Мы с тобой разные

- Анна Семеновна, можно? – спросил я, просовывая голову в школьный медкабинет. Женщина, стоявшая у окна что-то там разглядывавшая, обернулась на мой голос. - А, это ты Леванов, - с улыбкой произнесла она. – Так и знала, что первым моим посетителем обязательно будешь ты. Проходи, давай. Что случилось? - Вот, - я показал женщине руку. Она покачала головой и подошла к одному из множества шкафчиков, что стояли в кабинете. - Это как ты? - Упал в коридоре, и кто-то случайно наступил. - Ага. Десять раз. А потом еще и станцевал на ней, - с искорками смеха в голосе сказала она, но в следующую секунду уже строго приказала. – Подними рубашку. Я не стал отнекиваться и послушно ее задрал. По кабинету тут же разнеслось недовольное цыканье медсестры. - С первым учебным днем, - поздравила она меня. Я скривился. - Спасибо. - Не понимаю я тебя, Леванов. Давным-давно уже нажаловался бы директору или даже в полицию написал заявление! - Анна Семеновна, Вы как будто первый день в нашей школе! – поразился я. – У нас ведь только болтать любят, а до дела никогда руки не доходят. Да и полиция... Что они сделают? Не посадят же их. - Вынесут предупреждение, штраф наложат, на учет, в конце концов, поставят! – ответила женщина, обрабатывая уже проступающие синяки мазью. - А толку? Я лишь сильней разозлю этих уродов. - Куда сильней? – почти неслышно спросила Анна Семеновна. Я предпочел сделать вид, что не услышал ее. Покончив с телом, женщина ловко обработала и перевязала мою руку, предупредив, чтобы на ночь я снял бинт. Пообещав ей, что непременно так и сделаю, я попрощался. На уроки идти не хотелось, да и тело до сих пор болело, поэтому я воспользовался разрешением своего классного руководителя и покинул столь «гостеприимные» стены школы. Гори она синим пламенем. Хм, а это идея. Если я устрою поджог, на меня выйдут или нет? С нашими правоохранительными органами я в этом сильно сомневаюсь. Значит, осталось только найти канистру с бензином и как-то незаметно протащить ее в школу. Я ведь не собираюсь ночью, как какой-то преступник, совершать поджог. Я хочу устроить его днем! Сжечь всех этих тварей, что издеваются надо мной! Ах, какая жизнь тогда настала бы... И как у такого маленького человечка, как я, может быть настолько бурная фантазия? Атомная бомба, террористы, теперь еще и поджог... И это только малая часть того, что я желаю ученикам моей школы. Мстительный я, жаль только, моя месть дальше мечтаний не продвигается. Может... я действительно слабый, как отец? Нет! Я замотал головой, отгоняя эту мысль. Мы с ним совершенно не похожи! Словно назло мне, взгляд уперся в витрину магазина. Округлая форма лица, русые волосы, спадающие вниз и закрывающие уши, низкий лоб, тонкие, изогнутые брови, голубые глаза, острый нос, пухлые губы, которые я ненавижу больше всего, небольшой подбородок. Миниатюрная копия отца. «Вполне симпатичный парень», - неожиданно вспомнились слова Романа Васильевича. Он, как пить дать, издевался надо мной. За всеми этими мыслями я не заметил, как дошел до кафе с поэтичным названием «Весна». Обойдя здание, я толкнул дверь служебного входа и вошел внутрь, тут же оказавшись на кухне. - Привет всем! – громко поздоровался я. - О! Ромка пришел! - Здорово, Ромашка! - Ромыч, привет! - Давно не виделись! Посыпались со всех сторон приветствия. Я прошел вдоль кухни, на ходу отвечая на всевозможные вопросы и задавая свои, ухватил по пути апельсин, за что получил легкий подзатыльник, и уселся на стул возле двери в зал, продолжая болтать с народом. Минуты через две дверь открылась и на кухню вошла моя мама в униформе официантки. - Рома? – удивилась она. – Ты что тут делаешь? - Проведать пришел. Ты же сегодня опять в ночь работала, - ответил я, слезая со стула и обнимая ее. - А как же уроки? – обнимая меня в ответ, спросила мама. - Да там завучи что-то с расписанием накосячили и у нас всего два урока было, - нагло соврал я. Мама, прищурившись, заглянула в мои кристально честные глаза и покачала головой, а я довольно заулыбался. Единственное, что мне досталось от мамы - это рост. Благодаря ему, она в свои сорок могла сойти за молоденькую девушку, если бы не вечные круги под глазами от недосыпа и усталости, и глаза без всякого блеска. - Нин, подменишь меня? – обратилась мама к одной из девушек, что крутилась вокруг поваров. - Без проблем, - отозвалась та и быстрой походкой покинула кухню. - Ты есть хочешь? – заботливо поинтересовалась мама, садясь на стул, на котором я недавно сидел сам. Я покачал головой. – Как папа? Дома сидит? - Дома. Куда он денется, - поморщился я. - Не делай такое лицо. Он твой отец. С моих губ почти сорвались слова, что если для моего появления на свет понадобилась его сперма, это еще не значит, что он мой отец, но я вовремя прикусил язык. - Что с рукой? – в голосе мамы появилось беспокойство. Я как можно непринужденнее улыбнулся и, сделав безразличное лицо, ответил. - Пустяки. Неудачно упал. Анна Семеновна, наша школьная медсестра, сказала, что ничего серьезного. - Ничего серьезного? Тогда зачем бинт? - В профилактических целях, - я поспешно убрал руку за спину, чтобы она не мозолила маме глаза, и у нее не появилось желание снять повязку. – Ой, а я тебе уже говорил, что у нас новый классный руководитель? - Нет. Мужчина? - Ага. Он еще математику преподает. Он ужасен! Ему надо в армии солдат строить! Мама улыбнулась. - Такой строгий? - Да! Без его разрешения даже глаза нельзя от доски отвести. - Не преувеличивай! – мама легонько дернула меня за челку. - Я не преувеличиваю! Тех, кто его не слушает, он заставляет приседать или отжиматься! Будто нам физкультуры мало! - Зато будете сильными и здоровыми. Я скорчил недовольное лицо, тем самым передавая свое мнение по этому поводу. - Ром, - позвала меня мама. Я приподнял брови, показывая, что слушаю ее. – Ты же знаешь, что можешь мне все рассказать? – я кивнул. – Ну, так чего медлишь? Что тебя беспокоит? Я замялся, прикусив нижнюю губу, и сам не заметил, как стал теребить мамин передник. Она перехватила мою руку и легко сжала в своих. - Как думаешь, я смогу поступить в институт? Не в какой-нибудь там колледж, а именно в институт или университет? В глазах мамы появилась растерянность. - Конечно. Если постараешься. У тебя еще два года впереди. - И на бюджет? – с надеждой спросил я. - Если сильно постараешься, то и на бюджет, - кивнула мама. Я глубоко вдохнул. - Тогда я это сделаю! – твердо произнес я. – У тебя скоро смена заканчивается? Тебя подождать? - Не надо. Иди лучше домой, готовься к завтрашним урокам. - Да чего там готовиться? – поразился я. – Учебный год только начался! - Значит, повтори, что вы проходили перед каникулами, раз хочешь поступить на бюджет. Я застонал, чем развеселил маму. - Давай-давай, не отлынивай! - Ладно... До вечера. - До вечера, - мама быстро чмокнула меня в щеку, чем вогнала в краску. Но возмущаться я не стал. Подхватив свою сумку, я поспешил на выход, попрощавшись со всеми на кухне. Наверное, мне тоже стоит найти работу, но мама категорически против... Она хочет, чтобы я подольше оставался ребенком, говорит, наработаться еще успею. Эх, мама, если бы ты знала, что мое детство закончилось в тот момент, когда я влез в дискуссию одноклассников, встав на защиту секс меньшинств, и на весь класс объявил, что мне нравятся парни. К следующему уроку об этом уже знала вся школа и мой мир перевернулся. Люди, которых я считал друзьями, отвернулись от меня. Учителя, которые хорошо относились ко мне, стали относиться, как к пустому месту, и закрывать глаза на все издевательства, которым я подвергался. Лживые, лицемерные люди! Если бы у меня было право голоса... Если бы я мог докричаться до себе подобных и до тех, кому такие, как я, небезразличны... Я бы тогда им сказал: «Сваливаем из этой гнилой страны. Завтра же. Собираем вещи, а утром встречаемся в аэропорту и летим туда, где людям наплевать, кого мы любим, где главное, что мы тоже люди». Вот тут могут возникнуть такие заминки, как то, что у кого-то нет денег на билет или загранпаспорта, но на самом деле это мелочь. И геи, и лесбиянки есть в любом социальном классе. На несколько дней мы могли бы стать одной большой общиной, и те, кто имеет связи и деньги, могли бы помочь с паспортами и билетами, а потом, когда мы приземлились бы в какой-нибудь стране, то разошлись бы разными путями или все равно остались вместе. И пускай все эти правильные людишки, что считают своим долгом унижать нас, остались бы одни, захлебываясь в своей желчи и злобе, постепенно поедая друг друга и находя новые объекты для ненависти. Кроме этой мечты, у меня есть еще одна, но я никогда ее не озвучивал и стараюсь о ней даже не думать, потому что понимаю, что она может меня убить, даже несмотря на то, что на смертную казнь в России наложен мораторий. Я хочу собрать все копии Библии, что есть на свете на всех языках, и сложить их в одну большую кучу, а затем поджечь. Это бы было настоящее избавление! Почему-то сейчас все забыли, что кроме как мужеложства, в этой книге еще огромное количество других запретов и грехов, тем более, так до конца и не выяснено, считал ли Бог это грехом или нет. Я не буду углубляться во все это, просто хочу сказать кое-что тем умникам, что так любят цитировать фразу: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость». Дорогие мои, в оригинале она звучит совсем по-другому, и перевести ее можно, как «И не ложись с мужчиной, который с ложами женскими...», так и «И с мужчиной не ложись при ложах женских...», а это значит, что речь идет о групповом или поочередном занятии мужчинами сексом с одной женщиной. Неожиданно, правда? Да и вообще, пока передо мной сам воочию не предстанет Господь и не скажет, что он против гомосексуальности - фиг, я кому поверю. Тем более, некоторые индивидуумы утверждают, что нас всех создал Бог. Вот скажите мне, тогда какого лешего он сделал меня геем? Если он меня сотворил, значит, я для чего-то был ему нужен. Для чего? Неужели для того, чтоб быть мальчиком для битья? Ну уж нет! Увольте! В такую чушь я точно не поверю. Вот уж прав был Роман Васильевич, сказав, что Паша загнан в рамки общества. Он не верующий, Библию в руках ни разу не держал, в церковь не ходит, но раз люди говорят, что гомосексуальность плохо, значит так и есть! Я, конечно, прекрасно понимаю, что чужой головой куда проще думать, чем своей, но меру-то надо знать! И я бы еще понял тех людей, чьи родители им в детстве вместо сказок говорили: «Геи это зло! Мерзость! Бяка! Не будешь спать, к тебе придет большой и страшный гей и утащит к себе!». Тогда, может, и я стал бы бояться этих самых геев, и моя гомофобия стала бы именно фобией. Но ведь нет же таких родителей! Нет же? Да? Буду надеяться, что нет... Размышляя на эту тему, я незаметно дошел до дома. Отец спал у себя в комнате, храпя чуть ли не на весь дом. Я поморщился от пропитавшего квартиру запаха спиртного и перегара и поспешно открыл окно на кухне, а затем прошел к себе, и хотел было уже улечься на кровать, но взгляд наткнулся на кипу учебников. Надо бы все-таки почитать все, что забыл за лето, да по алгебре повторить то, что рассказывал сегодня Роман Васильевич. Печенкой чую, что завтра он вновь загрузит мой мозг.