За завесой льда

— Баки, послушай меня…  — Нет, это ты послушай! Мне промывали мозги столько лет, что я потерял им счет. Все это время я был не более чем машиной для убийств. Дрессированным хищником, которого периодически выпускали из криогенной клетки! Вся моя жизнь состояла из бесконечных команд… А потом появился этот человек… Он первым и назвал меня Баки, он сказал… что я его друг. Он отказался драться со мной, а после спас, умирая от потери крови. Скажи, я не имею права знать, почему? Кто он такой, кто я такой, в конце концов!  — Конечно, имеешь, — Чарльз старается, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, — но пойми, это будет очень непросто. Твою память стирали, и не один раз, она серьезно повреждена. Я сделаю все, что в моих силах, клянусь…  — Этого достаточно, — обрывает его Баки. — Ничего не получится — я переживу, поверь. Но никогда не прощу себе, если упущу хоть мизерный шанс все узнать. Дай мне его. Дай хоть какую-то надежду. Чарльз кивает, шумно сглатывая. Он повидал многое за время своей работы с людьми, чей дар воспринимался остальными как проклятие, но так ощутимо не сочувствовал еще никому. И это притом, что сидящий перед ним человек не мутант.  — Ты точно уверен?  — Другая такая возможность нам вряд ли представится, — Баки пододвигается ближе. — Я готов, Чарльз.  — Хорошо, — профессор вздыхает. — Тогда сиди смирно и постарайся не дергаться. Сосредоточься на том, что ты помнишь. На этих обрывках, которые рассказал мне. Баки закрывает глаза. Ксавьер мягко касается пальцами его висков.  — Я не буду с тобой драться. Ты мой друг. Звериная ярость и отчаяние. Программа сбита.  — Ты мое задание! Спасение светловолосого незнакомца из реки. Музей. На стенде большое фото: юноша с его лицом, только коротко стриженный, внизу имя — Баки Барнс — и годы рождения и смерти. Выше он же заразительно хохочет на видео, стоя рядом с тем самым спасенным парнем. Чарльз проникает дальше, нащупывает какие-то другие невнятные кусочки: люди в белых халатах, ровный прохладный голос, дающий очередное задание, промельк рыжих волос и опять тот парень со странным щитом… кажется, на мосту. Но работать с таким сознанием действительно сложно, в первые же секунды Ксавьер понимает, что нисколько не преувеличил. Его разум похож на тюремную камеру, со всех сторон окруженную глухой ледяной завесой. Сколько ни бейся, а зима в искалеченной памяти Солдата никогда не закончится. Но сдаваться нельзя. Он поклялся. Чарльз представляет, что его руки впитали в себя все солнечное тепло. Теперь они буквально пламенеют, и он медленно подносит их к толще льда. Потерпи еще немного, Баки. Скоро придет весна. Ты ведь родился в марте? Жар проникает все глубже, матовую поверхность начинают пронизывать трещины. Голоса, много голосов, звук карандаша, черкающего по бумаге, какой-то вальс тридцатых годов. Грохот выстрелов, имя — Стив, Стив Роджерс, чей-то злобный смех. А потом лед с треском лопается, разлетаясь в разные стороны, и Чарльза накрывает и отбрасывает волной пробудившейся — нет, уже не чужой! — боли, и боль эта впивается в голову, в руки, во все тело. Баки кричит, пронзительно и надрывно, пока этот крик не перерастает в совершенно нечеловеческий вой, и Ксавьер изо всех сил стискивает зубы, чтобы не закричать вместе с ним. Вся жизнь Солдата проносится перед профессором в одно мгновение. Золотое детство, крепкая дружба, война, плен, опыты, падение и снова плен, и боль, опять раскраивающая изнутри — кажется, нет в нем нервных окончаний, которые бы ее не почувствовали — и дикое желание умереть, лишь бы она прекратилась… Баки отшатывается от него и падает, пытаясь приподняться на руках. Его трясет, ужасно трясет, лицо мокрое от слез, он рвано и хрипло дышит. Чарльз откидывается назад, к стене, у него сильно кружится голова, а перед глазами все плывет.  — Похоже, я сегодня первым в дозоре, — очень тихо произносит Торин и идет к выходу из пещеры, где они нашли себе временное укрытие. Желания спорить с ним у Ксавьера не возникает.