Окажи мне услугу

      Не ведаю, существовал ли когда-нибудь мир, где не было ни смерти, ни горя... Где не точили слепые черви вражды землю под ногами, заставляя идущего проваливаться по пояс в вязкую трясину. Я чтила память о предках, и болезненно сжималось внутри мое покалеченное естество, не знающее и не помнящее имен своих предшественников. А сколько их было до меня... Жаждущих познания, нежелающих попадать под общие рамки и стандарты, тянущихся к свету и, порой, все же умудряющихся достичь чего-то, что переворачивало представление о мире с ног на голову. Сколько их сгорело на кострах, скольких из них повесили, сколькие сошли с ума, изгнанные, но непоколебимые в своей вере? Они были мудрее, они были лучше нас во многом... Лучше тех, кто родился в моем прогнившем насквозь мире, тех, кто от рождения был обречен уходить с головой во тьму, боясь взглянуть на свет. Они оставляли после себя хрупкие клочки истины, передавая их как величайшую ценность от поколения к поколению. На том и держалась истина, на том и стоял такой сложный и такой несовершенный мир, пока дети еще поступали так же, как их родители: мудро. Как жаль, что цепочка мудрой истины моего рода прервалась задолго до моего рождения.       Я была слепым котенком, родившимся и выросшим в клетке, где уже ожидали неминуемой участи животные, породившие меня… Ожидали обреченно и равнодушно, не пытаясь вырваться, но еще глубже забиваясь в темные сырые углы, с каким-то нездоровым предвкушением ожидая эвтаназии, которая в раз решала все проблемы. Я же слишком хотела жить... Мои изначальные истины были просты до безобразия: все абсолютно статичное – неизменно мертво. Мне нужно было выжить, чтобы познавать. Мне нужно было познавать, чтобы не скатываться до темного угла, медленно разлагаясь по всем параметрам. И я пылала. И выдерживала любые испытания, чтобы не угаснуть.       Таков воин по природе своей: он отринет свою смертную натуру и обернется пугающей, разрушительной силой. И станут черепа под его ногами – чередой его воплощений, и взметнется правая рука в защитном жесте, прогоняя страх, и кровь, впитавшись в его волосы, не смоется первым весенним дождем. Настоящий воин, забывшись в пылу сражения, ведает мудрость, нисходящую с благословлением темной богини. Не знаю, можно ли назвать меня воином с этой точки зрения. В моем мире поклонялись бесталанным идолам, мелькавшим в телевизоре на многочисленных телеканалах. Жгли сладкие восковые свечки и палили ладан, напевая молитвы в честь висящего на стене креста... в четырех стенах с золотыми куполами. И молились на хрустящие немятые купюры, ставя их выше гордости, достоинства, чести и иногда даже выше семьи. Люди в моем мире давно продали то, что называлось Богом.       В этом же мире деньги решали многое, но не все. Ты не откупишься от титана звонкой монетой, и смерть не минует тебя, польстившись на горы предложенного тобой золота. Люди боялись смерти, и это было естественно: человеческой натуре свойственно бояться неизведанного. Хотя, на мой взгляд, с таким отношением можно заведомо вырыть себе могилу, гроб заказать... с красной бархатной обивкой. И отказаться от вечного боя, имя которому жизнь. - Все ремни перекрутила, чудачная. Повернись, я поправлю.       В этом мире люди молились не в стенах, а на стены. Впрочем, в их же пределах. Они строили церкви и, становясь в круги, как бы изображая Марию, Розу и Сину, восхваляли милость господа, даровавшего им это спасительное сооружение. Ну, дурка же… Лучше б на разведчиков молились, идиоты. На таких же людей, живых, дышащих, ощущающих страх перед смертью и регулярно испытывавших его на себе. Лучше бы проявляли больше уважения и сострадания к тем, кто из шкуры вон лезет, чтобы не позволить пасть этой… «господней милости», о происхождении которой, кстати говоря, меня терзали смутные сомнения. Но… нет. Людям нужно было чудо, в которое можно было верить. А такие же обычные люди, обладавшие чуть большей отвагой и более приспособленные к сотрудничеству с костлявой, как чудо не воспринимались совершенно.       Я уже около трех часов истязала Майка, взявшегося научить меня пользоваться устройством пространственного маневрирования. Дела шли отвратительно. Внятно и доступно объяснив мне каждую составляющую этого непростого механизма, Захариус подвесил меня на тренировочных тросах. - Думаю, сработает память тела, - говорил он, поднимая рычаг. – Так что не бойся...       Я и не думала бояться, но вновь и вновь переворачивалась в воздухе, с каким-то бараньим упрямством прикладываясь к земле то головой, то лицом. Больше всего мне нравились лезвия. Впервые взяв одно из них, я вздрогнула, едва не разжав руку: тело отозвалось легкой дрожью, и глаза сразу же заскользили по тонким бледным шрамам, располосовавшим маленькие хрупкие ладошки. Теперь я знала, почему мои руки были изранены, когда я очнулась в новом теле. Смелая девушка, срезав с себя ремни с пришедшим в негодность устройством, кромсала титанов голыми лезвиями, забывая о боли в пылу сражения. Я же сейчас выглядела жалкой: у меня не выходило просто держать равновесие, повиснув на тренировочных тросах. Пожалев терпеливого Захариуса, который за эти 3 часа не сказал ни одной гадости и ничем не выдал раздражения, я высвободилась из этой паутины и, усевшись на землю, прислонилась спиной к дереву. - Извини, Майк. Я безнадежна, - пробормотала я, глядя на мужчину. Тот встал рядом, привычным жестом складывая руки на груди. У нас с ним было странное общение... обычно разговорчивый Захариус, способный поставить на место любого всего несколькими убедительными словами, умеющий и пошутить, и посмеяться... Рядом со мной терпел впечатляющие трансформации, перевоплощаясь в очень серьезного, немногословного, но при этом крайне терпеливого человека. Наши нечастые разговоры давались ему очень нелегко. Первое время я думала, что он мне просто не доверяет, поэтому и держится так... отстраненно. А еще, потому что присматривать за мной ему пришлось по приказу Эрвина. Смита уважали и подчинялись ему беспрекословно. - Голова не болит? – негромко поинтересовался майор, глядя куда-то вглубь леса. Он вообще любил это дело… смотреть вглубь. И, надо сказать, получалось это у него просто замечательно. - Мне никогда не стать ею, - после нашей поездки в дом Петры, после того, как я вылетела оттуда вся на измене и выдавила из себя тревожащую меня мысль, между мной и Майком возникла какая-то степень искренности. И теперь я могла иногда поделиться с ним своими переживаниями, не боясь, твердо зная: он поймет. И он не разубеждал меня в обратном. - У тебя нет души, - его внезапные тихие слова удивили меня настолько, что я даже забыла поливать себя грязью за безрезультатную тренировку. Я повернулась к мужчине и уставилась на него, озадаченная. – Ты – душа, - Захариус скосился в мою сторону и, словно смутившись чего-то, тихонько фыркнул, тряхнув головой. – И у тебя есть тело. От того, что тебя назовут иначе, ты не перестанешь быть собой. Думаю, одна душа не может стать другой. В любом случае, я еще не встречал людей, которые пахли бы одинаково. А я, - Майк улыбнулся кончиками губ, и этот момент намертво отпечатался в моей памяти, - я могу забыть все, что угодно... но не запахи.       Как я любила эти моменты, когда из одной невзначай брошенной фразы творились полные мудрости и трепетного понимания узоры из слов, и силуэт человека, стоявшего перед тобой, приобретал четкость. И проявлялись на свету его мельчайшие подробности вроде морщинок в уголках глаз, грубости кожи на ладонях, привыкших держать оружие, и спокойного искреннего сердца, не скрывшегося за броней из равнодушия и страданий, перенесенных в прошлом. От Майка пахнет жизнью… и яблоками иногда. Позже я спрошу его об этом, и он, страшно смутившись, пробурчит, что яблоки, запеченные с медом по рецепту его семьи – отличное средство от депрессии. «Что ты смотришь на меня так удивленно? Я же тоже человек» - усмехнется он, увидев выражение моего лица. А я лишь кивну, поджав губы… сожалея, что он мне напомнил об этом. Тогда, стоя возле дерева и улыбаясь кончиками губ, он не выглядел человеком. Он был... не могу слова подобрать. Иначе, и все тут. - Ты слишком много думаешь не о том, о чем надо. Вспомни что-нибудь, что умиротворит тебя, - я честно задумываюсь, в какое из воспоминаний мне лучше углубиться… и стоит ли. Но Майк, сам того не осознавая, одним спокойным предложением выбрасывает меня из мира грез в суровую и довольно жестокую реальность. – Вспомни свою семью… мать, отца, родных. Обрети внутри себя равновесие. Что? – майору не обязательно смотреть на меня, чтобы почувствовать перемены в моем настроении. И это я тоже довольно быстро усвоила. - Моя мать была алкоголичкой. Она умерла от цирроза печени, когда мне было 11, - я спокойно говорю об этом: прошло слишком много времени, а воспоминания никогда не сравнятся с пережитой реальностью. – Родного отца я никогда не видела. - У тебя не осталось родственников после смерти матери? – казалось бы, любой другой уже извинился бы за то, что лезет не в свое дело, отвел бы глаза и сменил бы тему. Но не Майк. Я думала, что не нуждаюсь в понимании. Что выдержу и так, в одиночку. Но дела не всегда обстоят так, как я думаю. Сейчас, пока я сижу здесь и копаюсь в горе мусора под названием «прошлое», Майк понимает меня лучше, чем я сама. И делает то, в чем я нуждаюсь: разговаривает меня. - У меня остался только отчим...       Я произношу эту фразу легко, как бы между прочим, но внутри открывается черная дыра и жадным пылесосом втягивает в себя те жалкие крохи радости, которые я обрела за последние полтора месяца. Мне действительно не хотелось вспоминать о них. О людях, которые сделали из меня беспомощное и потерявшееся существо, беспощадное в своей ярости, ненависти и отвращении к себе. Майк говорит: - Покричи? Или поплачь. Такая боль требует выхода, а ты все держишь в себе. С такой ношей любому бы жить не хотелось. Покричи. Тут лес... И я могу уйти, никто не услышит. Я хмыкаю и качаю головой. Это бесполезно... Я – нескладный подросток с длинными, давно немытыми патлами. Сине-багровый фиолет с легким налетом желтизны – мой привычный цвет кожи. Я раздираю руки, сидя на корточках под деревом в осеннем лесу, качаясь из стороны в сторону, и улыбаюсь жуткой окровавленной улыбкой. Холодный ветер просачивается через жалкое грязное тряпье, едва прикрывающее мое тело, и я дрожу, обхватив голые плечи разодранными руками. Мне следовало бы плакать, но я твердо знаю, что плакать – значит проявлять слабость. Мне нельзя быть слабой, нельзя себя жалеть. Иначе я сломаюсь. И я срываюсь на вой. Я кричу так, что звенит в ушах, что все звуки вокруг меня пропадают... и остается только охрипший низкий голос, дымом от погребального костра уносящийся в самое небо. - Ты что орешь, дура? – на мой вопль прибегает испуганный старик, и сучья под его ногами хрустят как человеческие кости. – Тьфу ты, - морщится он, мазанув по мне взглядом. Я вижу, как его лицо перекашивает гримаса отвращения. Ему противно, и он смотрит на меня, как на прокаженную. – Я думал, тебя тут убивают или еще чего. Маленькие девочки... - ... должны плакать ночью в подушку, - бормочу я, вскидываясь. У меня опять дрожат руки, и старая добрая тахикардия решительным шагом просачивается в самое сердце. Он не знал... тот старик, что это - единственное, что мне остается делать каждый раз, когда я возвращаюсь домой. Вот только я не плакала, а просто старалась не выблевать свои многострадальные внутренние органы. Внутренние органы остро необходимы маленьким девочкам, желавшим жить. Да... очень желавшим.       Тяжелая теплая рука осторожно ложится на мою голову, и я буквально чувствую, как чужая жизненная сила просачивается через кончики пальцев и, впитываясь в мои волосы, несется вдоль по позвоночнику утешающим и обволакивающим теплом. На секунду мое сердце взрывается от этого легкого жеста, полного сочувствия и понимания… словно разжимается внутри меня ледяной кулак, и я, стуча зубами, выпускаю наружу отравляющий и зубастый холод. Если бы тогда в осеннем лесу меня нашел Захариус, возможно, я не была бы такой изломанной и покалеченной. Но даже тот, кто нашел – просто прошел мимо. И это стало последней каплей. Я больше не сбегала из дома. - Влез в самую душу, - ворчу я через некоторое время. Майк стоит рядом, высокий и уютный, как дом. Его глаза – ласковый прибой, и зелено-лазурные волны то и дело припадают ко всем, даже самым крохотным ссадинкам на ногах. Соль разъедает раны, заставляя морщиться... и волна убегает назад, унося с собой и кровь, и грязь. Майк и сам... словно море. Я скажу ему об этом как-то ненароком, а он удивится, и долго-долго будет расспрашивать меня о море. Помолчит задумчиво, вздохнет... и назовет меня самым богатым человеком в этом их мире. Пока у меня нет этому объяснения. Вечером следующего дня, благополучно переболев наш разговор, я, не падая, смогла висеть на тросах. Равновесие, требуемое в этом мире, обреталось, как ни странно, в нем же.

***

            На самом деле ее звали Мишель. Свое имя девушка получила в наследство от бабки, которую терпеть не могла. Поэтому всячески извращалась, чтобы как можно меньше вещей напоминало разведчице о старушке. По сей день не ведаю, чем та ей не угодила. Ну да не суть. Начала чудачка с имени.       Миша умеет держать Слово. И за это, пожалуй, я испытываю к ней что-то вроде симпатии. А еще она бесцеремонная, и понятие «личное пространство» знакомо ей очень с трудом. Кутаски завалилась в лазарет, пока я растирала заготовки для лекарств, и, завопив что-то нечленораздельное, повисла у меня на шее. Явилась «навестить». И какая разница, что прошло уже больше месяца: она обещала – она сделала. На ее плечах и спине расцветают алые бутоны роз. Я знаю, что девушки любят цветы... но не настолько же, чтобы поменять на них крылья. - Гарнизон? – удивляюсь я. В последнее время я слишком часто удивляюсь. Миша гордо кивает и рассказывает, что ее недавно повысили до старшего лейтенанта, и что в гарнизоне как-то… спокойнее, что ли. - Я по-прежнему буду выходить за стену, когда развед-корпус отправится в экспедицию. Когда смотрю на Хоука, меня зависть берет, и я понимаю, что, как бы ни любила безопасность, я все еще очень хочу воли. А прыжками со стены жажду особо не утолишь.       У Кутаски есть отец и старший брат. Стефан, брат Миши, родился слепым. Отец долго горевал по этому поводу, потому как планировал сплавить сына на военную службу. Нет, это вообще было дело неблагодарное. Даже сейчас, в сложное время, когда легионеры стали, наконец-то, нужны, люди все еще не могли смириться с тем, что им приходится платить огромные налоги: большая часть уходила в столицу королю, и на нее получали жалованье высшие чиновники, министры и советники. Ну... как получали жалованье. Просто гребли деньги лопатой, и пока там, за стенами и на стенах умирали люди, толстосумы шиковали и придумывали изощренные способы стряхнуть денег с населения. Как ни крути, во всех мирах была одна и та же система.       Другая, меньшая часть налогов, уходила на содержание военных сил. Иногда, когда вселенная оказывалась слишком щедрой, разведчикам везло, и они получали спонсирование для дальнейших экспедиций. Зарплата у легионеров была смешная. Символическая в какой-то степени. Тем не менее, народ благополучно оставался в неведении касательно того, как государство распоряжается их средствами. Поэтому люди, озверевшие от заоблачных налогов, наивно полагали, что все деньги уходят в армию. И когда от и так небольшого развед-отряда из внешнего мира в стены возвращалось всего 2/3, народ не чувствовал горя и сострадания (естественно, если потери не касались кого-то лично). Они испытывали страх и гнев от того, что их деньги только что были сожраны за стеной. И кого волновало, что эти люди с крыльями за спиной в случае падения стен погибли бы первыми, спасая это равнодушное стадо, так трясущееся за свои шкуры и кошельки. Как по мне… лучше б их всех сожрали. Посему для меня оставалось загадкой, отчего отец Миши настолько хотел, чтобы его сын был разведчиком. Уровень смертности – огромный, жалованье - едва концы с концами сводить. Может, гордиться хотел? По крайней мере, Кутаски он гордился. У семьи Миши была небольшая пчелиная ферма. Вот и сейчас Миша, зачастившая ко мне в гости, притащила мне сверточек с душистыми тягучими сотами. Хороший мед пользовался спросом. В этом мире соль и специи стоили баснословных денег; сахар стоил чуточку дешевле. А вот мед был в ходу. Тут не было шоколадных конфет, газировки и жвачек. Все это не нужно было, когда были сухофрукты и домашняя выпечка. Кутаски рассказывала, как в ее родном городе напротив лавки пекаря каждое утро выстраивалась огромная очередь, чтобы побаловать себя свежими булочками с изюмом и медовыми коржиками. - Смирно! – раздался зычный голос снаружи. Мы с Мишей переглянулись и, вытянувшись стрункой, уставились на дверь. - Надеюсь, не сильно Вас отвлекаю, Ва... - Смит, шагнувший в лазарет, запнулся, увидев, что я не одна. – Вааа...м не доложили о том, что я собираюсь зайти с инспекцией, Петра? – выпутался Эрвин. – Вольно. Я задумалась. Эрвин, который вполне мог приказать мне явиться пред его ясными очами, пришел лично. Миша, стоявшая рядом со мной, забыла, как дышать. - Командир, Вы заболели? – осторожно спросила я.       Выглядел Смит нормально. Когда я впервые разглядела его более внимательно, то ходила под впечатлением еще несколько дней. Если Майк был морем, то командира Эрвина можно было легко сравнить с небом. Он был необъятен и непостижим по сути своей. И это меня настораживало. Я не любила людей... и еще больше не любила тех, кого нельзя было прочитать. Прошло уже полтора месяца с тех пор, как меня занесло в этот коллектив, и я, видевшая Смита по меньшей мере раз в два дня... не знала о нем ровным счетом ничего. Он был спокойным и учтивым, он умел улыбаться, он никогда не приказывал – всегда просил «оказать услугу», никогда не повышал голос. И, тем не менее, люди, находившиеся в его кругу, подчинялись моментально, зачастую даже не спрашивая причин. Они даже боялись делать то, что, по идее, могло бы стать причиной его недовольства. В этом человеке было что-то величественное, сродни императорскому... а его непозволительно небесные глаза просто прожигали душу. Смит спокойно улыбался, рассеянно запуская пятерню в светлые гладкие волосы, спрашивал что-нибудь малозначительное... а у тебя под ногами разворачивалась бездна, и сотни призрачных ледяных рук вырывались из нее наружу, безжалостно стискивая горло. - Я в порядке, благодарю, - учтиво отозвался Эрвин и перевел взгляд на мою гостью. – Старший лейтенант Кутаски, рад Вас видеть. Что Вы забыли в расположении штаба? - Я все забыла, увидев Вас, командир, - пролепетала девушка, налившись помидоровым румянцем, и тут же прикусила язык, сообразив, что только что сказала. В лазарете повисла неловкая тишина. Я чувствовала себя так, словно увидела что-то, чего мне видеть не полагалось. Хотелось ретироваться и оставить этих двоих наедине. Я никогда не влюблялась, в межличностных отношениях была дуб дубом, но тут и слепой бы сказал: Кутаски втрескалась по уши.       К моему изумлению, командир улыбнулся. Улыбка, озарившая его лицо, была мягкая и спокойная... так снисходительно улыбаются отцы, глядя на свое дорогое чадо, вцепившееся в отцовскую штанину с просьбой поднять на ручки. Мише недавно исполнилось 18, Эрвину же довольно давно перевалило за 30. Разница между ними была очевидна, и я нисколько не обманывалась по поводу того, что Смит мог бы ответить на чувства девушки. - Я скоро уйду, - негромко сказал Эрвин, - надеюсь, Ваша амнезия сразу же пройдет. Петра, - я уже почти привыкла откликаться на это имя, - завтра вечером Вы отправляетесь в 104 кадетский корпус и поступаете в распоряжение главного инструктора, Киса Шадиса. Окажите ему должное содействие. Подробности узнаете на месте. - Да, сэр, - в моем голосе не было ни капли энтузиазма, и Смит, заметив это, медленно закрыл и открыл глаза, как бы говоря: "Я знаю, что не хочется... но надо». Он не был бы командиром, если бы всегда делал то, что хочет, и не делал бы то, что необходимо. Когда Эрвин ушел, Миша шумно выдохнула и похлопала себя по щекам. Ее глаза горели огнем непонятного мне происхождения, впрочем, я подозревала, что Кутаски перевозбудилась. - Ну, ты замахнулась, ребенок, - поддразнила ее я. Миша пожала плечами и мечтательно улыбнулась. - Дети взрослеют очень рано в этом жестоком мире, - только и сказала она. – Ты же знаешь. О, да... уж я-то знала.

***

      На следующий день мне бросилось в глаза, что капралу нездоровилось. Ривай, ходивший последние пару дней мрачнее тучи, на сегодняшних тренировках был слегка рассеян и гонял меня без прежнего рвения. Я была бы плохим врачом, если бы не замечала очевидных вещей. Хотя... тут и замечать нечего было: ушей доставало, чтобы по дыханию определить – капрала лихорадило. Я пошла к Ханджи. Та, выслушав мои подозрения, живенько направилась в сторону капрала. Мужчина сидел на ступенях возле входа в казармы и пил чай. Аура, витавшая вокруг него, была настолько темной, что легионеры, проходившие мимо, сами того не осознавая, вжимали головы в плечи и замедляли шаг, стараясь шумом не привлечь внимание командира. Я вышла вслед за майором и встала поодаль: проветриваюсь, дышу свежим воздухом, никому не мешаю. Сама же прислушивалась к разговору. - Ривай, пойдем со мной, - жизнерадостно завопила Зоэ, хватая капрала за шкирку. Тот поперхнулся и мрачно посмотрел на ученую, хотя в другой раз при таких обстоятельствах уже давно бы ее обматерил. – Я тут работала над оружием против титанов, но получилась пилюля от облысения. - Отвянь, аномалия, - процедил Ривай, явно собираясь что-то добавить... но внезапно, сам того не ожидая, звонко чихнул, вылив на себя остатки чая. – Твою ж мать, - прошипел мужчина, вскакивая и стряхивая с себя Зоэ. – Ну, сидел же спокойно, никого не трогал. Какого хрена ты приперлась, четырехглазая? - Вот те наааа, - пропела Ханджи, качая головой. – Наш отъявленный чистоплюй обливается соплями и разводит антисанитарию. Простыл, да? – добавила она уже спокойно. Ривай мрачно выругался и, всучив ученой пустую чашку, вполз внутрь помещения. Я всегда считала людей, которые умудрялись заболеть летом, самыми удачливыми и талантливыми. Это было просто вне моего понимания... Хотя, возможно, у капрала так стресс наружу вылазил. У кого-то было расстройство желудка, кого-то то и дело тошнило... а Ривай простудился. - Температура примерно 38 и 2, - сказала Ханджи, подойдя ко мне. – Не сильно большая, но, безусловно, противная. Нос слегка заложен. Хрипов вроде не слышала. Ты уж подлечи этого упыря... а то он гордый. Сам к врачу никогда не пойдет, - вздохнула Зоэ. Я слушала ее и думала, как так вышло, что эти два абсолютно разных человека сдружились до такой степени? Ханджи всегда обрушивалась на Аккермана всем своим безмерным потенциалом и одержимостью ученого. Она тиранила его, изводила, забалтывала до состояния нестояния. А он терпел ее выходки и, матерясь, все же помогал в ее безумных экспериментах. Однажды я спрошу у Зоэ, почему Ривай считает ее своим другом. Женщина удивится, но потом, легко улыбнувшись, скажет: - Не знаю... наверное, потому, что мы можем говорить друг другу что угодно. И ни один из нас не уйдет.       Днем я смешала листы тысячелистника и облепихи, залила кипятком и закутала потеплее. К ужину настоялось годное снадобье. В идеале, Риваю пить бы его раза 4 в день, но меня ведь завтра не будет. Я составила подробную инструкцию для Зоэ: пускай долечивает командира, пока я отсутствую. И пошла в столовую, прихватив с собой процеженный настой и сделав большую чашку липового чая с медом. Кормить Ривая таблетками и порошками отчаянно не хотелось... таблетки вообще – гадость жуткая. От чашки поднимался вверх сладко пахнущий дымок, и добрый запах витал по всему коридору, пока я тащила посуду из лазарета. - Отнеси Риваю, пожалуйста, - попросила я Эрда. - А сама что, - Джин явно озадачился, - боишься его что ли? Он был прав. Здесь я никого не боялась. Я уже рассекала по лесу на тросах, метала ножи и лезвия, и все попадали, куда метила. Я не пряталась на тренировках, и против капрала выходила смело, и, даже проиграв, уходила с высокоподнятой головой... чтобы кровь из носа не заляпала рубашку. Но все еще чувствовала себя неуютно, вспоминая, как Ривай заставлял жить и смотреть в небо. - Выпейте, капрал, - я подошла к нему перед ужином, поставив обе чашки на стол. Мужчина скривился и недоверчиво посмотрел на меня. - Это что еще за трава? Я не буду это пить. Тааак... Я стиснула зубы, мысленно отстегав себя по рукам, которые уже тянулись к чашкам, чтобы вылить мои старания на упрямую командирскую голову. - Вы пьете чай – это тоже трава, - холодно сказала я, разворачиваясь, чтобы уйти. – Я здесь врач, поэтому сделайте над собой усилие и молча выпейте. Капрал ничего не сказал, лишь посмотрел на пар, завивавшийся над чашками. Я ушла, чувствуя себя так, словно меня в очередной раз отколошматили на тренировочной арене; ушла, так и не посмотрев, выпил ли он лекарство. Капрал явно относился к тому типу людей, которые с большим трудом принимали чужую заботу. Наверное, у него на это были причины.       Чуть позже Эрд, заставший меня на крыльце, сообщил по секрету: «Да выпил, выпил он твою отраву... заставил меня чашки в лазарет возвращать». Я почувствовала облегчение. Похоже, что весь мир вокруг меня, оправляясь от потери в лице Петры Рал, тоже старательно восстанавливал равновесие. Пошатнувшийся мир – это страшно, хотя чаще всего не смертельно. А вот мир рухнувший – это уже не шутки. Мой мир рухнул дважды... и повторения больше не хотелось.