Менестрели о таком не поют

— И именно покойный граф Штанцлер, как оказалось, был тем, кто организовал беспорядки, платил за подстрекание народа к мятежу и акты вандализма в столице, — Ричард вспомнил многострадальный фонтан и подумал, что надо бы спросить Валентина, чем он его не устраивал. Когда оказалось, что работу ему так старательно подкидывал Валентин, Ричард очень разозлился и немного обиделся, хотя, наверное, ему должно было льстить, что тот посчитал его настолько серьезным противником. Именно поэтому он иногда кидал на Валентина короткие злые взгляды и отворачивался к окну — ему было неприятно, что все, сделанное Валентином, пришлось скинуть на Штанцлера. Пусть эр Август был не лучшим человеком, но так осквернять его память было абсолютно невоспитанно, да и Ричард был твердо убежден в том, что о покойниках лучше отзываться если не хорошо, то в нейтральном тоне. Альдо наоборот был жутко удовлетворен тем, что врага спокойствия в столице наконец-то вычислили, хорошо хоть не решил обвинить покойного в том, что тот был Сузой-Музой. Суза-Муза и враг спокойствия в одном лице, теперь-то Ричард знал, что и Сузой Музой был Валентин, был предельно спокойным и не подавал никаких признаков эмоций, как и полагается Придду. «Как и полагается Медузе», — кисло подумал Ричард, опять глядя в окно. Сил терпеть Совет почти не было, благо, если никому не вздумается высказаться по поводу очень важного, на его взгляд, вопроса. Мысленно посчитав до ста, Ричард медленно вдохнул — терпеть этот балаган оставалось недолго, конечно, дольше, чем надоевший Совет, но он был почти уверен, что справится. Вид Ричарда, слишком утомленного своей работой, Робера волновал. Сам Робер предпочитал не замечать своего такого же состояния, он считал, что выдержит такие нагрузки, а вот Ричарду отдыхать необходимо. Смерть Штанцлера принесла Роберу, как бы ни отвратительно было думать о подобном, облегчение, ведь он слишком сильно опасался, что дриксенский гусь найдет способ влиять на Ричарда, и это плохо кончится для последнего. Конечно, оставалась его маленькая кузина, но Робер думал, что от Катарины Ричарда оградить куда легче. Он считал себя в значительной мере ответственным за Дика, а нести эту ответственность значило и оградить его от тех людей, которые могут попытаться внушать в его голову разные мысли, чтобы использовать Ричарда ради собственной выгоды. Робер же считал, что Дикон должен думать собственной головой, и даже не предполагал, что такими своими действиями сам же и ограничивает Ричарда. Ну, или пытается ограничить, если учесть, что Робер совершенно не знал, насколько умеет решать за себя Ричард на самом деле. Именно благодаря благородным побуждениям Робера Ричард сейчас сидел в гостиной дома Капуль-Гизайлей вместе с самим Робером и Марселем Валме. Ричард думал, что все сложилось довольно удачно, особенно учитывая тот факт, что Валентин хотел узнать о планах Марселя прежде, чем убрать его. Наверное, подумалось Ричарду, они не воспринимают его за человека, который обладает достаточными умственными способностями, чтобы понять, о чем пойдет разговор. Верить в то, что Робер и Марсель просто собрались посидеть за вином и картами и мило побеседовать с хозяевами, Ричард отказывался. Он вообще стал слишком подозрительным, сказывалось и то, что он вел двойную игру, и чрезмерное общение с Валентином. Расположившись в кресле с бокалом «Слез», Ричард наслаждался игрой Марианны на лире. Заметив, как Марсель поглядывает в сторону Ричарда, Робер покачал головой — вряд ли Дикон будет их слушать, выглядело так, будто он дремлет под их негромкие голоса и музыку. Да и Робер считал, что Альдо отчасти был прав, когда утверждал, что Ричард слишком наивен для обдумывания политических проблем, особенно если они с Марселем не будут говорить прямо. Ричард действительно был во многом наивен, но ему и не нужно было ничего обдумывать — его заданием было запоминать, а анализировать будет Валентин, а уж хорошей памятью Дик мог похвастаться. — Но до чего же муторно сейчас въехать в столицу, — в очередной раз пожаловался Марсель. – Нет, в нынешней ситуации это, конечно, очень разумно, — он покосился на совершенно не реагирующего Ричарда и продолжил. — Но люди цивильного коменданта проверяют людей военного коменданта, а люди военного коменданта проверяют людей цивильного коменданта, это как-то… — Ричард считает, что кто угодно может выдать себя за людей военного коменданта и кто угодно может предать, — Роберу захотелось скривиться:, а ведь Ричард был прав, вот и он предал Альдо, а теперь сидит вот тут, беседует с Валме и, по сути, врет Дикону. А они оба, считал он, ему верят. Никто даже не предполагал, что все эти нелепые проверки, напоминающие петушиные бои, были только потому, что Ричард Карваля на дух не переносил. — Что ж, в этом герцог Окделл без сомнения прав, — пожал плечами Марсель. Ричард не отреагировал. Он считал, что уж лучше показаться не очень хорошо воспитанным, но не быть отвлеченным внезапной беседой с Марианной, которая может помешать запомнить разговор Робера и Марселя. — Неужели Вы действительно верите в это? — притворно удивилась Марианна, на секунду прекратив играть. — Увы, моя дорогая эрэа, люди прогнили, — изрек Марсель. — Выйдите на улицу, и натолкнетесь на продажного чиновника или такого же продажного солдата. — Право слово, у меня есть верные люди, — уверенно заявил Робер. — И Вы можете ручаться за каждого из них? Тогда я могу разве что позавидовать Вам, герцог, — Марсель долил себе из бутылки вина и, сделав глоток, блаженно прикрыл глаза. Марианна начала новую мелодию, и Ричард подумал, что она, конечно, играет превосходно, но он хочет домой. Сквозь полуприкрытые веки он наблюдал за происходящим в комнате. Он еще в начале вечера заметил, как Робер смотрит на Марианну, в его взгляде на Айрис не было такого восхищения. Ричарду подумалось, что когда все это закончится, ему просто необходимо будет поговорить с Робером, ведь он с самого начала считал идею его женитьбы на Айрис не совсем удачной, но не мог не сдержать обещания, данного сестре. Он был убежден, что Айрис вовсе не заинтересована в свадьбе с Робером, у нее в голове был один только Рокэ, и уж вряд ли она вот так легко передумала. Вот только совсем потакать сумасбродствам сестры он был не намерен, поэтому дал согласие на брак, но только по достижению Айрис совершеннолетия, и только теперь он понял, что все, наверное, сложилось очень удачно. Раньше он и не предполагал, что Робер может предать Альдо, но сейчас было вполне очевидно, что уже тогда Робер сомневался и был готов перейти на другую сторону, ведь иначе Айрис бы ни за что не согласилась на брак со сторонником Ракана. И, быть может, ему удалось уберечь сестру и не позволить ей ввязаться во что-то опасное, хотя Ричард все еще не до конца понимал, какую роль она должна была сыграть в несбывшихся планах Робера. — При дворе только и говорят, что о предстоящем суде над герцогом Алвой, но я как-то не могу разобраться в этом, — вскользь заметил Марсель. — Поверьте, в этом много кто не может разобраться, для подготовки к суду требуется много времени и особая щепетильность. — Но разве не выгоднее для Его Величества было бы поторопиться с судом? — уточнил Марсель. — Ему приходится выделять столько времени для разных проблем, а если с этим покончить, он сможет полностью посвятить себя восстановлению страны. — Мы с Вами может разве что советовать это Его Величеству, но у него есть свое мнение на этот счет, — отстраненно ответил Робер. — Конечно, — моментально согласился Марсель. — Но как Вы полагаете, долго еще это затянется? — Недели две, не больше. Законники убеждают Его Величество, что подготовиться нужно тщательно, но он начинает терять терпение. — Что ж, тогда герцогу Алве остается надеяться на чудо, — рассеяно заметила Марианна, перебирая струны. Держаться в седле было очень трудно, но Ричард героически вытерпел до дома. Уже того, что он смог удержаться и не уснул взаправду у Марианны, было достаточно. Когда его растормошили, Марианна предложила остаться на ночь в ее доме, ведь он, наверное, слишком устает на службе, а отправляться домой в таком состоянии было бы опасно. Ричард поблагодарил ее за беспокойство, извинился за свое недопустимое поведение и солгал, что дома его ждут бумаги. На самом деле бумаги ждали его в кабинете во дворце, дома ждал Валентин, а это было куда хуже. Это значило, что сон откладывается до того времени, пока он не перескажет Валентину разговор Марселя и Робера. И, если уж совсем быть честным с собой, ему было интересно, что же там Валентин увидит, а сам он даже не делал попыток осмыслить услышанной, чтобы не испортить чистоты информации. В комнате было почти темно, только камин тлел. У Ричарда сильно болели глаза, и, хоть темнота нагоняла сон еще больше, он погасил все свечи. Они с Валентином по привычке расположились с вином на полу у камина. Ричард лежал на ковре, положив голову на колени Валентина, и тихим голосом пересказывал услышанное этим вечером. — Не засыпайте, Ричард, потерпите еще немного, — попросил Валентин, осторожно перебирая волосы Дика. К собственному удивлению, Валентину было совестно за то, что он сейчас так мучит Ричарда, но ведь они тут и не в отпуске были. Тем более, Валентин был в этом уверен, сон может исказить факты, а это уже помешает их делу. — Простите, — устало проговорил Ричард, и после недолгой паузы вернулся к рассказу. Валентин поймал себя на том, что думает совсем не о том, о чем следовало бы. Он ведь и не надеялся на то, что получит информацию во всей полноте. Идея отправить Ричарда к Марианне появилась внезапно — ему вдруг вспомнилось, что у Ричарда еще в Лаик была феноменальная память, ведь он запросто запоминал весь материал, который подавали менторы на занятиях, и с точностью мог все это повторить. С господами заговорщиками этот никем не примеченный факт сыграл злую шутку. Исходя из услышанного от Ричарда, Валентин мог с точностью сказать, что одного разговора с Катариной хватит для Робера, чтобы он перешел на их сторону, а Валме и в самом деле следовало бы убрать, ведь освободи он Алву до того, как свершиться смена власти, все их планы провалятся. — Спасибо, — серьезно заговорил Валентин, когда Ричард умолк, — у Вас просто невероятная память. — Так что Вы думаете? — с трудом раскрыв глаза, спросил Ричард, чуть поворачиваясь к Валентину. — Я обязательно поделюсь с Вами своими соображениями завтра, сейчас Вам надо отдохнуть, — если бы это не был Придд, Ричард бы сказал, что это была забота. До недавнего времени у него слова «забота» и «Придд» в одном предложении просто не могли быть, а менять свои привычные мнения было тяжело. Все же, за эту странную опеку Ричард был благодарен. — Можно… — совсем тихо и неуверенно заговорил Ричард, — можно я еще немного так полежу? — Тихо усмехаясь, Валентин ласково погладил Ричарда по голове — он не мог ему отказать сейчас. Вопреки всем его надеждам и пожеланиям, любезные внезапные посетители то и дело приносили Алве вести о том, что происходит в столице. Кто-то, как Айрис Окделл, переходил на личное, кто-то давал общую информацию, однако те вещи, которые сейчас его если не интересовали, то, по крайней мере, как-то задевали, можно было понять из подтекста. Рокэ был рад, что окделловская девчонка больше не приходила — ему было невыносимо смотреть на эту смесь Катарины и Дикона. Зато Эпинэ стал приходить к нему как праведный эспаратист на исповедь, клятвенно заверял, что вытащит, и сетовал на то, что в Багерлее все так плохо, и он ничем не может помочь Алве. Алва слушал его вполуха, смеялся и думал о том, что его благодетели никак не могут понять, что сидит он тут не от того, что ему скучно или он не может уйти, а потому, что он дал клятву на крови своему королю. Только что Рокэ сказал Роберу, что освобождает герцога Окделла от клятвы оруженосца. То, как скривился Робер, было видно даже при паршивом освещении тюремной камеры. Сделанное Рокэ не расценивал как благородный порыв, хотя готов был поспорить, что Робер думал именно так, ему просто было важно знать, что на самом деле происходит с Ричардом, и этот пассаж был скорее очередной попыткой подбить собеседника на тему герцога Окделла. Поначалу Рокэ думал, что в этой ситуации даже разбираться нечего, и он был целиком и полностью прав, когда предположил, что Ричард стал весьма преуспевшим Человеком Чести, но то, что в порыве злости ляпнула его сестра, заставляло задуматься. Окделлы, по его мнению, во всем были уникальны, как оказалось, даже в своей чести в понимании чести Человека Чести. То, что Ричард, если это правда, спал с Раканом, говорило Рокэ о том, что он где-то ошибся, давая характеристику своему уже бывшему оруженосцу. Сейчас ему было по настоящему интересно узнать, в чем тут суть, ведь, как размышлял Рокэ, либо тут был величайший подвох, либо Ричард Окделл был весьма уступчивым юношей, которого мог бы получить кто угодно, а может все дело было в том, что этот белоштаный ублюдок — Ракан, коему Ричард никогда в жизни бы не отказал. Рокэ старался рассуждать об этом отстраненно, позволяя себе интерес исследователя или же оправдывая столь рьяное желание узнать правду банальным физическим влечением. Он слишком привык к игре в мерзавца, чтобы позволить себе другую игру — в привязанности и чувства, особенно к тому, кто предал, более того, к тому, кого он сам подталкивал к предательству. Альдо думал, что он никогда не решится, но понимал, что дальше тянуть некуда. Он не хотел терять своего Дикона, хотя из-за этой проклятой службы уже чуть не потерял. С другой стороны, он видел, что Ричард, хоть и уставал, но был счастливым от того, что может как-то помочь, быть полезным. И все же, то, что он собирался сказать, могло построить между ними стену, а Альдо уже настолько привык доверять Ричарду, привык, что Ричард рядом и поддерживает, что не мог представить себе возможность жить по-другому. — Дикон, — позвал Альдо. Ричарду не сиделось на месте, он намотал несколько кругов по комнате и остановился у окна. Альдо хотелось бы, чтобы Ричард сидел сейчас рядом, ему было бы проще сказать все, глядя в глаза и видя, как меняются эмоции на лице собеседника. В последнее время Ричард вообще стал каким-то дерганным, напряженным, хотя это можно было списать на усталость из-за работы. Однако Альдо казалось, что, быть может, все дело в приближающемся суде, и он не мог ничего с собой сделать: почему-то всегда в голову лезли мысли, что сплетни могли оказаться правдой, и Дик что-то действительно чувствует к Алве. Сейчас у него была возможность проверить свои догадки, и он боялся уже не только реакции Ричарда, но и правды, которая ему откроется. — Что? — Ричард не подошел, только повернулся, глядя на Альдо внимательно и выжидающе. — Ты от Придда понабрался этой холодности? — усмехнулся Альдо. Увидев растерянное выражение на лице Дика, он рассмеялся и махнул рукой. — Иди сюда, я хочу поговорить о кое-чем важном. Ричард выглядел обескураженным, по сути, так оно и было. В обычной своей манере он чуть нахмурился и подошел к камину, не решаясь, сесть ему в кресло напротив Альдо или поближе к нему. В конце концов, решив, что если разговор действительно серьезен, то лучше немного держать дистанцию, и сел в кресло. Пугающие мысли о том, что Альдо его раскрыл, уже давно не омрачали его сознание. Ричард был уверен в том, что если бы Альдо в самом деле что-то знал, он бы уже как минимум сидел в тюрьме. — Ты меня пугаешь, — признался Ричард, напряженно глядя на непривычно спокойного Альдо. — Ну что ты, в этом нет ничего страшного и неожиданного, — успокаивающий тон насторожил Ричарда. — Я веду переговоры с Урготом по поводу брачного союза из одной из их принцесс. — Ты… что? — Ричард едва сдержался от того, чтобы вскочить на ноги. Конечно, дело было не в том, что его до глубины души задел возможный брак любовника. До сих пор он не мыслил Альдо как действующего игрока в этом паршивом спектакле. Они – он, Валентин и Катарина, также Робер и внезапно появившийся Марсель, что-то делали, что-то скрывали, что-то решали, а о том, что Альдо может что-то менять и действовать Ричард совсем забыл. — Прости, тебе может быть неприятно, но ты ведь понимаешь, что это интерес государства, а не мой личный. — Альдо было невероятно сложно скрывать свое удовлетворение. — Я… — Ричард отвел взгляд — будет слишком плохо, если Альдо все поймет сейчас. – Да, я понимаю. — Выглядело это как полное смирение, хотя Ричард этого не осознавал, а Альдо не мог оценить, ведь его немного опечалило то, что его Дикон так загрустил, хоть это и говорило о том, что Дик ревнует. Первым угнетающей атмосферы не выдержал Альдо. Он почувствовал необходимость хоть как-то утешить Ричарда, поэтому подошел к нему, сел на подлокотник его кресла и осторожно обнял. Альдо считал, что Ричард должен знать, что он ему нужен, и готов был баловаться во всякие нежности для него. Чуть наклонившись, он поцеловал Ричарда в висок, и отвернулся, чтобы тот не видел его улыбки. Было холодно, темно и падал снег, невзирая на все это Мэллит сидела на широкой балюстраде балкона своей комнаты. В ней боролись противоречивые чувства: отчаяние и радость. Посетив Альдо этой ночью, она убедилась, что ей никогда не быть с ним, потому, что у Альдо уже есть человек, которого он по-настоящему любит. Девушка, столь рьяно ненавидевшая Ричарда до недавних пор, стала свидетелем непредназначенной ни для кого другого и весьма нежной сцены между любовниками, и решила, что ошибалась. Она видела светлые и отчаянные чувства, и это рассеивало ее печаль из-за невозможности быть с любимым. Мэллит считала, что если Альдо действительно счастлив, то ей этого более чем достаточно. Сейчас она готова была отпустить его и начать все заново, зная, что его есть кому беречь. Даже не осознавая этого, она поставила свою точку в этой истории, оставляя Альдо на Ричарда. Атмосфера в покоях Катарины была поистине мрачной. Окна даже немного не были прикрыты занавесками, ведь для того, чтобы вышивать, дамам нужно было много света, но этот свет только подчеркивал серость и угрюмость обстановки. Здесь было как-то слишком голо, хоть Альдо и позаботился, чтобы бывшая королева не нуждалась ни в чем, и ее пребывание в этом крыле дворца не напоминало тюремное заключение. В центре всей этой угнетающей композиции была Катарина, хрупкая и выглядящая еще бледнее в сером платье. Дамы сидели в тишине, и это было последним штрихом, что так удачно дополнял картину помещения, в котором трудно выдержать больше пяти минут. Все еще задаваясь вопросом, зачем же Катарина одевает исключительно серое и продолжает играть эсператистскую мученицу, когда этого никто не видит, Робер учтиво попросил кузину о возможности побеседовать. О чем говорить с ней, он даже не представлял, но это было бы признаком дурного тона, если бы он пришел сюда поговорить с Айрис и не удостоил внимания родственницу. К Айрис же его обязывало ходить то, что он был с ней обручен, поэтому Робер оказывался в безысходном положении. Для Катарины весьма удачно оказалось, что Робер зашел, ведь она собиралась попытаться пригласить его для разговора, но опасалась, что это может вызвать подозрения. Конечно, всегда можно отмахнуться тем, что ей требовалась поддержка единственного родного человека, но надеяться на то, что это усыпит бдительность соглядатаев, она не смела. Они вышли в коридор — Катарина настояла на прогулке по малой галерее, объяснив это тем, что сидение на одном месте нагоняет на нее тоску, а для выхода в сад слишком холодно. Робер подумал, что еще большая тоска, чем царящая в покоях Катарины, просто невозможна, но говорить об этом предусмотрительно не стал. — Ты хочешь поговорить со мной о суде? — тихо спросила Катарина. Говорить с ней о суде Роберу не хотелось, невзирая на то, что Катарина явно играла роль несчастной, он слышал о ее любви к Алве, он замечал это в коротких разговорах, когда раньше приходил побеседовать с ней по поводу ее возможного свидетельства в суде. В конце концов, он был уверен, что Рокэ был отцом ее детей, и ей наверняка было неприятно слушать о суде над ним. — Нужно твое решение, — Робер все же решил уцепиться за эту тему, раз Катарина ее сама подняла. — Ты же понимаешь, что его все равно будут судить, с твоими свидетельствами или без. Но Альдо не собирается больше откладывать суд. — Я не могу. — Я понимаю, — кивнул он. — Не думаю, — уверенно заговорила Катарина, глядя ему в глаза. — Я беременна, Робер. У Робера чуть глаза на лоб не вылезли. «Да уж, действительно не понимаю», — подумалось ему, пока он ошарашенно смотрел на Катарину. Теперь он видел, что простое серое платье Катарины скрывает то, что она немного располнела, и скоро станет сильно заметно, что она ждет ребенка. Он попытался подсчитать, сколько осталось до его рождения, но что-то не сходилось. — Не смотри на меня так. Это ребенок Фердинанда, не Рокэ Алвы, — она усмехнулась, как-то, по мнению Робера, неприятно. — Это наследник Олларов, в самом сердце Раканы. Я даже не могу быть уверенна, что с ним будет, особенно если родится мальчик, — в ее голосе появились нотки отчаяния. — Катарина, успокойся, — попросил Робер. — Альдо не воюет с женщинами и детьми. — Но вполне может позволить себе воевать с династией, которая угрожает его власти, — возразила она. Честно говоря, Катарина была уверенна, что-то, что она говорит — правда, и Альдо Ракан не будет играть в благородных королей прошлого, узнав о ее ребенке. Никто здравомыслящий и целеустремленный не стал бы. И она искренне боялась за свое дитя, которое и без того натерпелось, пока она была сначала в Багерлее, потом — когда ей пришлось изображать из себя чуть ли не мученицу и скрывать свою беременность, все туже затягивая корсет. — Пожалуйста, Робер, я не могу потерять этого ребенка, помоги мне. Робер молча взял Катарину за руку, желая успокоить таким образом. Он считал, что просто обязан рассказать ей все, но почему-то не мог подобрать слов, вероятно, все дело было в том, что ему было стыдно признаваться в собственном предательстве. Сейчас Робер даже думать забыл о том, что Катарина могла бы и соврать ему, поддавшись эмоциям он был готов сделать для кузины что угодно. Выросший в семье, где было пять детей, Робер, оказавшись в Агарисе, чувствовал себя весьма скверно. Беременность Катарины заставила его по-другому взглянуть на ситуацию, ведь у него все еще остались близкие, родные люди, которые нуждаются в опеке и защите, а он играл в Талигойю и спасение Алвы. — Я не позволю, чтобы с тобой или ребенком что-то случилось, — твердо заявил Робер. Он осознал, что их разговор затянется, а в галерее было холодно, так что им стоило найти более подходящее место для длинных бесед, ведь Катарина и так уже вынужденно подвергла риску здоровье ребенка.