Окажи мне услугу

      Имя для лошади пришло моментально, стоило мне устроиться в седле. Чуткое животное прислушивалось к самым незначительным моим движениям, на подсознательном уровне полностью подстраиваясь под меня и мое состояние. Тонконогая и стремительная, пегая длинногривая Ведика домчала меня до расположения 104 кадетского корпуса всего за несколько часов. Я выехала вечером, как и было приказано, захватив с собой нехитрый набор медицинских принадлежностей, сумку с травами, несколько личных вещей и какое-то письмо. Смит лично передал мне его, когда я уже собиралась отправляться. - Отдайте Шадису по прибытию. Думаю, больше двух недель Вы там не задержитесь. Помните, что вне этого места, - Эрвин указал взглядом на штаб, - Вы – Петра Рал. Вопросы есть?       Вопросов я не имела, равно как и малейшего понятия, куда и для чего меня высылают. Но спрашивать не стала: внезапно воспрянувший дух авантюризма ехидно замаячил на горизонте еще тогда, когда мне показали карту с указанием дороги... и я резко вспомнила о своем пространственном кретинизме. Я всегда терялась среди громоздких бетонных построек, в переплетении улиц, в тягучих безликих толпах. Единственным местом, где дорога была чуть ли не выложена желтым кирпичом, был лес. Любой лес, будь это дождевые леса Амазонии, хвойные Камчатки, бамбуковый Сагано, Хойа-Бачиу или Аокигахара... я умела слушать и слышать любой лес, становилась его частью, и он принимал меня с распростертыми объятиями как старого доброго друга. В лесу я всегда знала, куда иду и что найду в итоге.       Тем не менее, вопреки всем опасениям, дорога, отмеченная на карте, оказалась предельно простой и понятной. Мне повезло добраться до полуночи: летние ночи были светлыми до поры до времени, а и мне не пришлось плутать или останавливаться на ночь посреди равнины. Мне не было страшно: ночь всегда лучшая из любовниц, прекраснейшая из гейш, самая умелая из гетер. Она зализывает дневные раны длинным звездным языком и топит луну, как ведьму, в своих шелковых туманных рукавах. И нет ничего лучше, чем сидеть где-нибудь в лесу, щурясь в уютно потрескивающий костер, и старым грубым гребнем водить по спутанным волосам, напевая вполголоса какой-нибудь незамысловатый мотив о змеиной невесте. Я любила спать на свежем воздухе. С небосвода не упадет на тебя здоровый кусок штукатурки, и острая арматура не воткнется в кровать в сантиметре от твоего лица. Да... Но сейчас мне нельзя было задерживаться.       Люди в этом мире были рабами. Не только рабами стен, скованные страхом (а страх, как известно, - лучшие в мире кандалы). Но и узниками системы, безжалостной ко всем бесхребетным и слишком мягким по характеру людям. Оказывается, были здесь и такие. Мой мир был насквозь лживым. Все в нем – от доброты и милосердия до истинной потери – было пропитано корыстностью и умышленностью. Ну чем не безобразие: люди, рыдавшие в кинотеатре над судьбой Квазимодо, шарахались от инвалидов и больных лепрой, вовсю издевались, принижая, над теми, кто слишком сильно отличается от них.       В этом плане здешний мир был честнее. Если моя реальность была сказкой с элементами жестокости, то тут была концентрированная жестокость с элементами сказки. Хотелось бы мне сказать что-нибудь вроде: «Ну, это же средневековье... ну о каком мире, гармонии и взаимоуважении можно говорить». Но я не могла, потому что все здесь было объяснимо. Тут Смерть просачивалась через толстые 50метровые стены, оставляя за воротами в качестве Цербера Ужас, Отчаяние и Неизвестность, и разгуливала по людным улочкам как у себя дома, иногда разбрасывая чумные колготки и холерные шарфы, и издевалась над народом, моря голодом. Хотя, тут скорее правительственная промашка. Здесь людей отправляли на съедение титанам, чтобы спасти стены от переселения, одним махом решая проблемы с нехваткой еды и территорий для ее выращивания. Здесь было небезопасно жить наособицу и не иметь соседей: ночью к тебе могли ворваться в дом, обокрасть и продать в рабство. Дети взрослели рано... и не потому, что запросто можно было найти порнушку в интернете, стрельнуть у незадачливого родителя сигарету, напиться в драбадан на школьной дискотеке и переспать с учителем за хорошие оценки. А потому, что маленькие и слабые тут не выживали. И дети, которым бы читать книжки с картинками, стаскивать втихомолку пирожки из буфета, спать сладко, видя во сне крылатых коней и огромные корабли с алыми парусами, смеяться заливисто и громко... становились ворами и убийцами, запирая глубоко в себе эту свою детскую непосредственность и чистый, невинный взгляд. И смотрели на эту жестокую реальность взрослыми и серьезными глазами, пряча в карманы маленькие грязные ладошки с запекшейся под ногтями кровью. - Петра Рал, член разведывательного корпуса, прибыла по приказу командора Смита для несения службы, - негромко и четко пробубнила я, отдав честь. Парень, встретивший меня у ворот, вылупился на меня в изумлении. Я почти слышала, как крутятся шестеренки у него в голове, обрабатывая информацию. Юноша молчал некоторое время, с восхищением глядя на нашивки на моих плечах, потом спохватился и, отдав честь, озадаченно произнес: - Я, почему-то, был уверен, что приедет доктор Саммэрс.       Доктора тут действительно ждали. Молодой человек, встретивший меня у ворот, был медбратом 104 кадетского корпуса. Услышав его имя, я подумала, что, наверное, родители его очень любят и действительно ждали его рождения. Так и прозвали... Жданом. Парню было около 20, он выглядел серьезным и собранным. Не зная еще, сколько головной боли принесет мне знакомство с ним, я подумала, что, пожалуй, юноша не совсем дуб дубом в медицине. Но то, что я потом услышала, заставило меня поднапрячься.       Шадис был довольно специфической личностью. Я проговорила дежурную фразу, докладывая о своем прибытии, молча протянула письмо и принялась бесцеремонно разглядывать главного инструктора, пока тот его вскрывал. Из Киса вышел бы отменный вампир. Вытянутое лицо, шероховатая желтая кожа, плотно обтягивающая гладкий череп, грозные зеленовато-серые глаза с огромными темными тенями, залегшими под ними... и козлиная бородка. Таким только детей пугать. Выглядел мужчина паршиво. Я задумалась, пытаясь предположить, сколькое испытал в жизни этот человек. Мой взгляд скользил по глубоким морщинам, въевшимся в его лицо, по тонким, не раз перебитым и не совсем верно сросшимся, и оттого кривоватым пальцам. Я прищурилась, увидев рваный старый шрам, начинавшийся у основания шеи и уходящий вниз, за ворот рубашки. Этот человек был воином, настоящим военным. Он воспитывал юных кадетов... и вел себя соответственно. Шадис рассвирепел отчего-то, прочитав письмо, и уставился на меня, стиснув зубы. - Ты, сопля...! – начал было он, но я пресекла его попытки вызвериться на корню. Я очень устала, 5 часов трясясь на лошади, замерзла и хотела есть. И меня откровенно раздражало подобное непозволительное отношение к человеку, который, забыв обо всем на свете, по первому приказу помчался туда, не знаю куда, чтобы сделать то, не знаю что. - Сопля, сэр, - отрезала я, добавляя как можно больше металла в голос, - это слизь, выделяющаяся из носа по большей части при простуде, аллергии или охлаждении. А я – живое и в высшей степени разумное существо. Меня, я повторюсь, зовут Петра Рал, и я доктор, прибывший сюда по приказу Эрвина Смита. Потрудитесь обращаться ко мне по уставу, сэр.       Главный инструктор застыл каменным изваянием, переваривая мою краткую, но, без сомнений, пылкую речь. За мной не водилось. Я предпочитала вариться в себе, на гадости не отвечать или отвечать мысленно. Но это был не тот случай. Передо мной стоял военный, а все военные – сторожевые псы... таким покажи слабину, обнажи неуверенность – и они тебя сожрут. Я ожидала чего угодно: что он меня сейчас обматерит, или схватит за шкирку, или отправит в наряд, или вовсе молча придушит. Но Шадис лишь хмыкнул и, озадаченно потерев пальцами переносицу, негромко засмеялся. - Ай да Смит, - пробурчал Кис, отсмеиваясь, - это ж надо, какой кадр обнаружился. Уважил старика, чего и говорить. Понятно теперь, почему такой хлипкой козявке вроде тебя дали рекомендации и капрал, и командор. Тут уж пришла моя очередь застыть истуканом. То, что меня рекомендовал Эрвин – меня совсем не удивило. Это было понятно и пню, учитывая, что я приехала сюда, выполняя его приказ. Но... Ривай? Аккерман, выбивающий из меня на арене пыль, постоянно тыкающий меня носом в мои слабые стороны, неудачи и провалы, неспособный спокойно выносить мое присутствие, ни разу не похваливший... написал обо мне пару добрых слов? «Конечно, написал, если ему Смит приказал» - мой доктор закатила глаза, и я сразу же избавилась от иллюзий. Это было логично.       Шадис переживал. За последнюю неделю странная эпидемия свалила 5 кадетов из его корпуса. Услышав слово «эпидемия», я заметно помрачнела. Какие мысли приходят в голову сразу же, когда ты соотносишь «эпидемию» и «средневековье»? Правильно... туберкулез, малярия, оспа, чесотка, холера. И, пожалуй, бубонная чума. Что может быть чудеснее? Я мысленно поблагодарила свой уровень ассоциаций, какими-то окольными путями приведший меня к вопросу: «А если бы ты выбирала между смертью от чумы и смертью от титанов... что бы ты предпочла?». Как ни странно, ответа на этот вопрос у меня не нашлось. И в том, и в другом случае перспектива была не радужная. Мне выделили комнату, рабочую одежду, проводили в столовую. Я внимательно осматривала окружающую меня обстановку, пытаясь предположить, чем же в таких условиях мог заболеть человек, и попутно ковырялась в тарелке с овсянкой. Ждан, севший напротив, смотрел на меня с нескрываемым интересом. - Ты ведь такая молодая, Петра, - сказал он внезапно, улыбнувшись. – И, если я верно понял, ты ученица доктора Саммэрса? Я кивнула, еле удержавшись от того, чтобы хмыкнуть. У доктора Саммэрса можно было научиться только распиздяйству. Тем не менее, Ждан мечтательно закатил глаза и тихо вздохнул. - Он великий человек, - сказал парень, и я чуть не подавилась резко застрявшей в горле кашей. – Такая идеальная репутация, такой уровень знаний... как бы мне хотелось быть его учеником. Думаю, я понимаю, почему сюда прислали именно тебя, - доверительно сообщил медбрат. Я холодно уставилась на него: - И? - Он словно демонстрирует, какими великолепными знаниями и умениями владеет его учени... - Я еще ничего не сделала, - мне надоедало слушать этот бред, я прекрасно понимала, к чему все шло. Парень явно не соображал, о чем говорил. Будь он учеником Хайна, тот уничтожил бы его и не поморщился. – Рассказывай, давай, что там за симптомы у кадетов, и я спать пошла, - я угрюмо отставила тарелку в сторону и, сложив руки на груди, выжидающе посмотрела на растерявшегося парня. - ... в общем, я подозреваю дизентерию, - через полчаса невнятного бормотания Ждан, наконец-то, определился с наиболее вероятным с его точки зрения диагнозом. Меня по этому поводу терзали смутные сомнения, но я еще в глаза не видела больных, поэтому судить не бралась.       Ждан был идиотом, о чем я, не стесняясь, сообщила ему на следующее утро. Когда я попросила отвести меня к больным, медбрат добродушно попросил меня подождать, мол, они в столовой сейчас... пытаются есть. Со всеми. В одном помещении. С, предположительно, дизентерией. Право слово, такой тупости от человека, который хотел стать настоящим врачом, я просто не ожидала, поэтому первичной моей реакцией была растерянность и недоверие. - Живо выволок их оттуда, кретин, вручил каждому маски и отправил в лазарет, - прошипела я, пиная в сторону столовой здорового парня, который был выше меня на две головы. Меня просто трясло от злости. Проходившие мимо меня кадеты округляли глаза, рассматривая крылья свободы на моей спине, и перешептывались, не понимая, что тут забыл член развед-отряда. Ждан рванул выполнять мой приказ, и через 10 минут в больничной палате я наблюдала четырех парней и одну девушку. Около часа я всячески измывалась над ребятами, выпытывая у них подробности физического состояния, осматривая их и прослушивая. Сильно плохо они не выглядели. Так, бледноваты, слабоваты, мучились дурнотой и повышенной сонливостью. Кадеты сильно ослабли и порядочно скинули в весе. Лихорадки и кровавого кашля ни у одного из них не было. Я с облегчением отмела дизентерию и другие не сильно приятные эпидемии. В принципе, картина маслом. - Ну, - мрачно поинтересовалась я, когда кадеты замерли в ожидании приговора. – Чего вы нажрались?       С их лиц в этот момент можно было писать карикатуру «Пойман с поличным». Конечно, они пытались юлить и врать, потом делали умоляющие глаза, недвусмысленно намекая, что главный инструктор с них кожу живьем снимет. Но я как бы ненароком пообещала каждому сделать клизму с серной кислотой, что, безусловно, не менее приятно, чем содранная шкура. Угроза подействовала. Доктора в этот момент боялись куда больше, чем Шадиса. Ждан, все это время ходивший за мной попятам, выглядел так, словно на него снизошло самое большое в мире озарение. Я с ним не разговаривала. - Доктор Рал, - несмело позвал один из юношей, когда я, встав, уже снимала с себя халат. – А мы... будем жить? - Да, но мало и плохо, - ярость после утреннего происшествия уже улеглась, оставив после себя огненную полосу раздражения. Режим доктора был включен, и каждое мое слово было пропитано ядом. В такие моменты я особенно ненавидела людей и их тупость и недальновидность... Все пятеро побелели: видимо, им после моих слов поплохело еще больше. Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, прочитав про себя мантру успокоения. Они не виноваты... мир сделал их такими. И я не виновата. Мой мир слишком отличался от их мира. – Легионеры долго не живут. Богато тоже, - сказала я, успокоившись. – Если однажды сможете меня разубедить – буду только рада.

***

- Голод, сэр, - вечером я докладывалась Шадису о проделанной работе, - и, как следствие, глисты. Вот, что подкосило Ваших кадетов. Главный инструктор молча хлопал глазами. Я вздохнула и начала разъяснительно-воспитательное мероприятие. - Я понимаю, что дисциплина очень важна в армии, сэр, - осторожно начала я, наблюдая за реакцией Киса. Тут мне не стоило перегибать палку. – Тем не менее, насколько мне известно, Вы за малейшую провинность лишаете кадета приема пищи и даете ему дополнительные физические нагрузки. Организму не хватает энергии, если он, напрягая тело, не получает при этом достаточно еды. Ваши особо голодные подчиненные покидали казармы после отбоя и шли охотиться в лес. В лесу над костром быстро поджаривали свежатину, исходя из принципа «если горячее – значит, уже не сырое»... - И съедали, не заморачиваясь над термообработкой, - Шадис, закончивший предложение за меня, пребывал в неком подобии смятения. – Лечение назначила? - Так точно, - я заставила незадачливую пятерку выпить противный настой из полыни, пижмы, хвоща, гвоздики и шиповника. Это было лучше, чем, если бы я травила их висмутом. – Думаю, пару дней их лучше не трогать... потому что то, что сейчас происходит у них внутри – неописуемо. И не кормить. Дня три они голодают и сидят на лекарствах. Потом я уже сориентируюсь. - Будут в порядке?       Я смотрела на человека, стоявшего передо мной, и чувствовала, как скребется откуда-то изнутри, прорывая тонкую пленку из моей усталой несостоятельности, зародыш доверчивого уважения к этому грозному на вид мужчине. Майк как-то рассказывал о том, как преподавал некоторое время в кадетских корпусах. И из его рассказов я знала, насколько сложно морально и физически приходится здесь новобранцам. Их ломали по всем параметрам, изматывали изнурительными тренировками и учили подчиняться. Умом я понимала, что дисциплина и выдержка – это то, что позволяет легионерам действовать слажено и следовать плану командования. Это было важно, учитывая, что в новобранцы часто шли люди отчаявшиеся, потерявшие все в этой долгой войне между людьми и титанами. Самодовольные и жестокие, свято верившие в то, что их наличие в регулярной армии мгновенно пошатнет чашу весов в сторону человечества. Опасные, бежавшие от военной полиции, или отчаянные, не желающие бессмысленно прожигать и без того унылое существование, горбатясь целыми днями на полях, возделывая землю и сажая урожай. Отсев был жесточайшим, и бесталанные и слабые кадеты долго в корпусе не задерживались: их отправляли поднимать целину, и основной их миссией становилось спасение человечества от голода. И вот сейчас, разговаривая с самым страшным и жестким инструктором, который не понаслышке знал, что значит быть за стеной, мне посчастливилось увидеть его живое и заботливое сердце, не ороговевшее от бесконечных сражений и прожитых переживаний. Он искренне радел за своих неоперившихся птенцов, которым оставалось полтора месяца до первого полета, и эта почти отеческая забота... тронула меня? - Так точно, сэр, не извольте волноваться, - кивнула я. – Только... думаю, им стоило бы дать чуточку больше свободы. - Что ты имеешь ввиду? – нахмурился Кис. Я поджала губы, тщательно обдумывая свой ответ. Пожалуй, в этом мире я была самым свободным человеком. Память, сохранившая все моменты моей прошлой жизни, позволяла мне в любой миг обратиться к бездонному источнику воспоминаний, и я вновь и вновь путешествовала по разным странам, оказываясь в местах, о которых в этом мире говорить было запрещено. Здесь было запрещено все, что касалось внешнего мира... кроме экспедиций разведки разве что. - В этой системе, где все заранее предопределено, нет и не может быть свободы. Истинная неволя не в том, что вокруг тебя стены, а за ними бегают кровожадные титаны. Неволя рождается внутри и переносится на внешние атрибуты существования, - сказала я, посмотрев Шадису в глаза. Где-то в глубине души я понимала, что пошла по лезвию ножа, подняв эту болезненную для всех разведчиков тему. Но почему-то была уверена, что бывший Главнокомандующий разведкорпуса должен меня понять. – Для людей, привыкших жить в клетке, свобода становится опасной идеей. Кадеты, окончив обучение, изберут один из трех возможных путей... но на что бы ни пал их выбор, им придется сражаться, терять и погибать. Скажите, сэр... разве можно сражаться, когда не знаешь, во имя чего ты идешь на смерть? Что знают о свободе они, родившиеся и выросшие в этой долгой осаде, не знающие, что там, за горизонтом? Кис долго молчал, глядя на меня с каким-то нечитаемым выражением лица. Когда он заговорил, его голос был спокойным и даже в некоторой степени мягким. - Как ты думаешь... что будет, если взять среднестатистического легионера и выставить его за пределы стен? Оставить, допустим, где-нибудь возле Гигантского леса? - Он... - я вспомнила себя, очнувшуюся в незнакомом месте. Это ощущение жуткого одиночества, обгладывающего тебя до костей, и естественный страх волка, потерявшего свою стаю. И первая мысль, посетившая меня тогда, была о том, чтобы найти людей. Чтобы найти убежище. – Будет стремиться вернуться в пределы стен? - А почему? – казалось, Шадису нравился наш разговор. Черты его лица смягчились, а глаза стали мудрыми и лукавыми... слишком мудрыми для вечно орущего солдафона. - Потому что человек боится неизвестности. Потому что работает стадный инстинкт... и ему будет страшно идти в неизвестность в одиночестве. - Таким образом, мир в пределах стен становится самым безопасным местом для него, верно? Это его дом, где он может расслабиться, быть собой... и не ощущать страха. То есть, фактически, чувствовать себя свободным. Свобода не там, где нет стен. Она там, где их не чувствуешь. Не все из тех, кто избрал военную службу, рвутся постигать внешний мир, - Кис уставился куда-то за окно, задумчиво пошевелив губами. – Это благородный порыв разведчиков… самых опасных людей из существующих внутри стен. Это люди, которым свободы не хватит никогда. И они готовы пожертвовать за нее самым ценным, что у них есть – жизнью. Я горько хмыкнула, осознавая весь абсурд ситуации. - По всему выходит, что единственная возможная свобода в этом мире – это безразличие? - Умная девочка, - усмехнулся Шадис. – Ты ведь не любишь никого, и эта огромная крепость для тебя ничего не значит. Начиталась запретных книг о внешнем мире и грезишь теперь о дальних странах, которых, может, и не существует вовсе. Людей, окружающих тебя, можно понять только влезая в их шкуру. Вот когда обретешь что-нибудь бесценное... что-нибудь, без чего больше не сможешь представить себя, тогда поймешь. А пока мы не будем читать кадетам лекции о внешнем мире, чтобы они проникались твоим взглядом на свободу. Научим их выживать... а они пусть уж сами решают, за что им сражаться и в чем их свобода. И не свети так больше своими взглядами на жизнь. Книги о мире за пределами стен запрещены, и многие, услышав твои размышления, сочли бы их агитацией и пропагандой революции. - Да, сэр, - ответила я, а сама подумала, что свобода слова уж точно лишней не будет. А слова Киса о любви меня задели, да... Я ее не знала, не понимала, в упор не видела. И, честно признаться, иногда даже сомневалась в ее существовании.

***

      Самое опасное заблуждение - когда тебе кажется, что лимит потрясений исчерпан. Мне стало чуточку спокойнее после беседы с главным инструктором. И, пожалуй, немного грустнее. Я сидела потом около часа, переваривая наш разговор, анализируя свое эмоциональное состояние, и обреченно понимала, что жизнь неумолимо налаживалась. И я ничего с этим поделать не могла. Более того, контролировать свои чувства и эмоции становилось все труднее. Привычка не показывать своих чувств въелась в меня настолько, что стала инстинктом... а сейчас этот мир менял меня до такой степени, что оставалось потом сидеть, опешившей, и судорожно думать: а откуда оно взялось?       В принципе, все было объяснимо. У меня было новое тело... тело, не знавшее физического насилия, не ощутившего на себе жадности лап похотливого животного, по недосмотру Богов именовавшегося человеком... мужчиной. Вокруг меня был иной мир, который заставлял подчиняться своим правилам, хочешь ты того или нет. Новое окружение, едва-едва похожее на то, что было у меня перед смертью. Мне, птице, ножом прорезали в шее жабры и опустили в аквариум: дыши. И я, уповавшая на то, что истеку кровью и умру, захлебнувшись... задышала. И мои крылья, потерявшие перья, обрастали искристой чешуей. И всего за полтора месяца грязь и кровь, мой своеобразный маскировочный окрас, подсмылся с израненных лохмотьев задеревеневшей души, и та, глотнув солнечного света, робко выпускала к небу первые зеленые побеги. И мне было страшно, потому что все, что тебя не убивает – оставляет шрам. А душа, полностью состоящая из шрамов, просвечивала насквозь. И вообще, жить страшно, особенно в череде происходящих событий. Я хотела домой... но дома не было. - Ну, я же говорил, говорил, - восхищенно бормотал Ждан, продолжая ходить за мной попятам. – Тут невооруженным взглядом видна легкая рука доктора Хайна. Ах, какого умного, решительного и наблюдательного последователя он воспитал, - у парня ехала крыша. Я уже около 20 минут слушала этот бред, пытаясь не вспылить и не убить его ненароком. С трудом, но получалось. У меня было такое чувство, что в меня всандалили 10 ампул озверина: каждый раз, когда это жалкое подобие санитара открывало рот, мне хотелось сделать в нем разрез, напичкать камнями, зашить и пустить ко дну. Мне было горько и удушливо от осознания того, что из-за таких идиотов гибнут отважные и решительные люди. – Я обязательно напишу отцу о том, какой доктор Саммэрс талантливый и мудрый учитель, раз у него такие умные ученики. И, если отец позволит, я тоже однажды стану его учеником. Я же способный. И отец будет мной гордиться... он у меня тоже врач, - похвастался медбрат. Я, перетиравшая в это время травы, мрачно буркнула: - Если твой отец такой же врач, как Саммэрс, то лучше тебе сменить профессию. - Мой отец – главный придворный врач, - Ждан насупился, а я замерла на секунду с пестиком в руке. – Он обслуживает вельмож и присматривает за здоровьем Его Величества, - я хмыкнула. Пожалуй, отец Ждана был отличным врачом, раз работает при дворе короля. Но, по всей видимости, на развитии сына природа слегка отдохнула, если сейчас это болтливое беспомощное существо прозябает медбратом в кадетской казарме. Понял, что из сына путного не выйдет, и сплавил позор куда подальше? Ай да папаша... - Послушай, - устало сказала я, разогнувшись, и вздохнула, уставившись на Ждана. Тот сидел на больничной койке и с интересом вертел в руках внушительных размеров банку, в которую я последние несколько часов складывала перетертые в порошок травы. Подумав немного, я смирилась с тем, что этот мальчик – такой же человек, как и я. Желающий чего-то, ищущий свой путь, жаждущий признания. И то, что он сейчас пытается идти по пути, который ему совсем не дается – это лишь показатель того, как сильно он хочет добиться признания своего отца. Возможно, стоит поговорить с ним спокойно. Сказать, что на одной профессии свет клином не сошелся, что есть у него другие качества, которые стоило бы развивать... – Мне кажется, что врач... это немножко не для... - пузатая, доверху полная банка, с визжащим всхлипом выскользнула из пальцев парня и глухо хлопнулась на пол, разнося мои труды по всей больничной палате. - Ой, прости, случайно вышло, - протянул Ждан и, подняв на меня глаза, широко с издевкой усмехнулся. Взгляд у парня был недобрый. Он не чувствовал себя виноватым. Более того, он сделал это специально.       Я сорвалась. За волосы стащила наглую дылду с койки, одним из риваевских способов уложив его на пол, уселась сверху и извлекла из голенища сапога старый атам, с которым вот уже месяц ходила на охоту за травами. Приложила холодный метал к беззащитному горлу. Ждан подо мной трепыхнулся и замер, округлив глаза. - Я смотрю, у кого-то инстинкт самосохранения резко работать перестал, - процедила я, наклоняясь поближе к его лицу. – Я тебя сейчас на такие тонкие ленточки порежу, что ни один придворный врач не соберет. - Ты не посмеешь, - фыркнул Ждан, и тут же закашлялся, когда я опустила его мордой в горько пахнущую мешанину на полу. – Т-ты врач, а врачи должны спасать жизни. - Излечи страждущего, если можно, но убей излеченного, если нужно, - рявкнула я. – Жалкий червяк, ничего не знающий, ничего не умеющий, не ценящий чужой труд. Я без анестезии вырежу из тебя этот гонор и бахвальство, и ты, ошибка природы, никогда не подойдешь к раненным и больным. Из-за уродов вроде тебя погибают люди, которых еще можно было бы спасти. Из-за таких как ты этот мир катится в ад, потому что люди разучились быть людьми...       Я орала на него до хрипоты, раз за разом втемяшивая парня мордой в пол, не позволяя ему огрызаться, и чувствовала... удовлетворение? Или что-то вроде него. Ярость, вылезавшая наружу с бранными словами, была почти материальной. - Ползи отсюда, чудовище. И лучше тебе не попадаться мне на глаза, - я еще раз пнула тело, развалившееся передо мной, и отступила, давая Ждану подняться. – Еще раз увижу тебя за попытками поиздеваться над больными людьми – самолично разделаю, - мрачно пообещала я, поуспокоившись. - Сука, - сипло выдавил неудавшийся медбрат разбитыми губами и, с трудом встав, на шатающихся ногах направился к двери, зажимая рукой сломанный кровоточащий нос. – Больная... я напишу отцу, и...       Я ничего не ответила. От медицины меня не отстранят... да и руки едва ли разведчику отрежут. Меня не волновали ни отец Ждана, ни разнесенный кабинет, ни усталость, резко навалившаяся после того, как за парнем закрылась дверь. Я сорвалась... и чувствовала себя от этого очень гадко эмоционально. Почему-то подумалось, что капрал бы меня понял.