Окажи мне услугу

- ... и вот она стоит, смотрит на меня пустыми глазищами, а лицо жуткое-жуткое. Прям ведьма натуральная. Я спрашиваю ее: «А что это ты на тренировках не появляешься? УПМ ведь заржавеет скоро такими темпами, забудешь, как с тросами управляться». А она мне говорит, мол, не велено. Разворачивается и уходит. Странная такая стала. Я ведь пошутил просто... - Да уж, - мужской голос вздыхает почти сокрушенно, - одичала что-то Петра. Ходит в лес каждый день, зелень всякую собирает, врачевать взялась. И правда, что ли, умом тронулась.       Я уже около 10 минут стояла за углом здания, в котором расположился штаб, и слушала сплетни курящих на улице легионеров. Я не хотела подслушивать, это вышло абсолютно случайно. По сути, меня просто приморозило к земле, когда я, не успев еще повернуть, услышала имя Петры. Мне бы шагнуть сейчас вперед, посмотреть на болтунов да на их реакцию... но я по-прежнему стояла, подпирая боком стены здания. Не то чтобы меня это не трогало и не беспокоило. Они говорили про Петру Рал, а я, сидевшая в ее теле, ею не являлась. И вовсе не обязана была вести себя так, как, по идее, могла бы вести себя она. Меня разрывало от когнитивного диссонанса. И на данной стадии спасало то, что я не сильно заботилась, какое впечатление оставляю после общения с собой. Все потому, что не могла до конца принять происходящее и жить чужой жизнью, полностью положив болт на память о своей.       Но я начинала раздражаться и злиться. И злило меня именно наличие раздражения. Мертвецы не раздражаются, им вообще все равно. А это значило только то, что ко мне медленно, но верно возвращалось вместе с сильнейшими эмоциями ощущение жизни. Я не была к этому готова. Я, мнившая себя стойкой и выдержанной, эмоционально устойчивой и равнодушной... была просто в тихом ужасе из-за того, что не выходило быть безэмоциональной куклой на шарнирах. И, как следствие, не выходило самовыражаться так, как хочу я. Ведь никто не скажет, что это Лера начищает до блеска ножик, свистнутый в столовой, и упражняется, метая его в толстую деревянную дверь. Все скажут, что это Петра, и, о господи, кажется, у нее совсем крыша поехала. Негромкий голос Ривая, северным ветром вонзившийся в пространство вокруг нас, вывел меня из легкого оцепенения: - Если бы ты оказался за стеной в одиночестве, то обосрался бы и скончался бы на месте от разрыва сердца. А ты, - капрал, видимо, обратился ко второму из подчиненных. Я прямо представила, как эти две здоровые детины стрункой вытянулись перед невысоким, но, без сомнений, очень грозным Риваем, - ты бы сидел сейчас с тупым выражением лица и мычал бы, пуская слюни. Если бы, конечно, тебя не сожрали раньше. - Капрал, - возмущенно начал один, но резко замолк. Я стояла за углом, боясь лишний раз вздохнуть, и категорически не понимала, что я тут делаю и для чего все это слушаю. Еще более странным было то, что меня защищали. И это делал человек, отношения с которым у меня вообще не складывались. Первую треть месяца, проведенного мною тут, после наших бурных диспутов на тему «жизнь взаймы», капрал изображал Бабу-Ягу, и выглядело это жутковато. Он носился маленьким злобным торнадо, шипел и бранился на меня каждый раз, когда я делала что-то не то и не так…на его взгляд. Потом поуспокоился, и на смену вездесущей злыдне явилось существо высокомерное и в высшей степени хладнокровное. Он, как и Бозард, старался обращаться ко мне как можно реже и делал это только при крайней необходимости, не забывая при этом как следует задеть или кольнуть меня чем-нибудь посильнее. Говорил гадости, подтрунивал... и смотрел, смотрел на меня в упор своими бездонными потемневшими и очень уставшими глазами. - Я думаю, - капрал резко прервал попытку солдата что-то сказать, - что у вас полно свободного времени, если вы стоите тут и чешете языками как торгашки. - Мы дышим свежим воздухом, сэр, - бодро выдал один из провинившихся. Ривай фыркнул. - Вы завоняли все вокруг себя за километр своим куревом, так что чистого воздуха тут по определению нет. Ноги в руки и 10 кругов по полосе с препятствиями. И два наряда вне очереди. - Да, командир, - уныло и в разнобой ответили мужчины, срываясь с места. Я стояла, задумчиво прикрыв глаза, и думала, каким же человеком на самом деле являлся капрал. Пожалуй, мизантропом он не был... Ведь все, что он делал, было для... - Уши греем? – я вздрогнула от неожиданности, упуская мысль, когда рядом со мной послышался вкрадчивый риваевский голос. Было бы лучше извиниться, покраснеть малиновыми ушами, выдавая смущение, и, медленно сгорев от стыда под его испепеляющим взглядом, обернуться горочкой пепла. Но я, почти легко выдержав зрительную атаку, лишь дернула плечом и тихо обронила: - Вы как черт из табакерки, право слово...

***

      Все же, Ривай был отменным командиром. На тренировочных площадках он часто сводил подчиненных по двое и гонял их, чтобы те не бездельничали. Заставлял их бороться друг с другом и изредка, когда был в особо скверном расположении духа, принимался драться с кем-нибудь лично. - Становись, - сказал он без всякого выражения, приведя меня на арену.       Это была моя первая тренировка в обществе после целого месяца наособицу, и, конечно же, моя скромная персона сразу же приковала к себе внимание всех, кто уже тут находился. Легионеры бросили занятия и застыли, с интересом ожидая, что капрал сейчас будет по уши вколачивать в землю члена своей элиты. Большие и языкастые, члены развед-корпуса частенько поддевали меня, маленькую и хрупкую, но, как практика показала, различий между воином-мужчиной и воительницей в этом мире практически не было. Хочешь жить – умей вертеться; сопли никто подтирать не станет, и не важно, что у тебя между ног. Слабонервных и бесхарактерных в разведке не было. И, тем не менее, при всем при этом сейчас я чувствовала себя девушкой куда больше, чем тогда... пока еще была жива. Куда больше... и как-то иначе.       Арена представляла собой площадку, расчищенную от камней и деревьев, покрытую песком и травой, чтобы мягче было падать. Я подошла и встала напротив капрала, заметив, как дернулись на миг его тонкие губы, когда он увидел нашивки на моих плечах. Мужчина был спокоен и обманчиво расслаблен, но мой внутренний индикатор опасностей вопил не меньше, чем когда я однажды увидела греющуюся на валуне гадюку. Ривай стоял прямо, скрестив руки на груди, и молча наблюдал, как я стягиваю с себя верх формы и закатываю рукава рубашки. Я нагнулась на миг, кладя одежду на землю... и тут же обнаружила себя лежащей на животе с вывернутой к затылку рукой. Капрал, сделав лишь один легкий шаг вперед, уложил меня настолько быстро и незаметно, что я даже глаза вскинуть не успела. - Враг не будет ждать, пока ты соизволишь приготовиться, - холодно сказал Аккерман и, отпустив меня, сделал шаг назад. Я вздохнула и, стиснув зубы, встала на четвереньки, поднимаясь. Больше не было в животе этой ледяной пустоты, сковавшей меня поначалу. Ей на смену приходил интерес и задорная жажда битвы.       Я уже почти поднялась, когда один внезапный удар крутанул меня, и я кубарем покатилась на землю, резко лишившись воздуха от падения на спину. Глаза слезились от палящего солнца, а пыль, взметнувшаяся надо мной, медленно оседала на лицо, просачиваясь в рот и ноздри. Я закашлялась. Ривай все так же стоял надо мной, скрестив руки, и лицо его все еще не выражало эмоций. Разведчики вокруг тихо посмеивались: видимо, и впрямь знали, чего ожидать от такой тренировки. Наверняка не один из них валялся на земле, глотая пыль, как я сейчас. - И пока ты поднимешься – тоже ждать не будет, - протянул капрал, приподнимая бровь. Я хмыкнула и мысленно поаплодировала. Ай да командир… Становилось все интереснее. Ривай, когда хотел, мог найти весьма изощренные способы отомстить, не опустившись при этом до личных оскорблений.       Я больше не тратила времени зря: резко развернулась и взвилась на ноги одним движением, как меня когда-то учила Агата. Больше унижаться не хотелось, и я обернулась диким зверем, сторожившим свое логово. Все внимание и ловкость уходили на то, чтобы по движению глаз, по игре плеч распознавать, что задумал мой противник.       Мы ходили по арене кругами, не сводя друг с друга глаз, и, сталкиваясь, переплетались ногами и руками, словно змеи, чтобы через мгновение отпрянуть друг от друга, продолжая этот завораживающий воинский танец. Капрал стал серьезнее, а легионеры наблюдали, затаив дыхание: пусть тренировочное, но сражение двух достойных соперников – завораживающее зрелище. На это действо смотришь, и с трудом осознаешь, что оно может быть смертельно опасным, и что даже сейчас, наблюдая с мрачным удовольствием, стоит среди разведчиков Смерть.       Ривай, поначалу просто издевавшийся и играющий со мной, скоро понял, что драться нужно на равных. Но я не была мастером борьбы, хотя даже мои Глядящие, тренируясь со мной, иногда прищелкивали языками от удовольствия. А и капрал не от нечего делать носил звание сильнейшего воина человечества. И если я была серым волком, вздернувшим верхнюю губу, обнажая острые клыки, то Ривай по земле не ходил - стелился гибкой пантерой, и глаза его в бою становились звериными – цепкими и гипнотическими. И смерть, моя давняя подруга и соперница, не стояла с ним на одной стороне, но словно бы вселялась в него. И он становился смертью. К слову сказать, на тренировках еще никто не умирал. Мы боролись уже около часа, пытаясь прочитать друг друга, распознать, поймать, отвести, уйти... Сражались без передышки, и я подумала, что раньше бои могли длиться несколько часов, а то и целый день. И воины в итоге умирали не от ран и увечий, а падали от усталости, забыв, как дышать. Мелькнула мысль о том, что и я вот так упаду. У меня болели руки, блокирующие риваевские удары, и дрожали колени, когда капрал, отступив на несколько шагов назад, наконец, сжалился: - Хватит для первого раза. Я выдохнула и, опустив плечи, медленно осела на землю, размякнув, и поднесла дрожащую руку к лицу, чтобы стереть пот. Аккерман, одним стремительным движением материализовавшись за моей спиной, прижал ребро своей холодной бледной ладони к основанию моей шеи. - Прежде, чем падать самой, убедись, что противник не встанет, рахитка, - загоняв меня до полусмерти, он, по-моему, едва ли стал дышать чаще. Я застыла, переваривая его слова, и, будь я барышней понежнее, пожалуй, расплакалась бы от обиды. А в душе у меня клокотала вонючей клоакой задетая гордость, и черным мазутом расползалась под кожей прирученная ярость. Он был прав, говоря мне все это. Но сейчас, на тренировке, если не командиру доверять, то кому? Да и не смогла бы я швырнуть его так, чтобы он не встал. Капрал убрал ладонь, и, развернувшись, собрался уходить. Он не смотрел на меня... видать, прискорбное было зрелище. Остановился, чуть повернув голову, и бросил через плечо так, чтобы только я услышала: - Эрвин попросил меня об одолжении. И, к сожалению, это не тот случай, когда я мог бы ему отказать. Тренировки каждый день. Пропустишь без моего ведома – титаны за стеной покажутся белыми и пушистыми, - спокойно сказал Ривай и ушел.       Впечатленные нашей тренировкой легионеры бросились меня поднимать и наперебой делились ощущениями после увиденного. Я рассеянно что-то отвечала, глядя вслед удаляющемуся капралу, и было мне невыносимо тошно. И чувствовала я себя оплеванной и прилюдно униженной. Умом понимала, что уметь постоять за себя – важно. Я никогда не забывала, что человек человеку – волк, и что нет существа страшнее, чем человек. И уж тем более не мнила себя слабой и беспомощной. В такие моменты, глядя на абсолютно равнодушного и непрошибаемого капрала, чье лицо во время боя теряло всякие человеческие черты, мой доктор поджимал губы и бурчал, кривясь недоверчиво: «Сильнейший воин человечества – равнодушное чудовище. Какая ирония». Была в ее словах доля правды, но, все же, Ривай был живым и теплым. И заботливым иногда. А разве чудовище может быть заботливым? Едва ли. Тем не менее, мне думалось, что если бы никогда не улыбающийся капрал вдруг улыбнулся... его улыбкой можно было бы вскрыть себе горло.

***

      С большего разобравшись, как же они все тут жили, бедные, в этом средневековье, без телефонов, интернета и Макдональдса, я с каким-то особенным облегчением поняла, что хирурга, отлично разбирающегося в травах, на костре не сожгут. Во мне напрочь отсутствовала тяга к величию и славе, и, хотя отлично понимала, что мой уровень знаний и умений в области медицины в десятки раз превышал здешний, единственное, чего мне хотелось – это сидеть тихо и не отсвечивать. В идеале, забиться в какую-нибудь глушь, в старый заброшенный домик, и тихонько отстраниться от этой непробиваемой реальности. Но, увы...       У доктора Хайна была очень теплая и легко запоминающаяся фамилия Саммэрс, большие глаза на выкате какого-то непонятного, водянистого цвета; маленькие пухлые ручки, блестящая лысина, которую доктор то и дело шлифовал надушенным платком, огромные амбиции, скверный характер и умопомрачительная боязнь крови. Едва встретившись, мы оба сразу же осознали, что наша «взаимная любовь» друг к другу неизменна и крепка, как нити цепочек ДНК. О существовании которых, впрочем, Хайн едва ли подозревал.       Вообще, как врач, он был... очень мягко говоря, посредственным. Несмотря на то, что обладал блестящей репутацией. Ненавязчиво поинтересовавшись процентом смертности тяжелораненых больных (а в дефиците их никогда не было), я едва удержалась, чтобы не закатить глаза, услышав цифру. По всему выходило, что люди, по какой-то счастливой случайности недоеденные за стеной, быстренько добивались уже на территории лазарета, потому что у хитрого доктора руки росли из жопы. Легионеры, служившие уже не первый год, остерегались появляться пред его большими и печальными очами, предпочитая лечить не слишком серьезные травмы самостоятельно или обращаясь к Ханджи. Зоэ же была ученым, а не доктором, и, коварно хихикая, выложила мне как на духу, что обладает поверхностным знанием медицины, хотя всегда не прочь поковыряться в чьей-нибудь тушке, поизучать, поисследовать. Я усмехнулась про себя, сравнив ее с доктором Франкенштейном. Держу пари, тот был не менее безумен, оживляя труп.       Схему действий Саммэрса по сохранению своей репутации я просекла довольно быстро. Хайн охотно брал новичков. Те обычно пылали праведным гневом и готовы были спасать даже тех, кто в спасении не нуждался. Одна беда: опыта маловато и со знаниями туговато. Саммэрс, покрывавшийся липким вонючим потом каждый раз, когда видел кровь, ставил напротив умирающего разведчика своего неопытного протеже. И заставлял оперировать, оправдывая свою беспомощность фобией. Возможно, мужчинка и обладал какими-то теоретическими знаниями. Возможно, на него можно было положиться в случае переломов, ушибов или вирусных заболеваний. Но это никак не спасало ни интерна, ни тем более умирающего воина.       Обычно все заканчивалось тем, что солдат умирал на операционном столе, а молодой доктор, наивно взявший на себя ответственность в таком серьезном мероприятии, был подвергнут всевозможным унижениям и изгонялся из части... а, может, даже и из медицины. Хайн же некоторое время очень убедительно сокрушался, направо и налево крича, какой из него ужасный учитель, а потом успокаивался, но впадал в глубочайшую депрессию и требовал недельный отпуск у командования.       В случае же успешного исхода операции, Саммэрс довольным индюком почил на лаврах, забирая у отличившегося юного дарования всю славу. Но это случалось очень редко. И все такие талантливые ученики, отказавшись терпеть подобную систему, быстренько сбегали из этого богом проклятого места, оставляя непризнанного гения наедине со своими амбициями. Дилетанты существовали во все времена, и им не дано было знание, равно как и осознание того, каково это – жить под гнетом и тяжестью таланта.       В этом мире доктора ценились высоко. А хорошие, талантливые врачи – вообще были на вес золота. И их было мало, очень мало. В основном, все великие умы заседали ближе к столице, прислуживая королю и знати. На долю простого народа выпадали либо редкие самородки, либо дилетанты вроде Хайна, либо же бабки-шептуньи, в совершенстве овладевшие умением обобрать тебя до нитки. Выбирать было не из кого, и, осознав это, я поняла, почему командование до сих пор закрывает глаза на это несуразное чудовище. И почему Эрвин так оживился, услышав, что я по специальности врач.       Едва проведя день в моем обществе, Саммэрс сразу же понял: нашла коса на камень. Я задавала четкие и конкретные вопросы, не тряслась и не мялась в его присутствии, не глядела с восторгом на человека, который благородно соизволил взять меня, ничтожную и бестолковую, в ученицы. Его бесило, что я не подпрыгиваю от волнения, когда он с умным видом пытался втолковать мне какую-нибудь прописную истину. Хайн трясся от беспомощной ярости, когда я игнорировала его или поступала наперекор его советам, добиваясь при этом наилучшего результата. И он очень пугался, когда я почти влюбленными глазами смотрела на набор хирургических инструментов, бренчала пробирками и с наслаждением хлопала шкафчиками с запасами лечебных трав. Все складывалось как нельзя лучше: постепенно вокруг меня образовывалась среда, в которой я чувствовала себя как рыба в воде. И осознание этого приносило мне немыслимое чувство облегчения.       Я с трудом дотащилась до лазарета после тренировки с капралом. Хайн пронесся мимо меня молнией и, презрительно выплюнув что-то вроде: «Я по делам. Сегодня все на тебе», одним прощальным взмахом свалил на меня все заботы. До вечера было далеко, и я полагала, что работы было невпроворот. Я приводила себя в порядок, умываясь, наскоро делая полынную кашицу для своих ушибов на руках и ногах, надевая белый свежий халат. Чувство «дежа вю» меня упорно не покидало.       Безусловно, я была бы счастлива стоять за операционным столом, зашивая чьи-либо раны, вправляя кости... да и вообще, по возможности, возвращая с того света. Но помимо служащих здесь, в лазарет при базе имела обыкновение заваливаться куча народа из ближайших селений, иногда даже городов. Бывало, люди тряслись на лошадях по несколько часов, а то и вовсе тащились пешком целый день, чтобы, зайдя в лазарет, скомкано поздороваться и долго, с траурными возгласами, рассказывать мне о том, как болит спина, чешется нога и зудит в носу.       Сегодня вселенная измывалась надо мной особенно изощренно. Какой-то мужик, влетевший в мой рабочий кабинет с изящностью бронетанка, решительно снял штаны, явив моему жгучему взору явление вроде гнойного чирья на седалище. Даже не здороваясь. Я задумчиво молчала минут 5, в полной прострации глядя на эту прелесть, в то время как мой доктор, истеря и брызжа слюной, проклинала этот жестокий мир, в котором талантливых врачей заставляют лечить безобидные фурункулы. Подумаешь, сесть не может. - Извините, доктор... Не могли бы Вы мне помочь? - мужчина, стоявший передо мной без штанов, наконец, соизволил вспомнить о правилах приличия. - Слишком вежливо для умирающего, - не сдержавшись, холодно процедила я. «Ривай бы тобой гордился» - восхищенно пролепетала мой доктор и, обреченно вздохнув, включилась в рабочий процесс. Мужик испугался не на шутку. - Как? Как это... умираю? Это ведь всего лишь бугорок. Ну... болит немного, - на бледного, заикающегося мужика было противно смотреть. Я действительно злилась. – Но чтобы от такой ерунды помереть... - Я рада неописуемо, что Вы это осознаете, - моим голосом, наверное, можно было заморозить ядерный реактор. – А вот теперь ответьте, милейший, какого черта Вы тогда вломились сюда так, словно истекаете кровью и находитесь на последнем издыхании? Мужик бормотал что-то смущенно, прикрывши, наконец, срамоту, а я слушала вполуха и понимала, что очень тоскую по тем временам, когда мне приходилось оперировать товарищей, зашивать их в полевых условиях, реанимировать шагнувших за черту и добивать тех, кто уходить никак не хотел. Понимала... и жалела себя. Чем заниматься ссадинами и прыщами, лучше уж вообще не быть доктором. Слушать мне, в итоге, надоело. Мужика я вскрыла быстро. Он оказался той еще истеричкой и довольно мелодично орал, чем вызвал в кабинет подкрепление в виде супруги. Женщина была испуганная и дерганная, типичная серая мышь, которую муж явно гнобил и всячески ущемлял. Любовью до гроба тут не пахло. - Доктор... ну как он? – робко поинтересовалась жена, огромными глазами глядя на не менее огромную дырку, зиявшую в мужской ягодице. - Соболезную, - пробурчала я, накладывая на рану дезинфицирующую повязку. Горький аромат травяной настойки меня слегка успокаивал. Я подумала, что было бы неплохо поджечь потом метелочку и подымить ею, пропитав воздух вокруг. По ароматическим палочкам я тоже очень скучала. – Жить он будет долго и достанет Вас по полной. Заваривайте аистник и перечный горец. Промывайте настоем рану и принимайте внутрь, соответственно. Эти травы легко найдете у травников. Уже уходя, женщина, не меньше мужа обалдевшая от моего обращения, сдержанно меня поблагодарила, оставив у меня в ладони тяжелую золотую монетку. Я отдыхала несколько минут, приводя в порядок инструменты, и думала, что, пожалуй, смогу привыкнуть к этому миру. И, хотя мне того совсем не хотелось, начинать лучше было уже сейчас.