось, что вот-вот что-то упадет, а на ночь опустился туман. Темные силуэты голых деревьев напоминали чудовищ из детских сказок, а резкий ветер с огромной силой сотрясал шибки. Альдо сморщился и повернулся лицом к молчащим Повелителям, медленно прошел к своему столу, сел, и принялся писать. Он уже понял, что ему стоило просто сказать, что они избавятся от Алвы, а не поднимать этот вопрос и уж тем более не позволять давать себе советы по этому поводу. Сейчас Альдо уже сам верил в то, что судить Ворона — куда лучший вариант, посему начал писать приказ о подготовке к суду.  — Ваше Величество, — голос Валентина Придда сейчас почему-то ассоциировался у Альдо с неприятной погодой за окном. — Если позволите, я бы предложил повременить с подготовкой к суду. Смею предположить, что сперва стоит проверить, не выйдет ли этот процесс невыгодным для нас и не закончится ли полным провалом.  — И что же Вы до сих пор молчали? — раздраженно бросил Альдо, глядя на невозмутимого Валентина. Немалый интерес у него вызывала реакция Ричарда, который как-то странно демонстрировал свое отношение к происходящему, ведь, вроде, все складывалось, как он хотел — Алву будут судить, а его растерянность вначале, а теперь почти что испуг вызывали сомнения. Ричард поджал губы и выровнялся, так, что сейчас его поза выглядела слишком неестественной, а застывший взгляд полный негодования остановился на безразлично глядевшем поверх его плеча Валентине. Своими повадками, мимикой, Дик сейчас невероятно походил на свою матушку, демонстрируя набор эмоций, неприсущий Окделлам. Это было странно и о многом говорило, вот только сейчас никто не обращал внимания на то, какое выражение лица у Ричарда, поскольку важность этого вопроса приравнивалась к важности того, сколько на третьей полке стоит книг с красными корешками. Робер был занят рассматриванием верхней части стены, хотя на самом деле он пытался абстрагироваться от происходящего, при этом не таясь демонстрировал это своим поведением — он почти что расслаблено откинулся на спинку стула, сложив руки на коленях и разве что не зевал или насвистывал. Дело было в том, что это странное совещание Робер Эпинэ считал в некоторой мере омерзительным — исходя из его смысла — поэтому даже не пытался как-то присоединится к нему, если не учитывать то, что он высказал свое мнение, более того, он и слушать не хотел, что тут еще обсуждают.  — Простите, но я не счел необходимым говорить о подобном, пока Ваше Величество не принял решение, — спокойно отозвался Валентин, словно буря в комнате была вызвана не его поведением.  — Вы не сочли необходимым… — чуть ли не перекривил его Альдо. — Можете идти копаться в своих книгах, герцог Придд. Все можете идти. Под конец Альдо чуть не сорвался на крик. Краем глаза Валентин заметил, как кривится лицо в поклонившегося анаксу Ричарда. Стараясь придерживаться ледяного спокойствия, приписываемого всем членам семейства Придд, Валентин поспешно направился в свой кабинет, и только там позволил себе улыбнуться. Все складывалось именно так, как он рассчитывал. По пути в покои Альдо Робер все гадал, зачем же его позвали в столь позднее время. После того, что сегодня случилось в кабинете, он искренне предполагал, что Альдо не станет разговаривать ни с кем из них хотя бы до завтра просто дабы продемонстрировать, насколько сильна королевская обида. Конечно, дальше дело бы не зашло даже в отношении Придда, ведь Альдо делился с ним размышлениями по поводу того, что ценит Валентина за его ум и находчивость. Все же, даже не взирая на то, что Альдо изменился с того момента, как они вошли на территорию Талига во главе армии, он все еще оставался тем другом, которого Робер нашел в Агарисе, понимающим и готовым помочь. Иногда Робер корил себя за то, что сам он не очень-то помогает Альдо теперь, когда на его плечи свалился груз ответственности за всю страну, а еще необходимо решить, что делать, когда придет весна, а войны на севере и юге будут окончены. Альдо сидел в смежной с его спальней приемной и пил. На столе стоял кувшин темного красного вина и еще один бокал, под столом Робер заметил две пустые бутылки и еще несколько полных, посчитать их он не успел.  — Садись, друг, — пригласил Альдо, не дав ему времени ни поклониться, как положено по этикету, ни сказать и слова. — Садись и пей со мной. «По какому поводу?» — хотел было спросить Робер, но вовремя прикусил язык. Он опустился на стул и налил себе, но сразу пить не стал, решив, что его роль здесь — не собутыльника, а скорее слушателя. Альдо опрокинул в себя содержимое очередного бокала, и Робер поразился тому, как небрежно он сейчас относится к тому, чем, по его же словам, надлежит наслаждаться. Как будто бы Альдо просто напивался перед тем, как рассказать ему важную и неприятную новость.  — Робер, ты думаешь, нам действительно стоит судить Алву? — вопрос прозвучал неожиданно для Робера и поставил его в полнейший ступор. Заметив выражение лица Робера, Альдо потянулся и налил себе еще. Испорченное настроение и отвратительное душевное состояние лучше всего, как он считал, лечить вином, и чем больше лекарства, тем легче и быстрее забывается все неприятное. А ведь когда-то они с Робером были самыми близкими друзьями, а потом между ними словно целый выводок кошек пробежал. Нет, Альдо понимал, что отчасти и сам виноват, ведь он в последнее время за всеми этими заботами отдалился от Робера, да и после того, как они с Ричардом сблизились, он стал доверять ему то, с чем раньше шел к Роберу. Но дело было не только в нем, и он это прекрасно видел и понимал, и тем не менее, не знал, что с этим делать.  — Почему ты спрашиваешь меня о подобном? — удивился Робер.  — Потому, что иногда мне кажется, что я могу верить только тебе, — в ответ на недоуменный взгляд Робера Альдо только решительно закачал головой. – Нет, я нисколько не сомневаюсь в том, что Ричард верен мне, но он слишком наивен для понимания серьезной политики. А Придд, порой я думаю, что Придд просто сам по себе и сам за себя. И не будь он нам так нужен, я не стал бы вводить в круг своих приближенных столь скользкого человека. Почему-то Роберу подумалось, что, наверное, Альдо прав по поводу Придда, да и по поводу Ричарда. Но только не по поводу его самого. Роберу было совестно от того, что он уже предал Альдо, когда договорился с Айрис разыграть помолвку ради передачи письма Савиньяку. Уж лучше бы Альдо верил Ричарду, который, Робер был уверен в этом, никогда его не предаст, никогда сознательно не навредит его интересам. По крайней мере, в таком случае Роберу не было бы настолько мерзко от самого себя.  — Я… я не знаю, что тебе сказать, — медленно и осторожно проговорил Робер. Альдо поднял на него расфокусированный взгляд. Как же его иногда раздражало то, что в самые ответственные моменты его друг становился таким нерешительным и мялся вместо того, чтобы четко высказать свою позицию. — Я думаю, ты слишком категоричен. В тебе говорит вино, а не здравый рассудок.  — Ты привык видеть людей лучше, чем они есть.  — Лучше видеть людей лучшими, чем они есть, чем худшими, — философски изрек Робер, не обращая внимания на усмешку Альдо. — А по поводу Алвы – да, я считаю, что его следует судить. Так будет целесообразнее даже с политической точки зрения.  — С каких пор ты, говоря о человеческой жизни, обращаешься к политической целесообразности? — хмыкнул Альдо, но все своим видом дал понять, что его ответ более чем удовлетворяет. — В тебе говорит вино, друг, но это не значит, что мы не можем выпить еще. Робер молча согласился. Сейчас ему это было нужно. Им обоим, если точнее, и Робер это прекрасно понимал, поэтому и не мог бы отказать Альдо, даже если бы захотел. Надорские зимы были похожи на самую настоящую сказку. Несмотря на то, что было невероятно холодно, усидеть дома было невозможно — белый пушистый снег так и манил. Морозный воздух казался невероятно приятным, и дышалось так свободно. Ричард откинул мокрую прядь назад и нахмурился. Всю сложность ситуации скрашивала погода: дождь, к счастью, уже перестал лить, но все еще моросил, хотя, темно-серые тучи предвещали новый ливень. Холодный ветер пробирал до костей, вызывая желание поскорее добраться домой, вот только болото под ногами было едва ли не по уши, так что была вполне большая вероятность до дома не дойти. Ругнувшись сквозь зубы, Ричард надел перчатки и взял поводья своей лошади.  — Рассадить по камерам так, чтобы они не смогли даже перекрикиваться, — резко распорядился он, оглядывая сбившихся в кучку рядом с арестованными солдат. — И не приведи Создатель, чтобы я завтра не досчитался хотя бы одного из них. Ричард знал, что солдаты его не любили, они боялись, и то не его. Офицеры не стыдясь демонстрировали то, что ставят его ни во что, но ослушаться не смели, ведь уже некоторые из их братии испытали на себе его гнев. Штука была в том, что Окделл был слишком приближен к королю, чтобы хоть кто-то что-то ему сказал за то, что он проводит разгоны среди своих подчиненных. Ричард, конечно, не бросался на каждого за косой взгляд, но терпеть бесчинства не собирался. Вот и сейчас недовольный и чуть испуганный капитан нетерпеливо кивнул, вызывая у Ричарда гримасу отвращения. Он думал о том, что Катари была права, когда говорила, что этот город полностью прогнил. Ричарду приходилось лично контролировать едва ли не все мелочи, и это невероятно выматывало и раздражало. А в последнее время таких мелочей было слишком много даже по меркам Ричарда — как и сейчас, с этими гениями торгового дела, которые насильно собирали «налог» из мелких купцов. Дику казалось, что это происходило не просто так, более того, он был уверен, что кто-то старательно делает все для того, чтобы разрушить этот трижды проклятый город, причем, в некоторых случаях — буквально. Вчера ночью кто-то раздолбал статую на фонтане на центрально площади, которая, к сожалению, невероятно нравилась Альдо. Ричард понимал все: проблемы в торговом квартале, бунтовщики, война между гильдией бакалейщиков и портных, которая дошла до потасовок на улицах, грабежи покинутых домов, но кому понадобился этот драный фонтан, у него в голове не укладывалось, точно так же как-то, какой в этом был смысл. Радовало Дика хотя бы то, что не он один старался с этим что-то сделать. Граф Штанцлер усердно занимался вопросом дефицита зерна и делал все для того, чтобы предотвратить голод, при том, весьма успешно. Говорить о невидимом противнике, который создает кучу проблем, Ричард не спешил — он знал, что Альдо назовет его параноиком, а Придд опять начнет крякать о его низких умственных способностях и неумении самостоятельно разобраться с делами. Пытаясь отогнать неприятные мысли, Ричард вскочил в седло и погнал коня домой, к камину и подогретому вину, подальше от мерзкой погоды, неприятных людей и всех проблем. Тишина, стоявшая в комнате, даже человека с крепкими нервами заставила бы захотеть повеситься, в ней было что-то давящее, как будто что-то вот-вот должно произойти. Катарина осмотрела своих дам, стараясь сделать это незаметно, не отрывая глаз от вышивки. Ее взгляд остановился на Айрис Окделл, которая так же старательно вышивала, но по ее работе было заметно, что мыслями она где-то далеко. «Уж не рядом ли с герцогом Алвой?» — подумалось Катарине, но она твердо решила не думать сейчас о подобном. Поправив манжет своего скромного серого платья, которое уже порядком ей надоело, она все же обратилась к Айрис:  — Ваш брат уже давно не навещал нас, в добром ли он здравии?  — Ваше величество, — Айрис запнулась. По выражению ее лица было видно, что она хотела бы сказать о брате, и Катарине оставалось только догадываться, в каких выражениях. — Вы слишком добры к нему, а он Вашей заботы не достоин.  — Мне хотелось бы, чтобы Вы помнили, Айрис, что Ричард — мой дорогой друг, который всегда поддерживал меня в трудную минуту, — серьезно проговорила Катарина, не без удовольствия замечая, как к разговору начинает прислушиваться Луиза. Айрис что-то промычала себе под нос. Нет, ей откровенно не хотелось рассказывать королеве о том, какой Дик на самом деле, но она не хотела, чтобы ее добрая покровительница заблуждалась на счет ее брата и обманчиво считала его достойным доверия. Катарина же, хоть и не питала к Ричарду Окделлу самых теплых чувств, но отнюдь не презирала его. Конечно, он совершил чудовищный поступок, пытаясь так подло убить своего сеньора. «Но Леворукий побери их всех, Алва бы даже пальцем ради меня не пошевелил», — негодовала Катарина. Такая самоотверженность и верность стоили хоть какой-то отдачи по мнению королевы. Катарина осматривала свою работу, а перед ее глазами стояли картинки возможного будущего — она никак не могла решить, чего ей хочется больше: наблюдать за тем, как величественный идол Рокэ Алвы упадет в глазах Айрис, или же самой скинуть этот идол, приоткрыв девочке глаза на реальность. Однако она была почти уверена, что Айрис ни за что не поверит в то, что ее дорогой монсеньор на самом деле не так совершенен, или же просто придумает ему какое-либо оправдание. Также она была уверена, что все размолвки между Ричардом и Айрис из-за Алвы, и это было по меньшей мере грустно и смешно одновременно. И что они все только нашли в этом человеке? И что она сама в нем нашла? В любом случае, она знала его таким, каким он был на самом деле, видела его не лучшую сторону, но это не заставило ее поменять свои чувства к нему.  — Надеюсь, между Вами с Ричардом не произошло ужасной размолвки из-за какого-то совершенно ничего не значащего пустяка? — участливо поинтересовалась Катарина. Да, участливость определенно была из тех ролей, которые получались у нее лучше всего. Она отчетливо услышала, как Луиза фыркнула и чуть улыбнулась этому — все же, она была права, и капитанша подслушивала Окделлов. Айрис изменилась на лице, открыла было рот, чтобы что-то сказать, но моментально закрыла. Если бы только королева знала, из-за чего она так относится к Ричарду, если бы знала, что он заслужил этого, тогда, Айрис была уверена, она бы тоже поменяла свое мнение. — Нет, не из-за пустяка. Луиза на нее шикнула, но Катарина остановила ее легким взмахом руки — пусть думает, что королеве просто взбрело в голову поинтересоваться проблемами своей подопечной.  — Но в юном возрасте, моя милая девочка, каждый второй пустяк таковым не кажется, — вздохнула Катарине, вертя в руках свою вышивку. — А позже оказывается, что именно из-за таких пустяков отношения с близкими испортились, и очень трудно их восстанавливать. — Айрис молчала, но ей казалось, что еще чуть-чуть и она не выдержит, и расскажет о Ричарде всю правду. Катарина делала вид, что не замечает этих ее метаний, и продолжала. — Ваш брат — очень добрый и сострадательный юноша. И он — человек слова, истинный Человек Чести. Катарина сделала небольшую паузу, надеясь, что Айрис все же что-то скажет, ведь продолжать тираду о достоинствах Ричарда Окделла и важности поддержания теплых семейных отношений ей было бы трудно.  — Кукушонок он, — буркнула Айрис. — И он нарушил свою клятву, которую дал в Фабианов день.  — Но он в первую очередь Ваш брат, который любит Вас и беспокоится о Вас, — мягко возразила Катарина. — Из моих троих братьев остался только Жермон, но он в Торке уже много лет, — вздохнула она, и быстро опустила взгляд. Конечно, убедить Айрис ей не удалось, но Катарина и не думала, что из этого что-то получится. Отношение Айрис к Ричарду ее просто раздражало, и она чувствовала необходимость дать выход своему раздражению хотя бы в такой форме. — Ах, Луиза, дорогая, почитайте нам что-нибудь, пожалуйста. Мне очень нравится слушать, как Вы читаете, — попросила Катарина, возвращаясь к вышивке. Она заметила, с какой неохотой Луиза взяла в руки «Жизнь святой Октавии», и усмехнулась. «По крайней мере, так тебе будет сложнее размышлять над очередным докладом герцогу Алве, который ты уж точно найдешь как доставить», — мстительно подумала Катарина. Катарина старалась не показывать свои слабости перед Валентином, однако ее игра уже давно не пронимала и не действовала на него. Да и сам Валентин, по мнению Катарины, был несколько странным и постоянно умудрялся застигнуть ее врасплох. Вот только он был нужен ей, да и сотрудничать с ним было значительно легче, ведь Валентин не строил воздушных замков и трезво оценивал ситуацию. Валентин ждал Катарину в ее комнатах, хотя его щепетильность в вопросах этикета каждый раз приводила к извечному внутреннему конфликту. Сегодня она вернулась к себе значительно позже, чем обычно, а Валентин уже извелся в ожидании. Катарина резко открыла дверь, забыв о всякой безопасности, и торопливо вошла в комнату. Валентина она заметила не сразу, и то увидела его силуэт в зеркале.  — Надеюсь, Вы с хорошими новостями, — медленно заговорила она, — я слишком устала от всего этого, а постоянный холод и пост вредны для ребенка. — Катарина села на стул перед зеркалом, лицом к Валентину.  — Куда опаснее будет, если Ракан узнает о существовании этого ребенка, — наткнувшись на холодный взгляд Катарины, Валентин решил, что продолжать эту тему не следует. — Но у меня определенно есть новости, хотя оценивать их весьма трудно.  — Вот как, — протянула Катарина. Манера Валентина вести разговор ее откровенно нервировала, вот только она не могла перекроить человека из-за своих прихотей, особенно если дело касалось кого-то из Приддов. — Если уж Вы не беретесь их оценивать, то поделитесь со мной, этим займусь я.  — Конечно, — кивнул Валентин, едва заметно улыбаясь. — Пожалуй, начать стоит с того, что весьма прилично влияет на наши планы, — выдержав небольшую паузу, он заговорил снова, — герцога Алву будут судить. — Катарина нахмурилась, но ничего не сказала, ожидая каких-то объяснений. — Мне удастся оттянуть время еще на неделю, может, чуть больше.  — С чего вдруг суд? — отстраненно спросила Катарина. Со стороны казалось, что она вообще не слушает, однако Валентин был уверен в том, что она просто вела подсчеты, весьма неутешительные, буквально кричащие о том, что они не успевают.  — Весьма неожиданное решение совсем другой проблемы. Изначально Ракан собирался просто убрать Алву, но, все сложилось куда более благоприятно для нас.  — А Вы говорили, что не оцениваете новости, — хмыкнула Катарина. — Что ж, пусть будет суд. Я полагаю, мне предложат почетную роль свидетеля, — полувопросительно заметила она. Валентин кивнул — он тоже думал об этом. — Если так, то дальше тянуть время предстоит мне. — Немного подумав, Катарина спросила, - Вы, я полагаю, уже решили, как будете действовать? — Нет, — покачал головой Валентин, однако вид у него был слишком довольный, что вызывало у Катарины сомнения и недопонимание. — Видите ли, есть одно обстоятельство, которое в корне может изменить все. Не позднее, чем сегодня вечером, я собираюсь разобраться с этим, и, возможно, мы получим неожиданного, но ценного союзника. Валентин замолчал, и Катарина поняла, что он не собирается ей больше ничего говорить, и ей так и придется томиться в сомнениях и сгорать от любопытства, покуда Валентин не решит, что уже можно поделится с ней информацией.  — Думаю, Вам не стоит напоминать об осторожности, — негромко заговорила Катарина, — поторопитесь с этим обстоятельством, ведь уже довольно поздно. Валентин поклонился и вышел из комнаты. Катарину всегда удивляло то, как он умудряется приходить к ней как все, через дверь, но всегда оставаться незамеченным, однако она никогда его не спрашивала об этом — королев не должны волновать такие мелочи. Тихо вздохнув, она повернулась к зеркалу, и принялась распускать волосы, отводя взгляд от бесчисленного количества шкатулок с драгоценностями, коробочек и баночек с косметикой и флаконов с ароматной водой, стоявших на трюмо. Сейчас она должна была от всего этого отказаться и носить закрытой платье, серое и невзрачное, без любых украшений и из довольно недорогой ткани. Привыкшая к роскоши, она уже не могла переносить эту игру в монахиню, и это было гораздо сложнее, чем морочить головы глупым юнцам в роли несчастной Талигойской Розы. Катарина любила выглядеть красиво, однако сейчас не могла позволить себе всего этого — не ту роль играла. Валентин задумчиво смотрел на темные окна особняка Алва. Конь нетерпеливо рыл копытом землю и фыркал, будто призывая своего хозяина к действиям, но Валентин застыл на месте. Он со стыдом признавал, что боялся того, что будет сейчас. Более того, он чувствовал некое предвкушение, и эта двойственность его душевного состояния приводила его в возбуждение и нетерпение, а это могло привести к ошибке, которую позволить себе Валентин не мог. Он привычным движением поправил манжеты и направил коня в сторону ворот — все же, погода была отвратительной, времени на болезни не было, а дожидаться, пока в доме все уснут было бы глупостью.