Окажи мне услугу

      Раньше я часто пела, пока собирала травы, помогая Агате. Ну, или не пела... а так, мычала себе что-то под нос неразборчиво, безмерно наслаждаясь чистым, рожденным без выдумки и глубоких чувств, звуком. Звучание выходило неровным и нестройным, низким, вибрирующим и обрывистым иногда. Горло становилось варганом, и лес, мой дом, мой целитель и утешитель... выпивал эту мелодию прямо из моих губ, втягивая в себя все до последнего звука.       Я скинула на землю небольшую холщовую сумку и, склонившись сосредоточенно, запустила руки во влажные травы-волосы, усердно тянущиеся кверху. Я сидела на корточках в тени мощных деревьев, изредка касаясь толстых коричневых стволов, истекающих вязким соком. Он был сладок на вкус и отдавал древесной корой, впитавшей жгучесть полуденного солнца и переплавившей ее темным металлом, чтобы позже излить его из узора трещин на гладкий высокий ствол. Мои тонкие изящные пальцы ловко находят спрятавшееся растеньице и, чуть углубляясь земле под кожу, осторожно подкапывают под хрупкие корни, чтобы, не позволь небо, не повредить. Тело, моя нынешняя обитель, практически восстановилось и чувствует себя хорошо.

***

      Я постепенно привыкаю называть тело «моим». Я – дивное существо, обманчивое в своей хрупкости и видимой нежности. Мои волосы – щедрые пшеничные поля, выжженные жадным летним солнцем; поля, по которым частенько протаптывают тропинки шустрые лисицы, оставляя за собой невесомые рыжие следы. Мои глаза – расплавленный янтарь и магма; в них уживаются и яростный жар жидкого металла, и тихие серые островки пепла. Мое лицо – произведение искусства, и, хотя я видела лица красивее, это очаровывает своим несовершенством и мягкостью линий. Впервые после смерти посмотревшись в зеркало, я застыла как вкопанная, поразившись увиденному. - Вот, значит, ты какая, Петра Рал, - прошептали чувственные, красиво очерченные губы. Тело исхудало, выпячивая наружу ребра-скалы и горную цепь хрупких позвонков. И живот... словно белая струганная доска: пальцем ткни – сломается палец. Бледная нежная кожа уже носила на себе память в виде рваных шрамов и старых почивших ран. Я с тоской подумала, что, если бы зашивала сама, то оставались бы после моей работы лишь тонкие светлые полосочки. Этой бы девушке носить пышные платья, смеяться, кокетливо принимая букет от кавалера, или с тоской смотреть с картин великих мастеров живописи. А не лежать, растерзанной и израненной, в слякотной грязи неизведанных дорог, оплакиваемой дождем, завернутой в потертый мокрый саван. Даже доктор, мой суровый и бездушный доктор-мизантроп не понимала, как так вышло, что на смену живой и любящей жизнь Петре пришла убитая и жаждущая смерти Лера.       Прошла почти неделя с того разговора между мной и капралом, и я, почти смирившись с неизбежностью своего существования, пыталась вернуть утраченное равновесие. Обстановка располагала, что было весьма удивительно для меня, ожидавшей отторжения и даже ненависти. Я просыпалась с рассветом и, выворачиваясь из своего кубла на полу, разминала окоченевшие мышцы и суставы. Спать в кровати у меня по-прежнему не выходило, поэтому мой ночной благодетель, кем бы он ни был, бросил затею с перетаскиванием меня туда-сюда. Я читала мантры – не могла заставить себя их петь: настолько велика была степень убитости моего морального состояния. И приветствовала солнце, усилием воли разгоняя жизнь по венам, упорно игнорируя поцелуи смерти, оставленные на моем теле. Петра была солдатом, и истощенное от болезней и длительного безделья тело только радовалась щедрым нагрузкам в виде йоги.       В один из дней майор Ханджи, пришедшая справиться о моем состоянии, застала меня сидящей в позе лотоса. Исследователь по своей натуре, убийственно харизматичная женщина, от которой за километр несло безуминкой, Зоэ буквально завалила меня вопросами, когда я вылезла из медитативного состояния уставшая, но почти довольная. Первое время это хвостатое чудо в очках, которое, казалось бы, готово было влезть прямо в меня... с ногами и руками, чтобы изучить и понять мою природу, не вызывало во мне ничего, кроме настороженности и раздражения. Ее бесконечные вопросы, на которые у меня не было никакого желания отвечать, падали на меня сверху многотонными пыльными плитами. - Игнорируешь меня? Или молча наслаждаешься моим обаянием? – Зоэ молчала некоторое время, а потом спросила это так серьезно, что я даже слегка растерялась: настолько непривычным был серьезный тон в ее исполнении. Этим утром она снова без стука завалилась в оккупированную мной комнату. Сначала пыталась увещевать и увлеченно рассказывала мне о необходимости человека в общении, в принятии его социумом... Пыталась анализировать мои действия и даже трактовать взгляды. Но я игнорировала ее, продолжая свои занятия. Мне нужно было узнать это тело, привыкнуть к нему, вжиться... раз уж так случилось, что пришлось его присвоить. И чье-то присутствие при этом было явно лишним. В итоге, видимо сдавшись, Ханджи просто уселась на стул и последние полчаса моих тренировок молча наблюдала. - Вы занижаете развлекательную ценность своей одержимости, - пробурчала я, садясь напротив женщины и пряча вспотевшее лицо в казенное полотенце. – Давайте по существу. И не все сразу. Что Вы хотите знать?       И я рассказывала. Рассказывала о стране далеко на Востоке, где солнце плещется в мертвых и одновременно живых волнах священной реки Ганг, божественной милостью перетекшей из Рая на земли смертных. О том, как собираются ближе к вечеру брахманы на просторном Гхате и склоняют головы в молитве. О том, как пылают костры на шмашанах, и ветер разносит прах далеко за реку, и о том, какой чудесный синеватый оттенок дает на коже пепел, оставшийся от покойника. О том, как плывут, покачиваясь на шелковых волнах, цветочные венки с горящими свечами, унося с собою чьи-то чаяния и мольбы. Я воссоздавала словесно огромных белых слонов с ушами храмового Будды и чутким хоботом Ганеша. Тяжелый и приторный аромат благовоний в треснувших от частого использования чашах. Старые храмы, священные тексты, религиозные практики и танцующих многоруких богов, создавших планету и жизнь на ней во время своей неистовой пляски... Я замолкаю, и тончайший шелк воскрешенных мною видений скользкой змеей стекает с моей головы на пол, впитываясь в дерево. Зоэ молчит, завороженная моим рассказом, и через некоторое время, тихо, словно боясь спугнуть волшебство, спрашивает - Такое место существует в реальности? Хочется фыркнуть и ответить грубо, что ЭТО и есть МОЯ реальность... а вовсе не то, где я нахожусь сейчас. Но благовония еще не до конца выветрились из моих ноздрей, и я отвечаю, пожав плечами: - Возможно, стоило бы поискать.       Ханджи уходит задумчивая, загадочно улыбающаяся... и с тех пор как-то смирнеет рядом со мной, надевая на сумасшедшего исследователя смирительную рубашку, выспрашивая ненавязчиво, осторожно... и по существу. Это становится своего рода ритуалом каждый раз, когда я прихожу в столовую, в очередной раз вынужденно напоминая сидящим там людям о том, что я – гость здесь, не знающий ничего про их мир и их войну. Эрд держится настороженно, но вполне дружелюбно. Он не шипит на меня, как Ривай, пока я еще теряюсь в бесконечных коридорах этой все еще непривычной обители, где моя комната кажется мне самым безопасным местом. Джин ненавязчиво интересуется моим здоровьем, и я сдержанно благодарю его. Благодарю за его доброту, за заботу, за теплые руки и понимание, за успокаивающий голос и искренность... и умещаю всю благодарность в коротком и тихом: «Спасибо». Бозарда я вижу редко. Он осунулся и исхудал, практически ничего не ест. Оруо старается не встречаться со мной по дороге куда-то, но, встретив, бледнеет, отводит взгляд... и через несколько секунд смотрит волком в глаза, стискивая кулаки до кровавых полумесяцев. Думаю, я понимаю его, но сделать ничего не могу. От этой болезни нет лекарства. Возможно, здесь время будет лучшим врачом. Еще есть Гюнтер... мужчина, ради которого Петра поставила на кон свою жизнь. Партия сыграна в ничью, и я даже не знаю, кто из нас троих мог бы представить такой исход. Шульц лишился руки и мучается фантомными болями. А еще угрызениями совести. Я говорю ему: - Чувство вины отключает мозги. Успокойся и выздоравливай. Я не проявляю сочувствия и не лгу ему о том, что Петра наверняка была рада до умопомрачения, умирая за него. Он и так это понимает, не дурак, и позволяет мне иногда осматривать рану, и не рычит, проклиная меня за вторжение. От меня не зависело. Первая трапеза была самым настоящим испытанием. Я садилась за стол с незнакомцами, и они улыбались мне, будучи непосвященными в мою тайну. - С возвращением, Петра! - Как себя чувствуешь, Рал? - Чуть не обсерилась там, поди, оставшись за стеной в одиночестве? Я кривила губы в ухмылке и отвечала, что все прекрасно... и жизнь чудесна. И смотрела на тарелку, стоящую напротив меня, как на склянку с серной кислотой, которую мне предстояло выпить. - Лучше ешь, - шепнул мне на ухо Майк. – Потому что Ривай, глядящий сейчас в твою сторону, выглядит, мягко говоря, жутко. Обреченно зачерпнув ложку густого ароматного супа, проглотила сытное варево..и позади меня с лязгом захлопнулась дверь, брякнул замок, закрылся ржавый засов. - Не вкусно разве? – Захариусу не понять моей реакции. Он ведь не знает, что дух, покинувший тело, все еще имеет призрачные шансы на возвращение до тех пор, пока не откушает пищи в Сумрачном мире: лишь тогда он по-настоящему принадлежит ему. Стискиваю зубы, апатично водя ложкой в тарелке. Я как та вышивальщица, только теперь нет в моем доме двери, не покинуть мне его по весне, лишь в окно остается смотреть, рисуя воспоминаниями пейзаж за ним. И не придет за мной, Эвридикой, отчаянно полюбивший Орфей... чтобы вытащить онемевшую душу из холодного и мрачного Аидовского царства вверх..к солнцу. - Гадость.

***

      Я бережно заворачиваю вырванные растения в чистую холстину и складываю в сумку. Мне понадобится много терпения: собирать и засушивать травы – нелегкое дело, но мне нужно истязать себя работой, чтобы не думать лишнего. Повезло, что Зоэ недавно притащила меня к местному врачу и, сообщив ему о моем безграничном таланте врачевателя, изящно и не напрягаясь, выпросила разрешение помогать ему с лечением больных. Впрочем, думаю, не обошлось там и без легкой руки Эрвина. Недаром же он так воодушевился, узнав о том, что и от меня польза может быть.       Ривай ехал опушкой леса назад; его поджарый конь плыл ладьей темного дерева, просачиваясь через густой туманный плед, укутавший землю поутру. Не слышно было ни топота копыт, ни звяканья сбруи. Почудилось, будто всадник – игра еще не проснувшегося до конца разума, и вот-вот растает в воздухе, обернувшись легким рассветным облаком. Но капрала не уносило ветром, и я задумчиво наблюдала представшее передо мной волшебство. Аккерман каждое утро на рассвете выводил своего коня, и они скакали по ближайшему полю, собирая крупные бусины росы на темных лошадиных боках. После мужчина спешивался и, остановившись где-нибудь неподалеку от меня, смотрел на меня ничего не выражающим взглядом и принимался чистить животное после скачки. Это входило в привычку. Вот и сейчас, расседлав лошадь, Ривай задумчиво повел глазами вокруг и, увидев битком набитую сумку, скривился: - И что тебе не спится? Опять гадость всякую собираешь? Потащишь потом внутрь, земли нанесешь. - Зимой будете эту гадость пить, и придется сказать мне спасибо, - холодно отвечаю и, вытерев ладони мокрой травой, вешаю сумку на плечо, собираясь уходить. – И я не свинья, чтобы разводить грязь везде, где прошла. У нас с ним не принято здороваться и говорить «Доброе утро». Для меня каждое утро – испытание и боль, поэтому добрым его назвать нельзя. А для Ривая доброе утро – это утро наедине с собой, когда все вокруг спит. Разве мог он предположить, что кто-то встает раньше него? По-моему, это даже задевает слегка его чувство собственного величия. В спину раздается тихое хмыканье, и ровный голос капрала отвешивает, словно оплеуху: - Ты уже намерена дожить до зимы? Ну, это уже что-то…       Тихо в моей груди тлеют угольки не столь давней ярости, но я больше не позволяю ей обернуться бушующим пожаром, и лишь осторожно грею замерзшие ладони. Я не ненавижу Ривая и не презираю…это слишком сильные чувства для мертвеца. А и он не заслужил. Во мне лишь вселенская усталость, и тихо скрепит в моем сердце заржавевший механизм, качая кровь, заставляя тело дышать и ходить. И я, убивая свое время, делаю все, чтобы помочь жить другим.       Существование в этом мире человека вроде меня... в некоторой степени абсурдно. Прожив сотню лет в плену мрачных стен, не зная, что происходит в мире вокруг них, не тяготясь этим своим незнанием, здешние люди, застрявшие между средневековьем и техническим прогрессом, сходили с ума от ужаса, услышав тяжелую поступь вблизи ворот. Они рождались уже с этим потусторонним страхом, который словно передавался через гены, и сидели в этих своих стенках, боясь показать нос наружу. Мой доктор зло оскалился и любезно предложил мне ассоциацию с блохами в банке. Запертые в банке блохи помнят, что крышка есть. И, даже если ее на самом деле нет, они будут обманываться этой своей памятью и страхом перед неизвестностью. Так и люди тут...       Подобная закрытая система заставила меня вспомнить фильм «Бегущий в лабиринте». Не стану сейчас делиться впечатлениями от просмотра этого унылого и неправдоподобного творения кинематографа... не об этом сейчас. Суть в том, что людей засунули в экстремальные условия и наблюдали, как они справятся в той или иной ситуации. Параллели проводятся легко и изящно. Титаны, жрущие людей просто из-за жажды охоты… разведчики, совершающие вылазки в мир, о котором ничего не знают. И сброд, недостойный спасения, сидящий на шее погибающих воинов неподъемным грузом и вопящий о том, что солдаты кормятся на их деньги. Чисто гипотетически, кто-то сидит там, за сотни километров от стен, и ждет идеального кандидата, который, выжив в таких условиях, станет сверхчеловеком и поведет за собой остальных во имя спасения человечества.       Я фыркнула в унисон своим мыслям. Из рассказов Ханджи и Майка складывалась совершенно очевидная, на мой взгляд, картина, которую в упор не видели все, для кого этот мир был реальностью. Я сомневаюсь, что титаны сожрали всех людей, и жалкие остатки человечества уютно втиснулись между трех стен, целое столетие оберегающих их трусливые задницы от голодных равнодушных глаз. И то, что несколько лет назад парочка особо умных особей за пару часов вышвырнула четверть всего людского населения из зоны комфорта... только подтверждает мою теорию. Тем не менее, я была выходцем из другого мира, и мое человечество безнадежно застряло в «стране садов», охваченное всеобщей апатией. И если это состояние было неведомо мне, пока я была жива, пока рядом были те, кого я знала, и я с мрачным удовольствием бросалась в самые жесткие авантюры, играла пальцами, как Доктор Зло, и каждый мой день был полон впечатлений и смысла... Сейчас не было ничего, чего бы я боялась, за что бы цеплялась, и мое воскрешение обернулось скучным и бессмысленным мероприятием, растянутым на года. Ну, при условии, что меня не сожрут раньше. - Это так не похоже на мой дом... Тоска накрыла меня с головой, и я не услышала шагов позади себя. - А какой он был? Твой дом?

***

      Майк исправно выполняет поручение Эрвина и присматривает за мной. Хотя, чего ради – мне до сих пор не понятно. Самоубиваться я точно не буду... да и не вышло бы, даже если бы собралась: капрал Ривай сауроновским оком прожигает все пространство вокруг базы, обладая какой-то удивительной способностью вовремя материализоваться в самом центре событий. Да и вообще я не люблю, когда люди себя убивает. Это не делает их героями. Обижать меня здесь едва ли кто-то будет. Те, кто в курсе – просто наблюдают за мной. Остальные удивляются изменениям в поведении Петры. Я не спрашивала о ней, не желая зря тревожить еще не зажившие в чужих душах раны, но, судя по всему, девушка была живой и общительной. Я же слонялась бледной немощью, на вопросы отвечала коротко, иногда и вовсе отмалчивалась. На особо каверзные вопросы не отвечала, оправдываясь амнезией. Ничего…пусть думают, что у меня психологическая травма после произошедшего.             Я была красноречива по природе своей, но на пустую болтовню размениваться не любила. Слово было моей гордостью и честью, поэтому, говоря что-то, я всегда могла ответить за сказанное. И никогда об этом не пожалела бы. Иногда Зоэ или Эрду удавалось застать меня в особом состоянии, и на их какое-то малозначащее предложение я выдавала кучу ассоциаций, оживленных моей памятью.             Захариус молчалив, но не угрюм, и я признательна ему за то, что он не делает из меня объект изучения. Первые дня два мы вообще не разговаривали. Я просто косилась на него, тенью ходящего за мной, или вовсе не обращала внимания. Прорыв случился, когда я, по привычке проснувшись на рассвете, выползла босиком в ближайший лес собирать травы. Я любила ходить босиком. Нога становилась зрячей и ловко выбирала, куда наступать. Агата меня, дикого и отощавшего еще тогда подростка, каждое утро заставляла бегать по росе и умываться ею.       Я отсутствовала часа полтора и, вернувшись, обнаружила Майка стоящим возле входа в казармы. Мужчина не выглядел сонным, а на длинных кожаных сапогах обнаружились мокрые разводы. «Ходил за мною в лес» - удивленно подметила я тогда, ожидая, что он обвинит меня в том, что я ушла без предупреждения. Но тот лишь поджал губы, увидев мои мокрые голые ноги, и внезапно спросил: - Не замерзла? Я сказала ему потом не подрываться в несусветную рань, заверив, что никуда не денусь и ничего со мной не сделается, пока я в лесу. Он принял к сведенью, и теперь по утрам лишь встречал меня у опушки либо ждал возле ворот. Так мы и существовали с тех пор: он не мешал мне, я не доставляла хлопот ему. Это устраивало нас обоих.

***

      Вот и сейчас, он застал меня за невеселыми мыслями, сидящей на ступенях у входа внутрь. Наружу выползали на пробежку и разминку сонные и взъерошенные разведчики. Мне запрещали пока заниматься вместе с ними. В причины я не углублялась: моих утренних занятий мне вполне хватало. Я слушала сбивчивые приветствия, рассеянно кивала в ответ, думая, каким показать Майку мой дом, и пальцы машинально ловкими и привычными движениями раскладывали влажные и горько пахнущие травы в пучки. Пучки свяжутся и будут повешены сушиться в тишине и сухости где-нибудь на чердаке. И через некоторое время можно будет заняться приготовлением мазей и настоек. Отжать бы еще у Зоэ микроскоп и пробирки... - В моем доме, - говорю я, призадумавшись, - тепло и полутемно, там горят темно-красные светильники, и пахнет смолой красного дерева, собранной на душном закате неба чужой страны. Мой дом там, где воздух полон зноя и пряностей, алый солнечный диск медленно опускается за край густо-влажного небесного моря, разливается тягучими багровыми потоками, и темно-рубиновые смолистые слезы стекают вниз по стволу древнего красного дерева, - я баю дивную сказку, сама до конца не веря, что есть где-то такое место... мое место. - Там, где говорят на чужом языке и рисуют узоры на остывающей пыли тонкой кипарисовой веткой. Где огонь пахнет миррой и медом, и вкус его на губах сладок и печален, как океаны расплавленного золота. В моем доме тихо, только шелестят страницы бессчетных книг, сокрывших в себе мудрость веков и забвение тайн, времени неведомых. Книги запечатаны и тяжелые цепи держат их, но не властны оковы заглушить шепот, что сплетается с тишиной и скользит в полумраке, не оставляя следов. В моем доме покой и сон, и видения, что приходят дальними дорогами с караваном пустыни, под шорох песков под босыми ногами, и песочные часы стоят над вечностью, роняя замирающие в полете песчинки, - я молчу какое-то время, облизывая пересохшие губы, и дрожащие руки не с первой попытки завязывают узелки на пучках. – Мой дом пуст и полон, плавятся свечи на моем алтаре, капает воск на кольца рудракши, и поют горячие пески о том, что скрывают погребенные под красными дюнами. За стенами моими пустота, и в окна видна мгла, укрывающая бездну и кромку дальних гор, уходящих в бескрайнее небо, - мои губы трогает горькая усмешка, и я говорю, прикрывая глаза: - Но, возможно, моего дома и на свете нет. Захариус смотрел спокойно, но в его глазах цвета морской волны плескалась едва уловимая тоска. - Дом... это ведь чувство, а не место, - внезапно говорит он. Следующая мысль Майка кажется мне невероятно точной, и я удивляюсь невольно, насколько умело этот серьезный и неразговорчивый человек подбирает слова. – Или место, где ты оставила свое сердце. - Ныне я бессердечная тварь, в таком случае, - шепчу и, захватив заготовленные травы, протискиваюсь мимо Захариуса в коридор. Большая тяжелая ладонь опускается на мое плечо и заставляет повернуться. Майк молча вложил мне что-то в руки и, выходя на улицу, сказал: - Это тебе Ривай велел передать. А еще... будь готова через 15 минут. Нам нужно кое-куда съездить. Жду тебя возле конюшен. Я разжимаю руку и, треснутый оникс на серебряной цепочке мертвым вороном смотрит мне в лицо.

***

- Это Хлорба, - объявляет мне Захариус после нескольких часов передвижения в абсолютном молчании. – Родной город Петры.       Я рассматриваю широкие улицы, вдоль которых ровным строем встали скромные двухэтажные домики с розовато-красными крышами... и чудится мне на миг, что я в Праге. Что, стоит, повернуть голову, и передо мной возвысится, приветствуя, Карлов Мост с его дивными скульптурами, оживающими по ночам. И Влтава, несущая вокруг свои искристо-пепельные волны, отражает в себе и небо, и зелень... и даже то, чего нет. Старый и уютный город вздыхает умильно и утешающе гладит меня по голове мягким звоном проехавшего трамвая: «Ну что, деточка, крыша едет не спеша?» «Да», - шепчу, во все глаза глядя. И позволяю еще зависнуть себе в этом своем личном безумии.       Видение рассеивается, и город, явившийся передо мной, становится нетипично средневековым. Он словно сварливая бабка-торгашка, надевшая свое лучшее платье и рухнувшая в вонючую лужу, стоило только переступить порог дома. Торговые площади, выскобленные до режущей глаза белизны церквушки, скромно примостившиеся на углах мастерские. Этот город пахнет духотой общественного транспорта, свежей выпечкой и дымом, тонкой струйкой выползающим из ходящих ходуном кузниц. И на что бы я ни смотрела, взгляд мой все равно в итоге падает на огромную 50метровую стену, молчаливым исполином возвышающуюся над, наверное, живущим городом. Во мне еще жила память о клетке, которую пришлось однажды испытать на своей шкуре, и я чувствовала себя подавленной, вынужденная вновь приживаться с этим противным ощущением обреченности. - Ты везешь меня к ее семье? – запоздало поинтересовалась я. Люди вокруг расступались, позволяя пройти нашим лошадям, и вслед слышался возбужденный шелест голосов, и сотни глаз устремлялись к нам, безжалостно глядя нам в спины. Я хмурилась, не понимая реакции людей. - Крылья свободы никого не оставляют равнодушным, - пояснил Майк. – На разведчиков смотрят всегда... и обсуждают всегда. А вот как смотрят и что при этом говорят – это уже отдельная история. Мы спешились возле небольшого ухоженного дома. Захариус взял поводья из моей руки и взглядом указал на дверь, иди, мол. - Со мной не пойдешь? Я чувствовала неловкость, и неизвестность, пожалуй, только распаляла ее. Я не знала, сказал ли семье Петры кто-нибудь из руководства о том, что их дочь и жива, и мертва одновременно. Не знала, чего ожидать, и нерешительно переминалась на недавно подметенном пороге. - Я подожду здесь, - Майк привязал лошадей и, прислонившись спиной к нагретой за день каменной стене, сложил руки на груди и уставился куда-то в толпу. Я вздохнула и, выбросив из головы мысли всякого сомнительного содержания, решительно вошла внутрь, отворив старую деревянную дверь. Так бывает, когда ты после долгого путешествия дрожащими от нетерпения руками шаришь в замке, пытаясь подобрать нужный ключ, и, наконец, разобравшись с дверью, вваливаешься в свое уютное и обжитое жилище. И каждый угол, каждый выступ, каждый поворот знаком тебе настолько, что ты с закрытыми глазами скажешь, сколько шагов от прихожей до твоего любимого кресла; какой по счету и с какой стороны стоит на полке твоя любимая книга; в какой из многочисленных коробок лежит твой любимый сорт кофе. И все, что ты чувствуешь, - это невероятное облегчение; выдыхаешь счастливо «Тадайма»… и привычное тепло этого места укрывает твои плечи шерстяным пледом, воспевая твое возвращение. - Петра! – мальчик лет 7, несколько секунд назад буквально скатившийся с лестницы второго этажа, схватил меня в охапку и прижался вихрастой светлой головой к моему животу. – Пееетра, - ребенок рыдал, вцепившись в меня мертвой хваткой, а я стояла, растерянная, не зная, что делать. Из соседней комнаты на шум вышла статная светловолосая женщина и, увидев меня, вздрогнула и прижала ладонь ко рту. - Здравствуйте, - негромко сказала я, кивая. Помнится, подумала еще, что Петра пошла в мать.

***

      Видимо, различия между мной и настоящей дочкой семейства Рал были просто очевидны, потому что мать поняла все сразу. Некоторое время она стояла в шоке, остекленевшими глазами глядя на протянутый мной оникс. «Я до конца не верила в то, что это возможно» - пробормотала она потом и, робко предложив мне присесть, отправилась на кухню за чаем. Мелкого звали Льюисом и у него были такие же глаза, как у сестры. Мальчик ни на минуту не хотел отпускать моей руки, и с чувством рассказывал о том, как Джин и Ясмэ придумали новую игру; о том, каких котят родила соседская кошка; о том, что мама недавно пекла морковный пирог, и он был вкусный, несмотря на то, что морковку мальчик ненавидит. Я слушала молча, иногда кивая с умным видом, и старалась не дергаться, когда хрупкая детская ладошка осторожно касалась моей головы, гладя по волосам. Льюис явно тосковал по сестре, и я в очередной раз задумалась, каким хорошим нужно быть человеком, чтобы вызывать у своих младших столько тепла, нежности и уважения. - У нас было поверье, - тихо начала женщина, когда чай был выпит, а ослабевший от внезапно свалившегося на его детскую голову счастья Льюис беззаботно уснул, умастив голову у меня на коленях. Мать Петры смотрела на меня глазами полными боли, без ненависти и осуждения, ища и не находя, и в очередной раз убеждаясь в реальности происходящего. – Черный камень на серебряной цепочке оберегает владельца и дает ему сил, когда, он, казалось бы, уже на последнем издыхании. Его носят как обычный талисман, защищающий от сглаза. Но поверье гласило, что если две родственные души, надевшие камень, умрут, то та из них, что сильнее, сможет вновь переродиться. Когда я дарила Петре амулет, я предположить не могла, что поверье стоит воспринимать настолько буквально, - женщина всхлипнула, и по теплым мягким щекам потекли слезы. Я молча слушала, не задавая вопросов, и доктор меланхолично складывала пазл в моей голове. Вспомнилась тогда еще не совсем понятная фраза Ривая о том, что Петра оказалась слабее, если я сейчас владею ее телом. – Я думала, он просто защитит ее от зла, не позволит погибнуть, - шептала госпожа Рал. Мальчик на моих коленях уже давно не спал и лежал с закрытыми глазами, слушая наш разговор. – А тут так случилось... Моя девочка, моя милая девочка... господи, что же я натворила... - Ваша дочь была достойным человеком и мужественным воином, - сказала я, наконец, поднимая на женщину глаза. Та замерла, жадно вслушиваясь в мои слова. – Она погибла, спасая своего товарища. И Вы должны гордиться тем, что Ваше дитя вышло настолько милосердным и великодушным, что в пылу сражения за человечество не забыла о тех, кто находился рядом с ней. Я уверена, она очень любила Вас и была признательна за то, что Вы хотели ее уберечь... пусть даже и таким способом.       Легкая женская рука осторожно коснулась моей щеки, и я примерзла к стулу, прислушиваясь к своим ощущениям. Тело не чувствовало отторжения или неприятия. Теплая волна медленно растекалась от щеки по всему телу, и каждая клеточка его вопила о том, что испытывает на себе всепоглощающую материнскую нежность. - Простите, - прошептала женщина, присев рядом со мной. Ее голос дрогнул; я видела, как она буквально сражается с собой, чтобы вновь не разразиться слезами. – Простите, Валерия. Если бы не я, Вам не пришлось бы сейчас выносить все это. Заглядывайте к нам иногда, прошу Вас. Нет ничего хуже для родителей, чем пережить своих детей... А так мы хотя бы... - мать Петры вздохнула и, махнув рукой, замолчала. Они провожали меня до дверей вдвоем. Госпожа Рал, вспомнив о чем-то, метнулась в соседнюю комнату, попросив меня «подождать минутку». Мелкий долго молчал, глядя на меня не по-детски серьезными глазами, а потом, поколебавшись, тихо спросил: - Петра умерла? Я вздохнула, прикрыв на миг глаза. Ну не со мной нужно эти разговоры разговаривать. Не умею я с детьми общаться... - Извини, - только и сказала я, решив, что это оптимальный вариант. Мой доктор ехидно хмыкал над моей незадачливостью. Следующий вопрос мальчика меня несколько... удивил. - А умереть... больно? - Жить больно, - ответила я и вопросительно посмотрела на вернувшуюся женщину. Госпожа протягивала мне в ладони два помятых кусочка ткани с торчавшими из них нитками. Приглядевшись, я с изумлением узнала плечевые нашивки с символикой развед-отряда. - Капрал Аккерман привез их нам, - пояснила женщина, вымученно улыбнувшись. – Это единственная память, на случай, если нет возможности доставить тело. Но, думаю, сейчас их место не здесь…пришей их обратно. И постарайся не терять крыльев.       Наш разговор длился около двух часов, и все это время Майк стоял у дома, ожидая моего возвращения. Я вышла за дверь, сжимая в ладони вновь обретенные нашивки, и чувствовала себя крайне скверно. Меня переполняло чувство жалости по отношению к семье Петры, а мой рациональный научный подход к изучению мира терял весь смысл рядом с этой абсолютно фантастической историей про переселение душ по вине маленького черного камушка, пусть и волшебного в какой-то степени. Захариус чуть наклонил голову на бок, вопросительно глядя на меня. - Майк, - мой голос прозвучал хрипло и тихо, и я запнулась, глядя на мужчину с изумленным отчаянием, как на последнее спасение. – Кто я? Подранок, потерявший свою стаю? Тело, рожденное ясным днем одной белокурой женщиной? Треснувший сосуд, разбитый чьей-то неловкой рукой? Душа, позабывшая дорогу домой? Мужчина не ответил, лишь на миг накрыл горячей ладонью мои заледеневшие руки, всучив поводья, и повел коня вперед. Близился вечер... нам нужно было вернуться до отбоя.