Кания

Аран ненавидел Канию. Он питал к ней настоящую, чистую, незамутнённую ненависть, на которую способен лишь полностью лишённый смирения человек, коим Аран и являлся. Он ненавидел холод, ненавидел снег и ненавидел лёд, а уж о том, насколько сильно он ненавидел местные ветра, можно было писать целые поэмы. И что же давала ему Кания? Метель. Ну разумеется. Разумеется, долбаную метель с ветром, снегом и льдом! Разве могло быть иначе? Нет. Конечно же, нет. В Кании просто не бывает иначе. Не может такого быть — чтобы хоть что-то, хоть как-то, но пошло по плану и не скатилось в бесконечный водоворот дерьма и альвов. Всегда, каждый долбаный раз, всё катится в задницу. Всегда. Абсолютно всегда. Но Аран ещё мог бы смириться с раной в ноге — тем более что стрела почти не задела его, оставив лишь глубокий порез — мог бы смириться с тупостью и безумием, разом охватившим Дарила и Тарнида, мог бы смириться даже с потухшим костром… но метель! Сраная, проклятая метель! Нет. Нет, рраг побери! Никаких сил уже не хватало, чтобы терпеть подобное — ни моральных, ни физических, а выход виделся только один: броситься на меч. Ну или хотя бы бесконечно долго жаловаться всем и каждому, кто попадётся под руку. — Мотус. Молчание. — Мотус, чтоб тебя, ты там уснул, что ли? — А?.. Не. Я эта… — Твою мать, — выдохнул Аран, поражаясь возможности этого толстяка засыпать в любых, совершенно любых условиях. Вот и сейчас — несмотря на метель, несмотря на пургу и проклятый ветер, от которого не спасали ни шерстяная одежда, ни кожаный доспех, ни плотный плащ, Мотусу каким-то образом удалось задрыхнуть, сидя на том же самом камне, где до этого торчал Тарнид. — Час уже прошёл? — спросил Мотус, потирая раскрасневшееся лицо и стараясь стереть со щёк и подбородка налипший снег. Но движение вышло таким нелепым и неумелым, что вместо этого Мотус просто размазал иней и снег по щетине, отчего лицо его приобрело странноватый, бледный оттенок. Прямо как у проклятых альвов. — А я откуда знаю? — бросил Аран, стараясь отогнать мысль о жирных альвах. — Я же к тебе и шёл, чтобы узнать. Мать твою. — Моя мать была святой женщиной, прекращай оскорблять её память, — слабо нахмурился Мотус, всё ещё пытаясь избавиться от остатков сна. — Работала она, правда, в борделе… ну да ладно. Вряд ли час прошёл. Подождём ещё немного. Ох, как же хотелось Арану выдать ему всё, что он думал и о Кании, и обо всём этом дерьмо-дозоре. Но какой смысл? Жалобы приносили хоть какое-то удовлетворение, а Мотус явно не был настроен на то, чтобы внимать его болтовне. Но заткнуться просто так Арану не позволяла гордость. — Ты хоть что-то там видишь? — спросил он, глянув в сторону беснующейся вьюги, за которой ещё можно было разглядеть силуэт альвского леса. — Вижу, — кивнул Мотус, еле заметно прикрывая глаза и уже готовясь вновь провалиться в крепкий солдатский сон. Интересно, его хоть что-то вообще может пронять? — Быка надолго не оставляй, — пробормотал Мотус, плотнее кутаясь в плащ. Аран ничего не ответил, только сплюнул под ноги и пошёл обратно, в сторону лагеря, где его ждали раненый, скорее всего, не имеющий шансов на спасение товарищ и затухший костёр. Типичное окончание дня в Кании. Да ещё и Тарнид с хреновым Дарилом… Сколько они тут будут их ждать? Пока холод всех не прикончит одного за другим? Сначала Быка, потом Мотуса — хренова любителя поспать во время метели, а потом и его, Арана. Прикончит медленно и мучительно, как и подобает любой суке с ледяным сердцем. И всё ради чего? Ради чего он ввязался во всё это дерьмище? Была же жизнь. Пусть не самая хорошая, но всё-таки жизнь. Он ещё помнил её. Помнил, каково это — жрать свежий хлеб и пить дорогое вино. Помнил, как трахал баб и… — Сам знаешь, ради чего, — устало прошептал Аран, опускаясь на снег рядом с потухшим костром и как можно плотнее закутываясь в собственный плащ. Терпением его Создатель, конечно же, не обезобразил, но ничего другого не оставалось — только сидеть и ждать. Время тянулось медленно. Слишком. Мысли, одна мрачнее другой, даже не думали оставлять его в покое — наоборот, укреплялись каждым новым ударом сердца. А под конец своего молчаливого бдения, когда метель усилилась настолько, что даже хренов лес потерялся в бесконечных снежных вихрях, Аран решил, что ждал уже достаточно. — Дерьма кусок, — прорычал он, поднявшись на ноги и пнув горсть присыпанной снегом золы. Теперь уж точно прошёл час, и, если хренов Тарнид сгинул там, в пустошах, вместе с херовым Дарилом, это вовсе не значит, что все они должны подохнуть, пытаясь дождаться возвращения блудного командира. Он подошёл к Мотусу, который, кто бы сомневался, снова умудрился задрыхнуть, не смотря на холод и ветер. — Мотус! — прикрикнул Аран, толкнув толстяка в бок. — Проснись, боров хренов! Мотус просто разлепил глаза, окинул мутным взглядом сначала стоящего над ним Арана, а затем поглядел в сторону альвского леса и пробормотал: — Мать твою. — Чего? — не понял Аран. — Мать твою, — повторил Мотус, усиленно протирая глаза. Аран, уже не на шутку встревожившись, проследил за взглядом толстяка и, пусть и с трудом, всё-таки разглядел три фигуры, едва проглядывающиеся сквозь пургу. Одна высокая и крепко сложенная — точно Тарнид. Вторая пониже — Дарил, куда же без этого маленького придурка. Но третья… кто это вообще? Высокий, ростом почти с Тарнида, но не так широк в плечах. Может, это… — Э… — протянул он. — Почему их трое? Это… они что, Гастара нашли? Он живой?! — Мать твою, — в третий раз, с какой-то обречённостью, повторил Мотус, медленно поднимаясь на ноги. И только сейчас Арану удалось разглядеть, что тот, кого он принял за Гастара, одет в какие-то меха и шкуры. Точно такие же, как и у того альва, которого он зарубил, казалось, целую вечность назад. Альва. У того альва. — Мать твою, — прошептал Аран, непроизвольно положив руку на меч.

***

— Я вот знал, что именно так всё и будет! — пыхтел Мотус, ходя кругами вокруг Тарнида. — Знал, что добром это не кончится! Знал! — Я тут одну вещь понял, — задумчиво проговорил Тарнид, подняв взгляд к небесам. — Если бы у меня была жена, то, уверен, она именно так бы встречала меня из каждого похода. Я знала, что ты, гад такой, напьёшься, знала, что потеряешь сапоги, знала, что притащишь домой… — Ашкилари! — упорствовал Мотус, не обращая внимания на слова Тарнида. — Ты привёл ашкилари! Колдуна! Мага! Рогатого! Рогатого-мага-колдуна! — Ты слишком бурно реагируешь, — с каким-то неведомым Мотусу спокойствием ответил Тарнид. — Я бурно реагирую?! — тут же выпалил Мотус, остановившись прямо напротив командира. — Да ты хоть представляешь, что тебе Юстар устроит?! Что он всем нам устроит?! — Догадываюсь, — кивнул Тарнид. — Даже лучше, чем ты можешь себе представить. Потому-то я тебя и вытянул. Нужно всё обсудить. Решить. — Что решить?! Командир, что ты решать собрался?! Ты ашкилари притащил, — едва ли не скатываясь на хрип, говорил Мотус. — Ты… это… проклятье, вот я знал! А всё из-за… — Не из-за этого, — резко мотнул головой Тарнид, поймав взгляд Мотуса, направленный на амулет, обмотанный вокруг его, Тарнида, правой руки. — Это здесь ни при чём. — Только не говори, что ты случайно нашёл колдуна в… — Дарил нашёл его, а не я. Дарил. — Дарил? — нахмурился Мотус, чуть растеряв воинственный пыл. — Поэтому он и сбежал? — Хрен его знает, почему он сбежал. Говорит, что ему был какой-то сон. Про Создателя лепетал. Но ты же понимаешь, что Юстару такого говорить нельзя. Вздёрнет мальчишку, и дело с концом. — Вздёрнет, — кивнул Мотус, — и правильно сделает. Правильно сделает, говорю я тебе! — Да что с тобой такое? — спросил Тарнид, вскинув бровь. — Что со мной такое? Что со мной?! Да что с тобой, командир?! Ты беглого мага к нам притащил! Беглого! Ты хоть руки его видел? Видел оковы? А? — Нет, — покачал головой Тарнид, — не видел. — И ты ведь понимаешь, что это значит? Бе… — Не нам это решать, — отрезал Тарнид. — Мы солдаты, если ты забыл, старина. Даже если этот мальчишка и беглый, то в любом случае его судьбу решать будет Юстар. Уверен, у него найдётся целая пачка инструкций даже на такой случай. — Ладно, — выдохнул Мотус. — Ладно. Ладно… вы нашли его в лесу. Дарил нашёл его в лесу. Там были альвы? Может, они и сняли оковы? С этих остроухих станется. Возможно, они выкрали… — Дарил говорит, что нашёл его на поляне, полной мёртвых альвов. Сотни альвов — так он говорил. Мотус нервно сглотнул. — Ты притащил к нам мага, который уже прославился тем, что убил несколько сотен альвов? Ты… ты серьёзно, командир? — Ох, какой кошмар. Раб, убивающий врагов своих господ. Ужас просто, — картинно закатив глаза, сказал Тарнид. — Мотус, я тебе ещё раз повторю: не нам решать его судьбу. Каждый ашкилари, хоть беглый, хоть без оков, хоть закованный по самые рога, — это собственность империи. Мы доставим его к Юстару, и именно наш добрый старик будет принимать решения. Понял? — Понял, — с видом явного неодобрения кивнул Мотус. — Понял я. Ладно. Ты его допросил хоть? Что он сам говорит? — Ничего. Он не говорит по-имперски. Или делает вид, что не говорит. — Прекрасно! — сказал Мотус, всплеснув руками. — Восхитительно просто! — Когда ты строил из себя идиота, ты нравился мне намного больше, — с лёгким раздражением ответил Тарнид. — Давай уже решать, что расскажем Юстару о нашем рогатом друге.

***

В другой стороне лагеря понимания и согласия также не наблюдалось. — Дарил, — преувеличенно дружелюбным тоном заговорил Аран, окинув взглядом сначала мага, расположившегося на снегу, невдалеке от слабо похрипывавшего Быка, а затем и самого мальчишку. — Ты знаешь, я тебя считал пусть и ещё молодым, но всё-таки разумным парнем. Башковитым — так бы тебя назвали, окажись ты в месте, чуть более нормальным, чем сраная Кания. Драматическая пауза. — Но, — назидательно подняв палец, заявил Аран, — ты за последние полдня сотворил столько дерьма, что я даже не знаю, как тебя теперь величать. Лорд Баран? Владыка Идиотов? Повелитель Тупых? Полудурок Харваленский? Нет-нет, ты не строй мне тут рожи оскорблённые, парень, ты не строй, а лучше объясни, как тебе ума хватило ввязаться в… во всё это! — тут он указал в сторону ашкилари. — Особенно в это! — Я должен был… — Ты должен был сидеть в лагере и отдыхать, — перебил его Аран. — Сидеть на жопе и смотреть за костром — вот и всё. Мог меня разбудить, если тебе так уж не спалось, мог бы ррагова Мотуса палкой потыкать, в конце-то концов, если уж насто-о-олько скучно стало. — Но я же… — Ты разве не понимаешь, что если где-то всплывает беглый колдун — а этот твой приятель, этот ашкилари, он беглый, не сомневайся. Так вот, как только где-то выплывает хоть какой-то намёк на беглого колдуна — там сразу же материали… говна кусок! — Материализуется? — с сомнением уточнил Дарил. — Точно, — кивнул Аран с таким видом, словно у него и не было проблем с произношением столь витиеватого слова. — Материализуется хренов лорд-надзиратель*. Ты знаешь, кто такой лорд-надзиратель, парень? А? Вижу, что знаешь. А знаешь, что теперь, после того, как ты откопал этого рогатого, — снова короткий кивок в сторону мага, — нас всех за яйца подвесят? И тебя, и меня, и Бычару, коли выживет, и Мотуса, и Тарнида, само собой. Вот уж кому больше всех достанется. — Но… но почему? — Да потому, что это херов беглый маг! Без оков! Без надзора! Без всего! Нас с тобой, парень, будут держать за яйца, и если хоть что-то, хоть одна малейшая деталь покажется им подозрительной, просто подозрительной, Дарил, то… чик! — тут он изобразил пальцами весьма красноречивый жест, обозначающий отрезание чего-либо. Скорее всего, именно того, за что их должен был подвесить лорд-надзиратель. — Оу, — выдохнул Дарил, как-то непроизвольно опустив взгляд к земле. — Ага, — медленно кивнул Аран. — Так что вот тебе совет, парень: если тебе вдруг захочется подобрать ещё какого-нибудь брошенного мага, альва, или ещё кого — ты лучше сразу себе яйца отрежь, чтобы уж потом не мучиться. Дебил херов. — Но я… — Да насрать мне, что «ты»! — вскипел Аран. Возможно, он хотел было добавить что-то ещё, но так и не успел. — Если у тебя есть какие-то вопросы, Аран, можешь задать их мне, — прозвучал холодный, но куда более спокойный голос Тарнида, неведомо как успевшего оказаться у него за спиной. Аран дёрнулся и резко обернулся, встретившись взглядом с командиром, сказал: — Я считаю, что это неправильно. Неправильно было подбирать колдуна. Неправильно приводить его к нам. — Твоё мнение, Аран, принято, рассмотрено и отравлено туда же, куда я отправлял каждую твою жалобу во время этого дозора — в задницу. Ещё вопросы? — Нет, — мрачно покачал головой Аран, всё-таки понимающий, что затевать спор с командиром — дело далеко не самое безопасное для головы. Даже с таким командиром, как Тарнид. Особенно с таким командиром. — Вот и прекрасно, — улыбнулся Тарнид, попутно одарив Арана ледяным взглядом. — Мы выходим. Уже и так достаточно времени потеряли. Дарил, ты поможешь магу идти. — Есть, — коротко ответил Дарил, подходя к колдуну, который выглядел далеко не лучшим образом — переход явно не пошёл магу на пользу. — Мотус, ты поможешь мне тащить Быка. — Так точно, капитан, — кивнул Мотус, уже готовя ремни, которыми можно было бы обвязать плащ, на котором лежал нартариец. — А ты, Аран, пойдёшь первым. Так, чтобы я тебя видел. Используй копьё как посох. — Есть, — всё так же хмуро ответил Аран, поправляя повязку на ноге. — И если услышу от тебя ещё какую-то жалобу на нашего рогатого спутника, о своих яйцах тебе переживать уже не придётся, — добавил Тарнид, положив руку на рукоять меча. — Понятно изъясняюсь? Аран не ответил, только бросил короткий взгляд в сторону колдуна и еле заметно кивнул. — Это касается всех, — сказал Тарнид уже громче, окинув своих солдат долгим, испытующим взглядом. — Ашкилари идёт с нами, и пока командор Юстар не скажет обратного, он считается собственностью империи. Любой, кто словом или делом повредит ему, будет наказан. А теперь отставить разговоры, вьюга крепнет, и если мы просидим здесь ещё хоть несколько минут, то уже никогда не дойдём до форта. — К-командир, — донёсся тут же слабый голос Дарила. — У нас… у него… тут… А обернувшись, Тарнид увидел растерянного мальчишку, стоящего над потерявшим сознание магом. Или уснувшим. Или мёртвым. Как там Мотус сказал? Прекрасно? Да. Вот уж точно. Прекрасно.

***

И вновь он среди людей. Причём за последнее время количество их возрастало просто с невероятной скоростью. Это уже начинало утомлять. Нужно было что-то делать, что-то придумывать и что-то решать, но, пока всё его тело покрывала корка из засохшей людской крови, о том, чтобы сбежать, и речи не шло. Да и куда он побежит? Эта земля, эта… Кания, как называли её между собой люди — а Инкар уже начал более менее ясно разбирать их речь — так вот, земля эта была не тем местом, где измученный ашкилари сможет набраться сил и залечить раны. Если говорить на чистоту — ашкилари здесь вообще ничего сделать не сможет. Ветер, холод, снег, снова ветер, на этот раз куда более кусачий и холодный — подобные... условия просто убьют его. Вот так. Без прикрас. А умирать здесь, посреди заснеженной пустоши, Инкар не собирался. Не сейчас, во всяком случае. Нужно держаться. Сохранять разум чистым, хоть с каждой секундой, проведённой здесь, в объятьях обжигающего холода, это становилось всё труднее. Сил почти не осталось. Дорога через лес забрала слишком много, и Инкару только чудом удавалось оставаться в сознании. Но пока ещё он держался. Пока. Сознание то и дело соскальзывало в бездну. Секунду он мог смотреть на спорящих меж собой людей, а стоило только моргнуть — и перед глазами уже возникали видения, обрывки картин, которые, как Инкар очень надеялся, остались глубоко в прошлом. Но затем взгляд вновь прояснялся. На время. Сейчас, когда его привели в лагерь, где людей стало едва ли ни в три раза больше, Инкару удалось хоть как-то вернуть себе чистоту рассудка и попытаться понять, что из себя представляют его новые «знакомцы». Их было слишком много, но отбросить лишнее не составило труда. Тот, кто помог ему уйти от алтаря, юноша, явно ничего не значил. Слишком молодой. Остальные не обращают на него внимания, значит, и Инкару не стоит задумываться о нём. Пока. Тот, кто лежит на плаще, также не стоит внимания. Раненый, почти мёртвый, он вряд ли будет представлять какую-то угрозу. Что дальше? Человек с раной в ноге. Озлобленный, испуганный — но недостаточно, чтобы действовать. Слабый. Да, этот человек слаб и не нёсет в себе опасности. Остались двое. Только двое, к кому стоит приглядываться. Кого стоит слушать и пытаться понять. Первый — вожак. Тот самый человек, что чуть не убил мальчишку, нашедшего Инкара. Он выглядел растерянным, хоть и не подавал виду. Часто оборачивался в сторону Инкара. Смотрел на него. Что-то решал для себя. Но вместе с этим в его взгляде не было вражды или угрозы, по крайней мере, обращённой к Инкару. Да и амулет с клыком виверны на его руке… этот человек хотел помочь. Возможно, он и сам ещё не дошёл до подобной мысли, но Инкар уже знал это. Видел и чувствовал. Что ж, помощь, а тем более помощь людского вожака, будет нелишней. Особенно сейчас, когда сам Инкар находится в столь плачевном состоянии. Второй человек, к которому Инкар обратил самое пристальное внимание, на первый взгляд казался самым невзрачным из пятерых. Невысокий, толстый, тяжело переставляющий ноги и вызывающий снисходительные улыбки на лицах товарищей — его можно было бы принять за такого же изгоя, как и человека с раной в ноге. Но Инкар видел то, чего остальные люди, похоже, не замечали. В его глазах блестел разум — острый, пронзительный ум, который мог бы поспорить со многими ашкилари. Человек прятал его. Носил личину неуклюжего дурака, но Инкар видел, что за ней скрывается нечто гораздо большее. И самым неприятным было то, что именно этот человек, этот неказистый толстяк, представлял самую большую угрозу для Инкара. Этот человек говорил о чём-то с вожаком. Спорил. Инкар пытался наблюдать за ними, вслушиваться в их разговор, но…

***

«Открой глаза», — собственный голос звучит чужим, далёким, искажённым эхом. Он проносится в воздухе, отражается от мраморных, увитых засохшим плющом колонн, звенит в погасших светильниках. Он повиновался. Веки казались невероятно тяжёлыми, но он всё-таки подчинился. Открыл глаза и увидел, что стоит посреди просторного зала. Под ногами — серый каменный пол, укрытый слоем вековой пыли. Наверху — чёрное небо, искрящееся слабым звёздным светом. — Где я? — спросил он. «Воспоминание, — звучит в голове голос Малтары. — Одно из воспоминаний, из которых мы сплетаем наши жизни». — Воспоминание? — вновь спросил Инкар, сделав один осторожный шаг, словно страшась нарушить тишину и покой этого места. — О чём? «О том, что не случится уже никогда», — со смешком ответила Малтара. — Игры. Опять эти игры, Малтара. Если ты хочешь мне что-то показать — показывай, но я не стану играть в твои… «Время — это далеко не прямая линия, — голосом, в котором слышалось нескрываемое превосходство, оборвала его Малтара. — А память — не более чем лодка, оказавшаяся в его бурных водах. Направь её в нужном направлении, приложи достаточно сил и умения, и тогда…» Холодная рука коснулась его плеча. «И тогда ты увидишь то, чему только предстоит случиться». Удар колокола. Его звон прокатился по залу. Светильники зажглись слабым туманным светом, пыль смело с пола одним порывом неведомо откуда взявшегося ветра, а затем… затем вновь воцарилась абсолютная, оглушающая тишина, в которой слышался лишь стук его собственного сердца. Спустя мгновенье Инкар почувствовал, что вокруг начали появляться тени — неясные силуэты, кружащиеся в танце, ведомом только им, подчиняясь только им слышимой музыке. Высокие, грациозные существа с тонкими телами и длинными, вытянутыми ушами. Их танец завораживал. Пленял взгляд. Глядя на них, Инкар чувствовал как внутри крепла странная, пугающая уверенность, что если он будет смотреть чуть внимательнее, что если подойдёт чуть ближе, то услышит музыку, льющуюся сквозь тишину. Прежде чем он успел понять или сделать хоть что-то, холодные руки Малтары сомкнулись на его запястьях. Она потянула его вперёд, прямо в водоворот кружащихся теней. Теперь и они закружились в танце — двое живых среди сотен нерождённых. Два синих огня в её глазах, две искорки безумия, его руки на её талии. «Ты ведь слышишь её. Ты помнишь её», — смеялась Малтара, когда они расходились, чтобы через мгновенье сойтись вновь. Да. Он слышал её. Слышал музыку, звучащую в переплетении дыхания и стука сердец. Слышал песню, текущую сквозь вены. Страх, страдание и боль были её нотами. Боль целого народа. Отчаянье, нашедшее отзвук в этом зале. В этой безумной песне и танце нерождённых теней. «Всё, что осталось от них, — прошептала Малтара в последнем, завершающем акте их танца, прижавшись к Инкару всем телом. — Всё, что осталось после народа гордецов и предателей. Танец. Песня скорби. Плач. Этого никогда не было, Маленький Змей, они хотели встретить свой конец здесь, в залах этого дворца. Хотели петь и танцевать, потому что только так могли выразить горе и страх. Но их больше нет. Осталась только память. Воспоминание о том, чего никогда не было и никогда не будет». Музыка ударила с новой силой, и сердце, подчиняясь её неслышному такту, забилось в груди. А затем пришла оглушающая тишина. Свет угас. Тени растворились в пустоте. Даже сам зал исчез в накатившей тьме.

***

Инкар открыл глаза. Воспоминание… это было воспоминание. На тридцатый год она привела его в это место. Показала то, что он никогда так и не смог понять — дворец, выстроенный тем, кого Малтара именовала «последним владыкой». Посмертный плач её собственного народа. Воспоминание. Видение угасшего разума, надеявшегося хотя бы в прошлом найти толику утешения. А на самом деле он оставался там — в людском лагере. Сидит на холодном снегу и пытается собрать разум в единое целое. Но почему так темно и так тихо? Метель. Почему она затихла? Где солнце? Где вечно спорящие меж собой люди? Почему… «Действительно, куда же всё подевалось?» — голос Малтары возник в разуме ровно в тот миг, когда он увидел перед собой складки её чёрного, расшитого золотом и серебром платья. Инкар встрепенулся. Попытался подняться на ноги, но бессилие не позволило ему даже шевельнуть рукой. Только поднять взгляд, только взглянуть в холодное, пугающее лицо Малтары. У неё не было губ, но Инкар мог поклясться, что она ухмылялась. «Куда же всё подевалось, мой Маленький Змей? — прошептала она, опускаясь на колени перед ним. — Куда подевался свет? Куда делись люди? Куда ушла вся жизнь?» Уже не видение, но реальность. Он чувствовал это. Ощущал. Реальность. — Невозможно, — выдохнул он, пытаясь отползти назад. «Неужели ты думал, что я позволю тебе сбежать? — склонив голову набок, говорила Малтара. — Неужели думал, что этот твой "ритуал" принесёт тебе хоть что-то, кроме боли и разочарования? Люди, лес, снег. Твоя борьба за жизнь. Сколько ты продержался? День? Меньше?» Стоило ей только произнести эти слова, как из земли тут же вырвались покрытые льдом лозы, оплетшие его руки, ноги и тело, прижимая Инкара к земле и лишая малейшей возможности пошевелится. — Нет, — зашипел Инкар, силясь освободиться. — Тебя здесь нет! «О, ты так уверен? Может, мне тебя ущипнуть? — холодная рука коснулась его щеки, провела по подбородку. — Я здесь, мой Маленький Змей, и ты здесь. Одинокий, брошенный, забытый. Ты не покидал моих владений, не покидал Тар. Нет никакого мира света. Нет никакой заснеженной земли. Здесь даже нет твоей маленькой Видящей** — как там её? Сайлит?» — Не смей произносить её имя, — прошипел Инкар, содрогнувшись от разом накатившей злости. — Не смей… «Сайлит, — тут же повторила Малтара, радуясь тому, что имя вызывает у него такую болезненную реакцию. — Милая, возлюбленная Сайлит. Помнишь, как ты её встретил? Бедная, испуганная девочка среди теней. Видящая, не способная контролировать свой дар, — она так боялась, но из тьмы пришёл ты, мой неугомонный змеёныш, пришёл и спас её. Какой герой. Ах». — Ты… ты… — рычал Инкар, задыхаясь от злости. «Я, разумеется, наблюдала за каждой вашей встречей. И за той, первой, и за последующими. Видящие такие непостоянные, да? То она предстаёт перед тобой маленькой девочкой, трясущейся от страха и зовущей папочку, то — милая и уже сформировавшаяся девушка, к которой так тяготеет твоя… натура. Ты ведь так любишь её, Змей, так хочешь взять её и… Несовершеннолетнюю*** девушку. Ай-яй-яй». — Молчи! Не произноси больше ни единого слова, будь ты проклята! «Но знаешь, что всегда забавляло меня сильнее всего? Эта Сайлит, твоя Сайлит, которой ты грезил едва ли не каждый миг здесь. Каждую вашу встречу, каждый миг ты верил, что сможешь вырваться, обрести свободу и найти её. Быть с ней не только здесь, в мире иллюзий и снов, но и там, в мире света. Ты так верил, мой Маленький Змей, ты веришь даже сейчас. Но знаешь, чего стоит эта вера? А ничего. Горсть пепла в руках — не более. Пустые надежды, из которых ты пожелал сплести свою судьбу. Ты, мой милый, останешься здесь, останешься навсегда, а твоя любимая Сайлит будет развлекаться пылкими и жаркими ночами с…» Инкар уже не говорил. Для слов места не осталось — всего его, от кончиков пальцев до самых рогов, заполнила чистая, незамутнённая злоба, которую он и выплеснул в одной-единственной попытке вырваться и придушить проклятую ведьму. Лозы, сковывавшие его тело, затрещали, но выдержали первый порыв, что, похоже, только раззадорило Малтару: «Да, мой милый, у тебя всегда были проблемы с тем, чтобы принимать судьбу, но в этот раз для неопределённости уже не осталось места. Ты никогда не получишь то, чего желаешь. Твоя доля — холод и одиночество Тар. Ты всегда будешь принадлежать мне, а твоя Видящая…» На этот раз лозы уже не смогли удержать его. С криком боли и ярости Инкар разорвал их, одним молниеносным движением руки ухватив Малтару за горло, и с силой сжал, ничего не желая так сильно, как увидеть предсмертную агонию этой твари. Но то была уже не Малтара. С леденящим ужасом Инкар осознал, что его рука сжимает горло другой. Сайлит. Это была Сайлит! Между пальцами потекли ручейки крови, в змеиных глазах застыл страх и непонимание, коготки скребли по его руке, пытаясь ослабить хватку, а с губ сорвался только один-единственный вопрос: — За что?.. В ужасе Инкар отпрянул назад и… …Едва не упал вниз, притянутый за руки… цепью? Что? Почему цепь? Откуда? Тьма рассеялась, и он смог увидеть, что находится в какой-то крохотной комнатке с каменными стенами. На полу лежит жуткого вида солома, а в воздухе не менее жуткий запах, включающий в себя фекалии, мочу, гниль и кровь. Что происходит? Последним, что он помнил, была Сайлит и… будь проклята Малтара с её шутками! Она уже проворачивала с ним похожую штуку, а он, как последний дурак, вновь повёлся. Но… но сейчас следует думать не об этом. Он скован в какой-то комнате, грудь обжигает ставшей уже привычной болью от контакта с человеческой кровью. Что здесь происходит? Как он тут оказался? Где люди, с которыми он должен был идти? Инкар мог бы ещё долго задаваться вопросами безо всякой надежды получить хоть какие-то ответы, но тут раздался лязг отворяемого замка, и дверь, располагавшаяся в дальней стене, со скрипом отворилась.