Окажи мне услугу

- Смотри, мы почти добрались! – восторженно завопила Кутаски, указывая вперед.       Каменные своды, подпирающие небеса, мрачные и неприступные в своем великолепии, не заметил бы только слепой. Стена была невероятной, и у меня дух захватило, когда я увидела ее вблизи. Первая ассоциация, посетившая мою больную голову, тесно переплеталась с величественными пирамидами Гизы. «Пирамиды, чьим предназначением было стать гробницей» - ехидно заметил мой доктор, с любопытством глядя на ворота, до которых нам оставалось всего несколько сотен метров.       Миша разбудила меня через несколько часов после восхода солнца. Я чувствовала себя немного лучше, но идея трястись на лошади, гремя сломанными ребрами и подскакивая на ушибленных конечностях, меня мало вдохновляла. Не нужно было быть врачом, чтобы осознать, что подобный способ передвижения для человека с ранениями вроде моих обернется для него адскими мучениями. Выбор, однако, был невелик: либо я еду верхом, либо меня сожрет титан. Я все еще не находила причин жить, но после того, как я обсохла и обогрелась, мир перестал казаться таким... страшным и жестоким.       Мы без труда выбрались из подвала, который, к счастью, не завалило после вчерашнего нашего противостояния с 15-метровым монстром. Чудовище поблизости не обнаружилось: Кутаски радостно смотрела на слепящее солнце и деловито повторяла, что днем титаны менее активны. Разведчица зычно свистнула, и через несколько минут откуда-то со стороны выскочили две лошади.       Не думаю, что стоит подробно описывать процедуру моего взгромождения на бедное животное. Это выглядело бы смешно, если б не было так грустно. В конце концов, меня спасало то, что лошадь была умной, а ехать нам пришлось менее получаса.       Я смотрела на легкую и веселую Мишу, которая держалась в седле уверенно и изящно, словно родилась прямо на лошади. Волосы девушки, при свете дня оказавшиеся каштаново-рыжими, переливались, впитывая в себя лучи солнца. Большие голубые глаза радостно сияли, а через нос на милые щечки с ямочками кочевала робкая россыпь веснушек. Зрелище завораживало. Но еще больше очаровывала спокойная и уверенная аура, нежным потоком исходящая от девушки. Я так и не включала больше чувственное восприятие, остановившись на оценке происходящего и анализе. Боялась, что сломаюсь.       Я много раз видела, как легко ломались люди сильнее и выдержаннее меня. Игорь Анатольевич, гордо носящий погоняло Харон, идеальный по всем параметрам солдат, хлебнувший по самое не хочу в Афганистане и Сирии. Он рыдал, как ребенок и пил безбожно около двух месяцев, когда умерла его любимая собака. Или брат Янэка, Йоннэ, чемпион мира по рукопашке, подавшийся в телохранители. За 10 лет работы получил немыслимое количество ран, пережил 4 клинические смерти, учился ходить заново и драться после автомобильной катастрофы. И трижды пытался застрелиться после того, как в пожаре сгорели его любимая жена и дочка.       Человек жив и готов бороться до тех пор, пока есть в мире что-то, что он любит. Стоит отобрать у него это величайшее сокровище, и человек ломается как зубочистка. Часто насовсем. А иногда даже с летальным исходом. Если подумать, последний вариант – самый щадящий. Для того чтобы жить дальше после того, как потерял все, нужно либо истово ненавидеть причину своей «смерти», либо обладать умопомрачительным жизнелюбием и стойкостью, чтобы суметь превратить покрытую пеплом землю в плодородную почву. Сейчас я боялась, что какая-нибудь мелочь просто взорвет меня изнутри... и я не справлюсь. За каждое проявление слабости приходится платить. Мне в моем нынешнем состоянии платить было нечем. Только жизнью.       Я мысленно пела «ТЕЯТУ», создавая в голове образы спокойных соляных пещер и себя, лежащую там, в шавасане, на холодном твердом полу. Я пыталась раствориться внутри этих образов, затеряться сознанием где-нибудь поглубже, чтобы хоть на несколько мгновений забыть о боли, терзающей тело, ставшее обителью моей души. Или, скорее, ее тени. Сама-то я уже давно мнила себя созданием бездушным и жестокосердным. Не помогало. Меня то и дело выбрасывало в реальность, и я до крови кусала губы каждый раз, когда лошадь особенно неосторожно касалась земли. Миша, видя мое состояние, хмурилась и обеспокоенно крутилась, не зная, как мне помочь. Добрая девочка пыталась переложить на свои хрупкие плечи слишком много за раз... эти терзания я должна была пережить сама. Или медленно спятить, пытаясь это сделать. Доктор в моей голове иронично приподняла бровь. Ну да... воскреснуть в чужом теле, помотаться пару часов и умереть от боли и истощения. Дивная перспектива.       До ворот оставалось около сотни метров, когда Кутаски достала из рюкзака пистолет странной формы и, зарядив его пузатым снарядом, выстрелила в воздух. Желтая змея, расправив легкие дымные крылья, взметнулась к небу и через несколько мгновений развеялась. Девушка сосредоточенно смотрела на ворота, незамедлительно пришедшие в движение. - Ты жива, чуча? - крикнула она, обернувшись ко мне. Ее обращение равнодушной катаной полоснуло по самому сердцу. Я стиснула зубы, медленно вбирая носом пыльный знойный воздух. Только Виктор имел право называть меня так... - Потерпи немного, я не для того вчера тебя спасала, чтобы ты прямо на лошади откинулась.       Я жутко ослабла и уже не в силах была сжимать в руках поводья. Тело, державшееся в седле на честном слове, медленно, словно в замедленной киносъемке, начало падать в сторону, стоило лошади проскочить в ворота и остановиться. Мелькнула равнодушная мысль о том, что сейчас я опять встречу землю лицом... в который раз. Уже хотя бы из-за этого стоило называть меня чучей.       Чьи-то сильные руки схватили меня, не дав коснуться земли, и я мысленно возблагодарила своего маленького бога, которого все это время сжимала в потной ладошке вместе с поводьями. Конечно, мне все это привиделось... это был лишь страшный сон, а сейчас мне 14 лет и Виктор несет меня из зала, где я уснула на диване, уткнувшись в телевизор. Несет на улицу, предварительно завернув в теплый шерстяной плед, чтобы показать мне звезды и красную луну. - Бог ты мой... Петра Рал, ты жива, - пораженно выдыхает мужской голос у меня над ухом. Значит, не приснилось. Теплая осторожная рука касается моего лба, откидывая с него волосы. Звуки вокруг медленно угасают, и все, что я слышу, это какие-то обрывки разговоров, тяжелое дыхание загнанных лошадей... и биение чьего-то сердца у меня над ухом. Ровное и надежное, оно звучит словно песня, и я радуюсь, что все еще цепляюсь за остатки сознания. Последние несколько часов мне так не хватало этого... Надежности. – Как же такое возможно, - тихо произносит голос и тут же уходит в сторону: - Миша, я забираю ее. Береги себя. - Ага, - звонкий голос Кутаски слышен откуда-то сверху. – Навещу ее как-нибудь.       Меня заботливо укутывают одеялом по подбородок, не выпуская при этом из рук. Движения человека осторожны и умелы, он старается не двигать меня лишний раз, боясь навредить и побеспокоить мои раны. Я делаю глубокий вдох. От мужчины пахнет спокойствием и светом, мускусом слегка и дорожной пылью. Слегка набравшись сил, я решаюсь осмотреться и встречаюсь взглядом с человеком, окружившим меня такой трепетной заботой. Добрые карие глаза с янтарно-ореховыми вкраплениями смотрят задумчиво и грустно. Светлая кожа, тонкий нос, небольшая бородка и прекрасные светлые волосы, затянутые на затылке узлом – человека, смотревшего на меня, можно было назвать привлекательным. - С возвращением, - шепчет он, внимательно глядя на меня. «Спасибо» - выдыхаю я и, с облегчением закрыв глаза, позволяю себе забыться.

***

      Я больше не трогаю омут кончиками пальцев – ныряю с головой сразу, отчаявшись, словно это единственный выход. У меня огромная дыра вместо сердца, и, когда я прыгаю с утеса, ветер врывается в нее, проходя насквозь. Мне чудится легкая свистящая музыка где-то там, внутри, и я думаю, что, пожалуй, не стоит прикрывать окровавленную дыру ладонью. Омут кажется непроглядной и холодной бездной, глубже Марианской впадины, холоднее арктических льдов. Холод впивается в меня своими северно-мятными губами и жадно припадает к бьющейся на шее жилке, медленно и с наслаждением высасывая из меня остатки тепла. Я чувствую, какими маленькими и хрупкими становятся мои ребра, внезапно и грубо сжавшиеся под тонкой кожей. Поцелуй холода слишком долог, он изнуряет меня, и я ощущаю нехватку дыхания. В моей голове медленно разгорается Ад и, крадучись, испепеляющей лавой наполняет мое горло и легкие. «Кали-Ма, милостива будь» - мой умоляющий стон срывается с губ... и поднимается на поверхность с крошечными пузырьками воздуха. В тот же самый миг через гладкую поверхность воды, как сквозь зеркало, проходит чья-то рука и, схватив меня за запястье, медленно, но уверено, начинает тянуть меня вверх...       Я выныриваю, и, закашлявшись, с удивлением обнаруживаю себя сидящей на крыльце старой, прогретой солнцем избушки. Передо мной надежной стеной встает лес, и чудесные травяные ароматы, смешиваясь с запахом горящих рядом благовоний, утешающей ладонью мягко гладят мое лицо. Дверь в избушку приоткрыта, и легкие тени снуют туда-сюда по просторной светлой комнате. Я успокаиваюсь и прижимаюсь спиной к срубу, впитывая в себя добротное тепло, напитавшее дерево. Вскоре из дома выйдет Агата и, протянув мне горячий настой из трав и цветов, расскажет легенду о волколаке, полюбившем юную вышивальщицу. Дверь скрипит, и через высокий порог, сжимая в окровавленных руках пистолет с глушителем, перешагивает Вельди, оставляя позади себя кровавые следы. - Гори в Аду, - шепчет он и, направив оружие мне в голову, медленно спускает курок... Я подрываюсь на кровати и, скатившись с нее, забиваюсь в ближайший темный угол. Укладываюсь на пол, прижимая колени к груди, и, обхватив плечи руками, лежу так некоторое время, пытаясь усмирить дрожь. - Кали капалини канта камада камасундари... - голос глухо шепчет молитву, перечисляя 100 имен богини, жестокой и милосердной в равной степени. Богини, которая сначала уничтожает все, что ты так любила... а потом дарует тебе перерождение. Мне так хочется плакать, но слез нет, и лишь пальцы быстро перебирают рудракши на вымышленных четках. Кажется, я схожу с ума. «Лера» Чей-то мужской голос звучит у меня над ухом и я, вздрагивая, замираю. «Только не здесь... только не так. Я же убила его, убила!» - спутанные мысли роятся внутри головы. «Лера!»       Я слышу его шаги... он легкой поступью приближается ко мне. И сгорает дотла в моем сердце старая избушка на Камчатке... а в ней Агата с Виктором, близнецы и Янэк. Сгорает мой ненавистный мрачный город, плавится любимая коробка с коллекцией благовоний... и белый мейн-кун с огромными голубыми глазами. Терпкий смрад непроглядного дыма и копоти, впитавшей в себя железистый запах человеческой плоти, достигает неба и беспощадно заляпывает грязными ручищами последнее, что давало мне силы идти вперед. Мои необъятные рассветные небеса и вольную птичью стаю, летящую куда-то на юг. Внутри, на огромном выжженном поле, словно надгробья всему сгоревшему, поднимаются из земли острые лезвия моих хирургических скальпелей…и все внутри меня застывает, обрываясь. «...ра!» - голос обдает дыханием мое ухо, и когда его рука касается моего плеча, я распрямляюсь подобно тетиве и яростно набрасываюсь на зовущего. Мы кубарем катимся на пол, и я, рыча бессвязно, забыв обо всем на свете, спускаю с цепи единственное, что движет мною сейчас: свою ненависть. - Я буду убивать тебя столько, сколько понадобится, тварь, - ору я, захлебываясь своей яростью. Вельди смотрит на меня с потусторонним изумлением и даже какой-то обидой, но все же блокирует большинство моих хаотичных ударов. Я продолжаю размахивать руками и, оседлав мужчину, тяну руки к его горлу. - ПЕТРА, ТЫ СПЯТИЛА?!       Кто-то хватает меня за талию и оттаскивает назад, с силой прижимая к своей груди. Я пытаюсь сопротивляться первые несколько секунд, но иллюзия постепенно развеивается, оставляя меня в полном ужасе осознавать действительность. - Все в порядке, - мягко шепчет мне кто-то на ухо, и тяжелая рука опускается на мою голову, утешающе гладя мои волосы. – Все хорошо, девочка... тебя никто не обидит, тебе никто не причинит боль, - голос, уговаривающий меня, кажется смутно знакомым, и я вспоминаю мужчину, спасшего меня от падения с лошади. Я не двигаюсь, вжавшись в него спиной, и, застыв, разглядываю картину, представшую передо мной. Небольшая комната со спартанской обстановкой: измятая кровать, стол, пара стульев и деревянный шкаф. Большое приоткрытое окно, из которого мягким потоком просачивается сквозь тяжелую занавеску нежный дневной свет. На столе стоит поднос с чем-то съестным, и от тарелки уходит в сторону дразнящий ноздри аромат. - Пиздец. Это что вообще было? – я вздрагиваю от высокого грубоватого оклика, и руки, колдующие надо мной, на мгновение сжимают меня крепче. Мужчина, еще несколько секунд назад стоявший передо мной на корточках, медленно поднимается и, коснувшись кончиком пальца разбитой губы, смотрит на меня недоверчиво и с обидой. Его лицо расцарапано, да и в общем вид довольно... потрепанный. – Идиотка, ты меня чуть не убила! - Оруо, прекращай вопить, чуть не считается, - негромко говорит голос над моим ухом. – Ты что, не видишь, в каком она состоянии?       Я резко вспоминаю про свое состояние, и сознание, словно получив разрешение, снимает ментальные блоки, позволяя боли растекаться по телу. Ушибы на боках и спине по-прежнему болят, вдыхать сложно, но виной тому туго забинтованная грудная клетка. "Переломы залечивали" - понимаю удивленно и чувствую себя совсем растерянной и слабой. Тело мандражирует, и если бы не руки, придерживающие меня, я бы уже осела на пол. Мужчина позади, словно почувствовав мое состояние, осторожно поднимает меня на руки и усаживает на кровать, набрасывая сверху одеяло. Я сжимаюсь в комок, до белизны в костяшках пальцев вцепившись в него. Не могу понять, что происходит и как на это реагировать. Чувствую себя настолько переполненной эмоционально, что, кажется, щелкни по мне пальцем – зазвеню хрусталем высшего качества и взорвусь острыми осколками на всю комнату. Это ощущение переполненности давит на меня, не находя выхода. - Мать твою, Эрд, - выдыхает мужчина, которого я, судя по всему, избила, приняв за Вельди. Он смотрит на меня так, словно у меня рога выросли и язык раздвоился. – Ты только посмотри на нее.. Она 4 дня в сознание не приходила, а сейчас бросается на нас так, словно мы титаны. Светловолосый мужчина, которого назвали Эрдом, усмехнулся и протянул руку в мою сторону, но я, отшатнувшись, уперлась спиной в стену и осмелилась поднять на него глаза. Эрд едва заметно вздрогнул, поймав мой взгляд, и, передумав, убрал руку. - Всегда думал, что бояться нужно потери близких и смерти, - мужчина присел на корточки рядом с моей кроватью. – А бояться, оказывается, нужно маленькую Петру?       Доктор внутри меня сердито зашипела: он разговаривал со мной слишком мягко и нежно. Так разговаривают с умирающим, убеждая его, что он вскоре поправится. Или с бродячей собакой, подкрадываясь к ней с сачком для ловли. Во мне шевельнулось недоверие; почему-то в тот момент у меня не возникло мысли о том, что ко мне могут обращаться хорошо хотя бы потому, что человек, чье тело стало моей обителью, был им дорог. Тогда, сидя в одеяле и трясясь от всего, что на меня навалилось, я совершенно забыла, что я в их глазах – вовсе не Валерия Хидэр, а девушка, которую они с такой трепетной и неприкрытой заботой называли Петрой. - Я не Петра.       Мое имя... мое настоящее имя было тем, что связывало меня с прежней жизнью. И пока еще раны были слишком свежи, чтобы я сумела позабыть его. Эрд, никак не ожидавший подобного, моргнул, переваривая мое заявление. - Отлично, - простонал Оруо, закрывая глаза ладонью. – Она рехнулась. Приеееехалии, - театрально завопил он, делая несколько стремительных шагов в мою сторону. Наклонился ко мне, цепкими пронизывающими глазами бегая по моему лицу, и вкрадчиво поинтересовался: - А кто? Ты зайчик? Может быть... птичка? Рыбка? - Оруо, - предостерегающе шепнул Эрд, устало выдохнув, но разбушевавшегося разведчика уже трудно было остановить. - Может ты бабочка? Лошадка? Кошечка? Ой, нет, погоди, - мужчина помахал рукой и наморщил лоб, якобы судорожно размышляя, - Да нет, блять, ошибок быть не может, ты - Петра Рал! - внезапно заорал он и замолчал, тяжело переводя дыхание. Я с изумлением смотрела на этого индивида, и мой мозг, как идеальная вычислительная машина, резво вырисовал мне его портрет. Вспыльчивый, болтливый, бранные слова и грубость использует в качестве маскировки... не хочет показывать, как на самом деле напуган и взволнован. – Мы чуть с ума не сошли, когда мертвой тебя увидели, - выдавил Оуро, отворачиваясь. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь вернуть контроль над собой. – И потом, когда тело пришлось оставить... а когда тебя Эрд привез, все просто... просто... – бормотал он и, внезапно резко замолкнув, посмотрел на дверь и вытянулся по струнке. Эрд, резко поднявшись, сделал то же самое. - Что за зверинец вы тут устроили?       Холодный, безэмоциональный голос человека, стоявшего в дверях, подействовал отрезвляюще на всех, кто находился в комнате. Я, слегка склонив голову на бок, заворожено смотрела на незнакомца, который одним своим появлением успокоил бушевавшую тут трагедию. Он был ниже тех двоих, что стояли рядом со мной, но холодная аура мрачного величия возвышала его над всеми. Его бледная матовая кожа, словно никогда не видевшая солнца, казалась гладкой и нежной. Темные пронзительные глаза с залегшими под ними глубокими тенями пронизывали насквозь, заставляя тело покрываться мурашками. Он стоял в дверном проеме, опершись спинок о косяк двери, сложив руки на груди. Легкий сквозняк, перебегающий от приоткрытого окна к распахнутой двери, осторожно колыхал его темные волосы. - Кажется, я задал вопрос, - негромко сказал мужчина после нескольких минут тишины. - Капрал Ривай, - заблеял побелевший Оруо, не зная, что сказать. – Командир... - Я командир уже не первый год,а Ривай и того дольше, но внятного ответа на вопрос так и не услышал, - холодно перебил вторженец, нахмурив брови. Вид у него стал еще более зловещим. – Эрд? Светловолосый мужчина выдохнул и, собравшись с мыслями, сказал: - Петра пришла в себя. Похоже, она никого не помнит. Оруо принес ей поднос с обедом, а она его чуть не придушила. - Видимо, плохо старалась, - Ривай вздохнул и, зайдя в комнату, закрыл дверь и направился к столу с подносом. Взяв тарелку в руки, капрал поморщился и повернулся к Оруо: - Это уже не суп, а остывшие помои. Я бы за такое тоже придушил. Метнись на кухню. Мужчина, получив приказ, шустро схватил поднос и испарился. Ривай задумчиво посмотрел на меня, и, видимо решив что-то, негромко спросил: - Как тебя зовут... помнишь? Я смотрю на него, не отрываясь, и киваю, облизав пересохшие губы. Эрд рядом с командиром возмущенно приподнимает бровь. - И как же? – осторожно спрашивает он. Мое сердце на миг останавливается... и тут же продолжает свой размеренный бег. Вдох... Я уже умерла. Хуже уже не будет... и я не стану притворяться кем-то, кем они дорожат. Пусть это будет своего рода... благодарность. Выдох... - Валерия Хидэр. Внезапный грохот двери... и Оруо, вломившись в комнату с новым подносом, чуть ли не швыряет его на стол: - Ну я же сказал, что у нее вавка в голове!