Начинка неизменна

«Подонок. Ненавижу тебя», — эти слова, произнесённые гневным, повышенным тоном, настойчиво воспроизводились в моей голове, не желая исчезать. Я не был расстроен. Я заслужил эти слова. За всё то, что наделал с жизнью Генри. И не только с его жизнью. Мне было больно. Жутко больно. Даже и не знаю, от чего — от моего рассечённого виска и разбитой губы, или же от чего-то внутреннего. На меня давило сразу с двух сторон. Я сидел на скамье под фонарём, прямо у дома Генри. Точнее, это был не его дом, а дом его любовника, но… Какое теперь мне до этого дело? Лишь сейчас я чётко осознаю, что любые разговоры были бесполезны и бессмысленны. Какой толк просить извинения, ползая на коленях, если человек всё равно не простит тебя? Я сморщился от боли в виске и челюсти. Думаю, что теперь-то мне пора поставить на этом всём жирную точку. Прощай, Генри. Я понял, что ты меня ненавидишь. Я понял, что мне нет смысла оправдываться. Я понял, что ты давно хотел приложить такую скотину, как я, о твёрдый бетон. Лучше бы сразу прикончил, чего уж мелочиться. Это было вполне мной заслужено. Но, когда мне вмазал по челюсти ещё и твой нарисовавшийся любовник, я должен был быть вне себя от гнева, но почему-то просто не сопротивлялся… Удары сыпались градом, пока Генри не скрылся за дверью вместе со своей любовью, оставив разбитого в прямом и переносном смысле меня, лежать на лестничной площадке, чтобы я осознал, какое же я ничтожество. Я никогда не любил себя. Меня никогда не любили другие. А лёгкая искра, промелькнувшая между нами с Генри, оказалась полной фальшивкой. Кажется, я и сам заблуждаюсь в своих чувствах. Могу ли я вообще любить? Способен ли я на это? Я думаю, что нет. Я готов жить в одиночестве, совсем один, отречённый от всего общества, я готов принять это, я готов страдать, чтобы хоть немного искупить вину за всё. Я согнулся, чувствуя, как всё в животе стягивает, а к горлу подкатывает ком. По щекам текут слёзы нескончаемым потоком, что, кажется, они не прекратятся никогда. Я механически тяну руку к тоненькому золотому колечку в ухе, теребя его. Когда-то давно это меня успокаивало. Мне казалось, что если рядом Хичоль, то всё будет хорошо. Мне казалось, что он мой лучший друг. Мне казалось, что он никогда не предаст меня. Мне казалось… Я осторожно расстегнул серёжку, подаренную мне когда-то Хичолем, и кинул её куда-то далеко в снег, сжимая зубы и скрипя ими от злобы на самого себя. Когда-то так же я выкинул вторую серьгу, думая, что наконец-то со всем этим будет покончено, но не смог. Теперь же, мне действительно пора прекратить всё это и перестать жить прошлым. Пора переставать издеваться над самим собой. Всё же, люди не могут меняться. Внутри они останутся точно такими же, какими были всегда. И я, как и был гнилым внутри, так и буду продолжать гнить, пока окончательно не разложусь. Но, может, сейчас, когда я всё переосмыслил и когда, всё-таки, смог отпустить корявую руку прошлого, за которое я так отчаянно цеплялся, я смогу зажить как-нибудь по-новому? Не вспоминая, всего, что было. Наверное, это будет жутко трудно, но я всё же постараюсь. Я буду стараться изо всех сил.

***

— Нет, действительно не нужно, — я сидел за кухонным столом, положив голову на него свою голову и убрав всё ещё не согревшиеся после улицы руки в карманы. Вокруг меня летал и щебетал Хёкдже, который уже в какой раз спрашивал, откуда у меня на лице ушибы и предлагал мне помочь их обработать, но я сейчас не хотел ничего. — Не нужно… — я глубоко вдохнул, стараясь собрать волю в кулак и больше не впадать в истерику. Только не при Хёкдже. Только не при нём. — Расскажи, что случилось, я же помогу, правда, помогу, — Хёкдже присел напротив меня, и, не знаю, каким был его взгляд в этот момент, но голос почему-то был полон надежды и искренней заботы. — Расскажи… — Не бери в голову. Сейчас всё нормально. Мне ничего не нужно, — я еле-еле контролировал тональность своего голоса на нормальном уровне, чтобы он не начал хрипеть и становиться тоньше — так Хёкдже сразу поймёт, что я готов расплакаться. А, может, он уже и сейчас это понял… — Но как же… — Хёкдже внезапно прервался, а я услышал шуршание фантика. — Хотя бы конфетку скушай, хмурость тебе не к лицу, — я взглянул на него из-под нависшей чёлки и выдавил слабое подобие улыбки, сразу отворачиваясь и мотая головой. Меня сейчас тошнило от всего. Даже от любимого сладкого. — Знаешь, тогда давай я тебе кое-что расскажу. Ты представляешь, ко мне сегодня на улице подошла женщина и попросила автограф. Я так был удивлён, что даже среди более взрослого населения у меня есть фанаты, — он продолжил что-то рассказывать, а его спокойный голос стал меня успокаивать. Всё-таки, голос у него действительно прекрасный. А когда он решил мне для настроения ещё и исполнить вживую одну из песен нового альбома, мне стало настолько хорошо, что я не заметил, как заснул под этот приятный мягкий голос, который был слишком чудесен среди этой серой ужасности мира. Который как белокрылая птица влетел в мою тёмную душу, чтобы осветить её своим ярким светом. Спасибо, Ли Хёкдже. Я так тебе обязан за это тепло и за всё, что ты для меня делаешь, но мне так больно, что я не могу сделать ничего для тебя взамен. Мне так больно, что я не могу поблагодарить тебя вслух. Мне так больно, что я не могу озвучить всё то, о чём я думаю… Спасибо и прости. Может, именно «прости» ты хочешь от меня услышать?.. Почему-то именно такая формулировка пришла в мою голову, но я совсем не понял, что она могла значить…