Окажи мне услугу

      Я смотрю, как прозрачная капля медленно стекает по запотевшей поверхности стакана. Делаю едва заметное движение рукой, и плавающие в жидкости рубленые осколки серого осеннего неба начинают таранить друг друга, звонко негодуя. Стакан звякает, и тонкая узорчатая паутина покрывает всю его поверхность. На секунду мне кажется, что треснул не стакан, а мои очки, но я моргаю... и все становится на свои места. Я раздосадовано успеваю осознать, что мне не суждено прикончить свое пойло, когда посудина лопается в руке и холодные стекляшки покрывают всю барную стойку. - Упс, - бормочу я и поднимаю голову, встречаясь взглядом с уставшим барменом. Я смотрю только на него, хотя на собственной шкуре ощущаю взгляды как минимум четверти присутствующих этого шумного заведения. – Я не хотела, - бурчу. Выходит почти как извинение. - У Вас кровь, - молодой человек за стойкой ловко орудует тряпкой, сметая осколки в кучу. Увидев мое озадаченное лицо, конкретизирует: - Рука. Дать аптечку? Я смотрю на правую ладонь и хмурюсь, увидев несколько сочных разрезов на внутренней стороне. Никогда раньше со мной не случалось ничего подобного. Дразнящая и слегка подергивающая боль крадется по всей поверхности и оседает в кончиках пальцев. - Справлюсь, - коротко отвечаю я и, схватив салфеток, неспешно направляюсь к выходу из клуба, оставив на барной стойке тысячу в качестве чаевых. Мальчик из шкуры лезет и, стоя всю смену на ногах, обслуживает изрядно подвыпившее быдло. Пусть порадуется.       Музыка орет, я кончиками пальцев ног ощущаю, как звуки проникают внутрь пола и создают волны, сотрясая его. Мне до сих пор не понятно, что я забыла в таком месте. Грязные тела, трущиеся друг о друга, смердящие потом, алкоголем и дешевым одеколоном... Раскрашенные девочки с перекаченными губами, грудями, пустыми глазами и дефицитом мозгов... Тонкие и звонкие мальчики с печальными и затравленными взглядами, забившиеся в углы в попытке залить свои, безусловно, трагические и не имеющие решения проблемы... Толстосумы с жирными лоснящимися лицами, с мясистыми пальцами-червями, унизанными тяжелыми и чаще всего безвкусными золотыми перстнями... Крикливые и скандальные подростки, без спросу взявшие мамину красную помаду и почувствовавшие себя взрослыми после первого бокала мартини, предложенного слащавым ублюдком с похотливым взглядом...       Я покидаю клуб и, выйдя на улицу, выдыхаю с некоторым подобием облегчения... и нервно втягиваю ноздрями сыровато-хлорный запах осеннего тления. Ночная Москва пожирает звезды и заботливо прикрывает робкую луну легкими клочьями тумана. Я ненавижу этот город. Слабые в нем выживают редко, а, выжив, теряют то, что делало их когда-то людьми... теплыми, нежными и способными на понимание. Наклоняюсь вниз, чтобы подправить шнуровку на берцах, и из-под майки наружу вываливается серебряная цепочка. Каплевидный черный оникс, заключенный в крылатую оправу из хирургической стали, загадочно подмигивает в свете клубной вывески. Я сжимаю камень в израненной ладони, и губы трогает легкая ухмылка. По телу проносится волна тепла: камень, словно получив кровавое подношение, великодушно дарует мне свое покровительство.       Старушку Агату, подарившую мне амулет, я вспоминаю с особой нежностью. Задорная бабанька, живущая в избушке, в лесу на Камчатке, чудом не спятила за тридцать лет в одиночестве. Утверждала, что ботаник, и посмеивалась, сверкая глазами. Глаза были светлые и чистые, как горные реки. Агата куталась в пестрый теплый платок и ставила передо мной круглую глиняную чашку, и дымок от душистого разнотравья проникал сквозь ноздри прямо в душу, осторожно и ненавязчиво поглаживая кровоточащие раны и старые грубые рубцы. - Ведьма, - беззлобно утверждала я. Та вновь улыбалась и разводила руками, мол, что поделать, работа у меня такая... магию творить. И продолжала быть моим утешителем. Она подарила мне амулет на прощание, когда я возвращалась в Москву. Виктор уже ждал меня в машине, поэтому я торопилась. - До следующего лета, Агата, - я уже стояла в дверях, когда белая хрупкая старушечья лапка цепко ухватила меня за рукав. Сероглазая ведьма выглядела задумчивой и сосредоточенной. Казалось, что она принимала какое-то важное решение. - Следующим летом далече будешь, - сообщила старушка и, взяв мою руку, вложила туда что-то тяжелое и прохладное. – Заплутаешь совсем. Во тьме увязнешь и света белого невзвидишь. Пущай подсобит тебе, - шепнула Агата, похлопав меня по руке. – Только помни, что тьма – это всего лишь отсутствие света. И в каждом из нас света вдоволь, чтобы маяком стать. А как станешь маяком, сама мир вокруг разглядишь... и другим путеводной звездой обернешься. - Значит... не свидимся больше? – мой голос прозвучал странно... как-то испуганно. Не знаю, что поразило меня на тот момент больше. Факт, что старуха предсказала мой личный конец света... вероятность того, что я больше никогда не увижу ее... наличие у меня таких сильных чувств, как привязанность, благодарность и трепетная нежность по отношению к кому-то. А она только провела рукой по моей щеке и тихо скрылась за старой скрипучей дверью.       Настойчивый звонок из нагрудного кармана вывел меня из легкой прострации, выдернув из прекрасного и волшебного мира в промозглую московскую ночь. Я извлекла мобильный и нажала кнопку. - Лера, ты срочно нужна, - без предисловий выдохнула трубка глубоким и слегка прокуренным голосом. Я удивленно приподняла бровь, словно невидимый собеседник мог видеть мою реакцию. Но Вельди знал меня хорошо. Иногда я даже думала, что слишком хорошо. – Не делай такое лицо. Янэк в критическом состоянии. Я не могу повезти его в больницу с пулевыми. - Гнездо? – коротко спросила я, мгновенно срываясь с места и быстрым шагом направляясь к стоянке. Трубка утвердительно промычала. – Виктору звонил? - Недоступен, - после затянувшейся паузы сообщает Вельди. Я слышу, как щелкает его зажигалка, и почти ощущаю аромат вишневых сигарилл, витающий вокруг разговаривающего со мной мужчины. Вельди курит Captain Black, пьет 100% арабику и Jack Daniels в моменты депрессии, мечтает о доме на берегу моря и личной яхте со шлюхами... и виртуозно стреляет из снайперки. - Скоро буду. Постарайся уж, чтобы он не откинулся до моего появления, - я кладу трубку и вставляю ключи в разъем. Руки слегка дрожат... в такие моменты я жалею, что не курю. Мотоцикл довольно урчит и, сверкнув в ночь звериными глазами, несет меня по опустевшему проспекту.       Я останавливаюсь на светофорах и кусаю губы, думая о том, каким же волшебным способом человек, который должен был уезжать с утра на курорт, в заслуженный отпуск... внезапно схватил несколько выстрелов. У меня слезятся глаза, и я убеждаю себя в том, что это ветер, бьющий в лицо, и свет фонарей и неоновых вывесок... и не возникает даже и мысли о том, что я могу не успеть. Я вздрагиваю и, резко затормозив, съезжаю на обочину, когда мой телефон звонит в очередной раз. Несколько секунд я медлю, прежде чем рука тянется к карману: я боюсь, что звонит Вельди. Звонит, чтобы попросить меня не торопиться больше. - Леркаааа, ты не спишь еще?       Веселый голос Рансу выскакивает из динамика, и я снова вспоминаю, как это... дышать. Я слышу орущую на всю машину AC/DC и вопли Алекси в качестве подпевки. Он дергает Рансу и, перекрикивая песню, кричит что-то вроде «ээй, привееет!». Я слушаю всю эту шумную возню и, чувствуя ком в горле, понимаю, что губы сами собой растягиваются в улыбку. Мои... родные, моя семья. Теперь, спустя двенадцать лет, у меня уже не случается панических атак при упоминании этих понятий. Нам многое так неверно преподносят в этой жизни. Человек - социальное животное... но социум только и делает, что таврит тебя клеймом.       Ты убиваешь? Ты будешь гореть в аду, ты убийца, тебе не место в обществе, на тебя будут коситься, тебя станут бояться, отшатнутся от тебя, как от прокаженного. В тебя ткнут пальцем и обязательно сделают твоим мотивом стремление наживаться... или нездоровую психику. И кого волнует, что своим поступком ты спасаешь другого человека от ада на земле? И разве знают они, как ты раз в месяц покупаешь огромную тележку с продуктами, чтобы потом оставить пакет перед старыми совковскими дверьми, за которыми обитает незнакомая полуслепая и прозрачная старушка, влачащая жалкое существование на скудную пенсию. Что ты берешь на воспитание ребенка человека, которого пришлось убить, и делаешь все, чтобы ребенок, повзрослев, обрел себя в этом жестоком мире. И возишь его каждое лето на Камчатку к старой ведьме, чтобы та залечивала детские душевные травмы. Ни черта они не знают. И никогда не узнают, что за уставшим, но проницательным взглядом колючих зеленых глаз скрывается хрупкая и нежная душа, разорванная в клочья десятками вынужденных убийств, но оживающая от осторожных прикосновений чужого благодарного сердца. Таким был Виктор.       Ты взламываешь сервера и разбираешься в компьютерных программах, твои руки порхают над компьютерной клавиатурой как пальцы пианиста, влюбленного в свой инструмент. В глазах социума ты будешь чудаком и задротом... не лишенным черт гениальности, но, все же, безмерно одиноким в этом своем цифровом восприятии мира. И попробуй, объясни, что ты занимаешься этим не для того, чтобы поиграться и показать, что при помощи техники любой такой гений может превратить в ад твою жизнь. Людей не волнует, что ты ночами не спишь, забываешь пожрать, помыться... да что там, имя свое и то иногда забываешь, лишь бы вовремя добыть необходимые данные, передать их в нужные руки и, возможно, с их помощью предотвратить катастрофу. И при всем при этом, ты иногда находишь время, чтобы сводить ребенка, который видит тебя в лучшем случае раз в пару месяцев, в парк развлечений и кино. И точно помнишь, что он терпеть не может теплое молоко с маслом при простуде, но обожает ириски, мумии-троллей (особенно Хемуля) и оленей с бархатными рогами. Таков Янэк.       Ты мастер на все руки и можешь склепать взрывчатку практически из ничего, можешь разобрать одно устройство и сделать из него абсолютно другое. Твой дом – свалка железа, старой техники и проводов. Бесконечные завалы из коробок и инструментов, пыльные цепи, запах краски, бензина и какие-то банки-бутылки с сомнительным содержанием. Твой дом по-своему чудесен, нужно только позволить себе окунуться в его атмосферу: тут есть все, начиная с запчастей от космических ракет и подлодок, оканчивая тумблерами атомных электростанций. А соседи крутят у виска и называют тебя Плюшкиным и бомжом, больным неряхой... и да, наверняка в голове у тебя такой же бардак. Стоит держаться от тебя подальше, а то мало ли... И они никогда не узнают, что у тебя и твоего брата-близнеца на двоих всего два задорных голубых глаза, потому что ты отдал один ему, когда тот потерял свои во время неудачного эксперимента. И что, несмотря на фанатичную преданность любимому делу, он стабильно раз в неделю наведывается в больницу, где лежит в коме его возлюбленная. И, несмотря на то, что и ты, и твой брат – обладатели золотых рук, лауреаты международных наград и премий... ни один из вас не всемогущ. Не настолько, чтобы вернуть ушедшую за черту душу, уставшую от боли бренного тела. Такими были Рансу и Алекси.       Все они были моей семьей. Горячие финские парни, непонятно что забывшие в России, двенадцать лет назад приняли под свои заботливые крылья истерзанную и ненавидящую весь мир девочку... и вдохнули в нее надежду, раз за разом заставляя поднимать голову и смотреть в небо. Katsot taivaalle, группа КТ-6, работающая на правительство и берущая на себя ответственность в выполнении самых безбашенных поручений, стала моей точкой опоры, благодаря которой я раз за разом переворачивала мир.       А люди... люди давно отвыкли проникать в суть, ограничившись лишь косым взглядом поверх. - Валерон, чу молчишь? – звук музыки в машине убавляется, и уже более спокойный голос Рансу резко выдергивает меня в реальный мир. – У тебя все хорошо? - Ру... - мямлю я, прочистив горло. После секунды колебания я решаю не говорить близнецам про Янэка. Они уезжают на задание, значит, не стоит портить им настрой. – Все в порядке. Вы собрались? - Все пучком, - я чувствую, как тепло улыбается Рансу. И знаю, что Алекси, сидя рядом с братом, тоже изображает Чеширского кота. – С границы звонить уже не будем. Если будет время побродить по городу, забежим в магазин. Чу тебе привезти в подарок? - Ароматические палочки, благовония, - не задумываясь, отвечаю я. Трубка разочарованно сопит. - Каждый раз одно и то же, - бурчит мужчина, и я пожимаю плечами. – Вот же токсикоманка неисправимая... легкие же загубишь! Я хмурюсь: - Не учи врача. - Да-да, - хмыкает Рансу. – Я тут подумал... может, когда вернемся... Трубка начинает шипеть и плеваться свистами, выворачивающими уши наизнанку. Первые несколько секунд мне еще слышен голос товарища, и отрывки слов, доносящиеся до моего сознания, автоматически пытаются собраться в единое целое, несущее в себе какой-то смысл. «Я хоте..сить..риеде..пробу..ыть..сте?» - Что? – громко спрашиваю я, озадаченно посмотрев на мобильный. Сигнал в порядке, что же со связью такое? – Ру, ты меня слышишь? Повтори, что ты там говоришь, а то телефон глючит! – бурчу я... но шипение в динамике усиливается, и через несколько секунд безэмоциональный женский голос равнодушно докладывает мне о том, что абонент находится вне зоны доступа сети. Я вздыхаю и снова завожу мотоцикл, кляня горе-мастеров за то, что, вопреки всей гениальности, они не могут разобраться со своим телефоном.       Когда я добираюсь до Гнезда, небо уже постепенно загоняет луну в клетку, готовясь выпускать на волю огромное озябшее солнце. Я любила это время года... ранняя осень, приходившая на смену изнуряющему лету, приносила с собой толику облегчения. Мне не приходилось придумывать поводы для своего плохого настроения: осенью всем тоскливо. Это было время тишины... мир вокруг застывал, пространство напрягалось, сжимая меня в холодных костлявых пальцах и трясло безжалостно... а потом милостиво отпускало, и мир вокруг меня становился бешеной каруселью. Мне кажется, что все это когда-то уже происходило со мной, те же капли на губах, та же всеобъемлющая наполненность, граничащая с пустотой. Серость сменяется сепией, сепия переходит в изумруд и трудно выводимый оттенок синевы. Близится время рассвета... и если раньше я встречала каждый рассвет как свое самое величайшее избавление, то теперь мне по какой-то причине было страшно. Страшно... и злобно от того, что я не понимала своих чувств. Я заткнула вопящую интуицию и ворвалась в Гнездо, сжимая в запекшемся от крови кулаке мрачно поблескивающий оникс. - Вельди! Янэк!       Мой голос вонзился в плотную тьму коридоров, и глумливое эхо заскакало по стенам, оживляя казавшийся пустым особняк. Я поднялась по лестнице и, увидев свет, пробивающийся через приоткрытые двери гостиной, ускорила шаг, на ходу закатывая рукава и завязывая длинные волосы в узел. Когда я толкала дверь, я была спокойна. Во мне проснулся проницательный и уравновешенный врач. Мой врач никого не любил; он был сиротой, у него не было семьи; он относился к людям как к объекту исследования, а любая миссия по спасению человека становилась своего рода квестом, который было интересно решить. У моего врача не было ни места, ни желания для чувств и личных привязанностей. Он не чувствовал страха и неуверенности, но все эти чудесные качества вдоволь компенсировались сарказмом и ядовитым черным юмором, не щадившим никого. - Блять... Вельди, какого черта?!       Янэк полулежал на ковре возле дивана. Мужчина был белее белого от огромной кровопотери: красная липкая лужа вокруг него уже частично впиталась в ковер, а через воздух, несмотря на открытое нараспашку окно, проникал сквозь нос и оседал на языке тяжелый металлический привкус. Мне показалось, что что-то звякнуло в углу. Словно сплетясь из сумерек, проводя костлявым пальцем по сверкающему лезвию косы, в нашу сторону шагнула моя старая соперница... и улыбнулась, с предвкушением глядя на Янэка. «Пшла нахер» - прошипела я и рванула к огромному старому комоду, в котором хранила свой набор хирургических инструментов. У меня в голове раздался ехидный смешок, но я прогнала видение и перестала думать о Ней. В такие моменты лучше было думать о жизни.       Я срезала с Янэка рубашку, глядя на его чудесные рыжие волосы, огненной волной ниспадающие до лопаток. Он все еще дышал... едва ощутимо, практически неуловимо теплилась в нем жизнь. Внутри меня разгоралась холодная ярость. Я не понимала, почему Вельди оставил товарища тут в таком виде... почему не подготовил мне операционную, почему не оказал Янэку хоть какую-нибудь помощь. Мог бы хоть попытаться остановить кровотечение, ублюдок. Ткань под напором моего скальпеля трещала, и я смачивала ее попутно водой, чтобы легче было отдирать от ран.       Бывает иногда, что ты стремишься к чему-то, задницу рвешь, проклиная все на свете... а потом в какой-то момент тебя тыкают мордой в лужу и говорят, что все это тщета и напраслина. Что не было смысла в том, что ты делал, потому что миссия изначально была невыполнима. Не важно, что ты просто не успел или кто-то не помог. Так звезды сложились, так распорядилась судьба, воля случая... и ты, осознав это, просто опускаешь руки и хочешь стать маленькой горошиной. Закатиться под паркет и пролежать там сотню лет, чтобы никто не видел тебя... такой жалкой и такой беспомощной. Я застыла мраморным изваянием, глядя на картину, открывшуюся передо мной. Четыре, мать его, пулевых ранения в жизненно-важные органы. «Он первый, но не последний. Не потому, что ты плохой врач. Просто ты не Бог, чтобы спасти всех». Так сказал мне однажды Виктор после того, как я напилась почти до беспамятства и переколошматила всю посуду в доме. Я не смогла спасти человека, и он умер у меня на операционном столе. - Лер... Сипящий шепот Янэка показался мне громче воя сирены. Я слегка подалась вперед и сжала в ладони его ледяную влажную руку. Глаза мужчины открылись, и я на миг сорвалась в орехово-янтарную бездну, удивительно спокойную и даже... утешающую. Янэк судорожно заглотнул воздуха и, подождав чего-то пару секунд, тихо и твердо произнес: - Он нас продал. Всех убил... ты одна осталась, малыш. На меня обрушилось небо... но я все так же молча сжимала его руку и слушала его последние слова. Я побуду атлантом и не позволю ему смотреть на меня с такой жалостью и сочувствием. Обо всем подумаю позже, а пока обращусь в слух. - Виктора застрелил, взорвал близнецов в машине, - шепот Янэка становился жарче и неразборчивее, но он продолжал говорить, мучаясь невыносимой болью. – Лерка... обещай, - ледяные пальцы едва сжали мою руку, но в этом жесте было столько боли и мольбы, что мое сердце чуть не взорвалось от тоски. Я была идиоткой... наивно считала себя равнодушным чудовищем, недооценивала силу своих чувств. И близился момент расплаты. – Обещай, что всегда будешь смотреть только вверх... - На небо, - мы окончили предложение синхронно, и ни один из нас этому не удивился. Все же, мы были семьей. – Да, обещаю, - кивнула я, протягивая пальцы к сонной артерии Янэка. Тот улыбнулся кончиками губ и прикрыл глаза. Легкая костлявая рука нежно погладила меня по волосам. Я кожей чувствовала, как Она ждала... ждала, когда я собственноручно остановлю его время и вручу рыжеволосую сияющую душу Ей на попечительство. В этот раз расклад был не в мою пользу. - Спасибо, - едва различимо выдохнул Янэк, и его сердце остановилось.       Я сидела, не двигаясь, перед мертвым товарищем и чувствовала, как все внутри меня покрывается изморозью. Я боялась, что любое, даже самое незначительное движение сдерет эту образовавшуюся корку... и наружу полезет все, о наличии в себе чего я, быть может, даже и не догадывалась. Меня накрывает пряный вишневый запах. Сейчас он кажется особенно приторным. Я незаметно подцепляю один из скальпелей кончиками пальцев и заталкиваю его в съехавший рукав куртки. - Как трогательно, - ленивый прокуренный голос звучит где-то за спиной, но я не спешу поворачиваться. Сейчас, когда мне так нужно думать... в моей голове абсолютно пусто. Я не знаю, что делать и как жить дальше. – Но ты молодец, успела, - Вельди не подходит ко мне: я слышу легкий скрип кожи, и воображение рисует высокого худощавого мужчину, сидящего в большом кожаном кресле... с сигариллой в одной руке и пистолетом в другой. - За что? – с моих губ слетает один-единственный вопрос, ответа на который я даже предположить не смогла: любая версия казалась немного... бредовой. Медленно разворачиваюсь к мужчине лицом, не поднимаясь с ковра. Вельди затягивается и, задумчиво выдыхая в воздух серо-серебристые клочья тумана, отвечает: - Виктор убил моего отца. Месть... дала мне силы жить дальше, стала вместилищем для моего гнева и моей боли. Я ждал нужного момента, чтобы отобрать у этой твари все, чем он дорожил. И вот день настал, - Вельди усмехнулся и, затянувшись еще раз, затушил бычок о кожаную обивку. – Виктор был счастлив. Непозволительно счастлив, - уточнил мужчина, задумчиво глядя куда-то сквозь меня. Мое сердце замедляло свой бег. Я заставила себя успокоиться и дышать медленно, глубоко... Холодное лезвие скальпеля, спрятанного в рукаве, словно утешающее прикосновение старого доброго друга давало силы не сломаться раньше времени и держать себя под контролем. – Потому что встретил тебя, - внезапно сказал Вельди, обратив на меня свой взор. Холодные мутноватые глаза-льдины изучающее порхали по моему лицу, словно выискивая что-то, что могло бы послужить ответом на какой-то вопрос, волновавший его. – Какая ирония, что именно ты стала его отрадой. Даже умирая, он пытался набрать твой номер... Но у него села батарейка! – рявкнул Вельди и обмяк в кресле, захлебываясь истеричным гавкающим хохотом. Я вздрогнула, но вновь заставила себя сосредоточиться. Потом... я подумаю об этом потом. Отсмеявшись и вытерев выступившие от смеха слезы, Вельди подался вперед и холодно спросил: - Теперь я могу... могу спасти тебя от него. Пойдешь со мной? Такая резкая перемена в его настроении и внезапный вопрос, ответ на который, на мой взгляд, был просто очевиден, на секунду застал меня врасплох. Я облизала пересохшие губы и нервно усмехнулась: - Гори в аду. Мы одновременно подняли руки. Моя ладонь взметнулась в его сторону, высвобождая томившийся в кожаной тюрьме скальпель. Рука Вельди дрогнула, и пистолет, яростно гавкнув один раз, глухо завалился на пол, утонув в пушистом ковровом ворсе. С лица Вельди так и не сошло удивленное, даже в какой-то степени обиженное выражение: выпученные глаза ошеломленно косились на торчавший между ними скальпель.       Я шумно выдохнула и, запрокинув голову, застонала. Ладонь автоматически легла на живот, и кончики пальцев увязли в липком. Боль расползалась от места ранения по всему телу, пожирая остатки сил. Комната сменяла декорации как картинки в калейдоскопе: дико кружилась голова. Я хмыкнула и, осмотрев себя, кивнула собственным мыслям. Везучий ублюдок... всегда попадал, даже когда не целился.       В детстве, прочитав «Фауста» и биографию автора, я решила для себя, что мне хотелось бы умереть как Гете. Работать над чем-то грандиозным всю жизнь, а потом, завершив свое великое дело, сварить себе чашку кофе, сесть в кресло... и уснуть навечно. И не важно, что он умер из-за инфаркта и воспаления легких. Это все мелочи, сопроводившие его кончину. А красиво умереть – это тоже искусство.       Не сказала бы, что умирать, захлебываясь кровью, из-за простреленной весьма «удачным» образом печени – предел моих мечтаний. Мне оставалось около двадцати минут, и я, с двенадцати лет мнившая себя мертвой, чувствовала себя сейчас как никогда живой. К счастью для меня, я была в довольно неплохих отношениях с костлявой. Бесспорно, за нами водилось поддевать друг друга в борьбе за чужие судьбы, но мы друг друга безмерно уважали. Вот и сейчас... моя извечная спутница за левым плечом терпеливо ждала, пока последняя кроха тепла покинет мое отяжелевшее тело. Ждала, не мучая меня и не терзая больше, чем того требовали формальности в виде простреленной печени. А я думала.       Думала о том, что, пожалуй, даже если бы Вельди попал куда-нибудь в другое место, я позволила бы себе умереть. Оставаться наедине с этим миром совсем не хотелось. Моя названая семья покинула меня, а я не могла смотреть в небо без них. Это было так очевидно и невероятно просто, что я даже усмехнулась. Мне было любопытно, о чем же пытался мне сказать по телефону Рансу. Наверняка это было что-то важное... Мелькнула и исчезла мысль о том, что лежащая в коме девушка Алекси остается совсем одна. Я задней мыслью порадовалась, что неделю назад отдала своего белоснежного мейн-куна соседке снизу. Она чудная девочка и позаботится о нем.       Я подползла к окну, оставляя позади красные липкие разводы, и, стиснув зубы, забралась на подоконник. Огромный рыже-красный шар, ежась и стреляя в легкие перистые облака косыми лучами, всползал над горизонтом, прогоняя ночь и давая кому-то новую надежду. Я смотрела в рассветное небо и чувствовала какое-то странное умиротворение. Рука сжала цепочку с черным камушком, внезапно подхваченную звонким порывом ветра. Подумалось про Агату... и про Виктора с благодарностью. И накрыло с головой сожаление.. о том, что за свои двадцать четыре года я так и не познала любви. Меня неумолимо клонило в сон. И я, уже не сопротивляясь, обмякла на подоконнике, краем глаза заметив, как Она делает шаг в мою сторону. Сердце еще лениво пыталось тыкаться в грудную клетку. И не было тоннеля со светом в конце. «Понимаешь... Мы уже давно вне законов. Вне всех, особенно вне тех, что в человеческом понятии» - говорил Виктор. Я слушала и верила. Знала, что у нас своя Правь. И зовущих голосов, которые призывали предстать пред ними... тоже не было. И никакая сила не тянула вверх и не прижимала к земле, запрещая взлететь. Было только небо... бескрайнее, ясное и пахнущее свободой.