Окажи мне услугу

      А комната бездонная... и кровь свежей краской вязко стекает по стенкам с потолка. Я сижу где-то там, в темном углу, сжимая в руке калебасу, нервно покусываю кончик бомбильи. Дивный мате с ежевикой на какое-то время приглушает железно-песочный на язык запах крови. Некто сидит в глубоком мягком кресле и смотрит задумчиво, положив ногу на ногу. Я не знаю его... или не помню. - Сколько тебе лет уже? - 24 боевых шрама, - отвечаю, не задумываясь.       Если выдохнуть сейчас, то в полной Тьме этой комнаты мы будем наблюдать облака. Морозно-свежие облака из невысказанного, но подумавшегося. Скоро мой чердак прогнется под тяжестью накопившегося там хлама. Но почему у меня в голове пусто, когда Он ощущается каждой клеткой еще не совсем мертвого, но уже и не столь живого тела? И Его глаза так прекрасны. И каждый раз разные: инородный сапфир, серая зелень с желтой подводкой... и их фанатично-бредовый узор, меняющийся вместе с Его настроением. Спрашиваю: - Вы позволили бы кому-нибудь присвоить Вас? Усмехается. Никогда не видела, чтобы Он улыбался по-настоящему, открыто. Наверное, не умеет. - Лучше смерть.       Да... она всегда лучше. И я, зная цену настоящей свободы, никогда не буду пытаться присвоить Его. Достаточно, что Он позволяет сесть рядом с креслом, где восседает задумчиво, потягивая горячий крепкий чай... И я стану молчать и слушать Его, видеть и чувствовать, не глядя и не прикасаясь. Зажечь бы палочку ароматическую… с корицей или абрикосом. И свечи расставить по углам. Свечи - дети противоречия. Маленький огонек, пылающий ясно, жалкая попытка пробиться сквозь темноту. Не верю свету. Не верю ни разу. Да, теплый, моментами ласковый... но такой строптивый, такой непостоянный. А Тьма милосердна. Прибежишь, спрячешься, уткнешься - тишина, воля, спокойствие. Смешное отражение в зеркале: огонек прыгает, как подпалившая хвост огневушка, искажает все, что видит: черты лица становятся острее и вытягиваются, тени под веждами становятся резче - вот я, смотри на меня, иссохшийся труп с безумными глазами. Смешное отражение... не мое вовсе. Свеча горит, а я пылаю. Я Рарог, горящий жарко, я чистой воды пламя, я есть ярость - вводите меня внутривенно, когда изволите накормить демонов. А демонам подавай выпивку, разврат и разнос на полную катушку.       Мы с Ним так похожи. Мы доверху полны… этой радужной Пустотой. Я хочу просто сидеть с Ним рядом, пить чай и думать. Хочу трогать Его красивые руки в шрамах, прикасаться к ним губами и улыбаться, чувствуя, как колется сильно, а потом долго любоваться раздавленным малиновым цветом, оставшимся после моих поцелуев. Это не любовь, это иначе. Он не любит это слово. Конечно... оно нынче слишком в обиходе. - Да и не умею я любить.       А мне рядом с Ним хочется молчать и улыбаться, разрывая связи скорби и тоски по уходящему. И Он жив во мне, пока я каждый раз сжигаю Его на краде, а пепел Его по ветру развеиваю. Но еще не время… у нас есть еще пара часов, пока Он не соберется уйти. Я все еще сижу там, в углу, с чаем и безумным взглядом, а Он протягивает мне руку, приглашая... И огромная, пылающая жаром, титаническая ладонь накрывает меня сверху, вдавливая в пол. И я кричу, чувствуя, как разъедает огонь мою тонкую нежную кожу. И запах ежевичного мате словно до тошноты приторный аромат тления на фоне копоти, крови и серы. Я делаю последний вдох, вбирая в себя раздробленные угли, горячий пепел и въедливую осеннюю пыль, и вся эта ядерная смесь разрывает меня изнутри тысячей черных солнц...       Я подорвалась в своем углу, запутавшись в одеяле, и барахталась некоторое время в попытке высвободиться. Вид разгорающегося за окном рассвета принес мне какое-то подобие облегчения. Дрожащими горячими руками вытерла проступивший на лбу холодный пот и, глубоко и медленно продышавшись, заставила себя встать. Всего лишь сон. Это всего лишь сон... В последнее время я плохо сплю. Меня терзают картины из прошлого и странные явления, которых при жизни я никогда не наблюдала. Такое уже случалось со мной во времена великих эмоциональных потрясений. Я так и не смогла плакать, но болеть изнутри научилась отменно. Прошлое издыхает во мне, поэтому и мучает напоследок, выпуская мне в кровь трупный яд из необычных мыслей и мучительных сновидений. Сновидений, в которых я обычно очень дорого плачу за любое, даже самое незначительное ощущение тепла и счастья.       Эрвин ошибся, предположив, что обратно в штаб я вернусь не позднее чем через две недели. В этом кадетском саду я сижу уже около месяца. Я вылечила глистоносцев и с чистой совестью собралась отчаливать обратно, в разведкорпус, но Шадис настоял на том, чтобы я осталась и провела краткий курс выживания в лесу и разъяснила основополагающие аспекты полевой хирургии. Отказаться я не посмела. И вот уже четвертую неделю утро для меня начинается одинаково.

***

      В лес, хотя и тут он есть, я хожу только ради обучения: время сбора трав подошло к концу, и мой атам будет лежать, завернутый в чистую холстину, и тревожить его я буду только по особой надобности. Лагерь, в котором расположились кадеты, оказался больше, чем я могла себе представить. Жилая зона, состоящая из казарм и столовой, располагалась в низине. С одной стороны ее обхватывали серые и острые пальцы болтливых скал: сейчас вовсю бушевал сентябрь, и ветер, врывающийся в цепкие ледяные ладони, отчаявшимся беспризорником шатался между ними, завывая. И глумливое эхо, обитавшее в скалах, ехидно кривлялось, в разы усиливая звук. Эта какофония обрушивалась на живущих в лагере с утра пораньше, если погода была ветреной, но виделось в этом что-то особенное, естественно-красивое. Потому и привыкли все довольно быстро.       Как и в разведкорпусе, здесь была своеобразная арена, на которой инструктора устраивали построения, разносили молодняк в пух и прах и гоняли до изнеможения. Рядом тянулись ровным строем продовольственные склады и конюшни. По всему периметру располагались смотровые башни, в крышах которых болтались тревожные колокола. Дежурные, заступающие в дозор на ночь, бесшумными тенями прохаживались по периметру, протаптывая тропинки. Тропинки сливались в неровную ухабистую дорогу, богатую на булыжники. Дорога вела вверх, к лесу. Увидев ее впервые, я удивилась, подумав, что в темноте на такой дороге можно ноги сломать и без головы остаться... а упорные глистоносцы регулярно шастали по ней туда-сюда, гонимые голодом.       Впрочем, стоило мне узнать кадетов получше, удивление сошло на нет и растаяло, словно и не было его вовсе. За какие-то пару недель я услышала и запомнила множество впечатляющих подробностей из биографии практически каждого молодого кадета, принадлежавшего 104му набору. Я не привыкла учить толпы народа и первые несколько минут робела перед пристальными и внимательными взглядами нескольких десятков глаз. А еще я была миловидной девушкой довольно хрупкого телосложения, спокойной, задумчивой и слегка растерянной. И кадеты, решившие, что барышня вроде меня по мозговыносу рядом с Шадисом и близко не стояла, были ох как обмануты моей внешностью... и вскоре очень об этом пожалели. В первый день нашего знакомства я присматривалась, запоминала имена и лица, читала характеристики, которые набросал для меня главный инструктор. Молодняк, не увидев Киса на полигоне, в большинстве своем расслабил булочки. Пятеро моих глистоносцев, однако, бледнели и покрывались красными пятнами каждый раз, когда мой взгляд падал на них. Их не понимали... первое время. - Доброе утро, курсанты, - негромко и почти нежно поприветствовала я народ, вставая перед строем. – Мое имя – Петра Рал, я буду вашим командиром ближайшие пару недель.       Кадеты, обалдевшие от моего приветствия, ожили, решив, что небо свалилось на землю и наступила долгожданная халява. Лишь около десятка из строя молча подобрались и отдали мне честь, вслушиваясь в мои слова. Глистоносцы усиленно изображали стены и пучили на меня полные ужаса глаза. Остальные тихонько гудели, переговариваясь. Откуда-то из середины раздалось негромкое и задорное улюлюканье. «Отлично... И эти люди будут защищать остатки человечества от титанов, - простонал мой доктор, хватаясь за голову. – Кис, им до выпуска полтора месяца осталось… что ЭТО?!». Я вздохнула, тихонько хмыкнула... и на следующий день для кадетов начался ад. Кажется, они даже стали молиться на Шадиса. Главный инструктор гонял и дрючил народ по полной программе, но этого было мало. Понаблюдав за стандартными ежедневными занятиями, я пришла к выводу, что выносливость у кадетов дышала на ладан. На себе испытав все прелести использования УПМ, я знала, насколько важно было легионерам иметь хорошую дыхалку, крепкие и сильные конечности, гибкий позвоночник, верную интуицию и стабильное эмоциональное состояние. Этим и занялась.       Я ежедневно заставляла своих подопечных прочесывать лес. Сначала устраивали забеги налегке. Бегать я заставляла не по дорожкам, а в самой глуши, в непроходимой чаще. Кадеты матерились и перепрыгивали через кочки, корни и камни, продираясь через густые колючие заросли. Я бегала вместе с ними. А еще я ввела ежевечерние сеансы иглоукалывания и медитацию. В моем распоряжении не было других средств, которые позволили бы мне максимально ускорить развитие у легионеров нейросети. Да и нужно было как-то закреплять вырабатываемые рефлексы. Сначала я мысленно спрашивала себя, с чего бы мне так заботиться о своих подопечных, о совершенно незнакомых мне людях. Потом успокоилась, решив, что я всего лишь выполняю поручение. И, будучи существом серьезным и ответственным, я не могла сделать что-либо абы как.       Первый сеанс иглоукалывания вкупе с медитацией я провела через несколько дней после пробного забега. К вечеру мои подчиненные напоминали крабов-инвалидов: казалось, они вот-вот откинутся. Я специально распределяла нагрузку так, чтобы на протяжении всего дня неустанно работали абсолютно все группы мышц. Сначала кадеты чувствовали себя более ли менее нормально. Мышцы слегка ныли, правда, практически все – от бицепса до мелких мускулов, приводящих в движение мизинцы ног. Курсанты даже и не подозревали, что на самом деле организм находился на последнем издыхании, потому что скорость расходования энергии заметно превышала скорость поступления в организм питательных веществ. Поэтому забег с утра начался довольно бодро, а когда я скомандовала остановиться, шестеро из бегущей группы мешком рухнули на землю, потеряв сознание. Остальные выглядели не лучше. Они дышали как больные астмой каторжники и с ненавистью смотрели на меня красными слезящимися глазами. - Это жестоко, командир, - у Кирштайна тряслись руки и губы. Долговязый Жан был бледнее смерти и сгибался пополам, пытаясь подавить позывы желудка взбунтоваться. А я же предупреждала, чтобы не набивали сильно живот... - Мне велено научить вас выживать, - пробурчала я, расщепляя найденный во время забега пень. Мне нужно было сделать около трехсот заготовок для игл. – Вот я и учу. - Ага, блять, - раздался голос из середины строя. – Только мы так сдохнем раньше, чем... - Спрингер, - я повысила голос, - упал и отжался 50 раз. В тебе полно энергии, как я посмотрю.       Маленький бритоголовый Конни обреченно выполз из построения и бухнулся на землю, стиснув зубы. Я вздохнула и поморщилась, мысленно задушив в себе внезапно проснувшуюся по отношению к кадетам жалость. Не сейчас... если я пожалею их сейчас, то они не выживут потом. - Месть – не выход, - прошипел юноша, титаническими усилиями заставляя себя оторваться от земли. - Не выход, - лениво согласилась я, - но развлечение прекрасное. Браус, метнись на кухню. С тебя похлебка. Максимально густая. Вкусовые качества особого значения не имеют.       Стремительная девчонка с лицом деревенской простушки и густым хвостом блестящих каштановых волос быстро кивнула и кинулась выполнять поручение. Мои забеги давались ей легче, чем остальным. Саша выросла в семье охотников, поэтому в лесу чувствовала себя довольно неплохо. Именно она водила по ночам в лес четырех здоровых парней, и они охотились, используя Сашин лук и стрелы. - Йегер, ты там жив? – поинтересовалась я, не прекращая заострять тонкие древесные иглы. Умение различать и применять травы, способность выжить в лесу, боевой стиль, акупунктура... Всему этому меня учила Агата... и все, что я сейчас вытворяю с кадетами, она вытворяла со мной же. Через три долгих месяца моего невероятно сложного периода адаптации здесь, воспоминания не причиняли уже такой боли и отчаяния. Сейчас я вспоминала о Глядящих и Агате с грустью и теплой благодарностью... ведь практически все, что я умею, я умею только благодаря им. - Так точно, командир, - голос Эрена прозвучал довольно бодро. – Будут распоряжения? - Костер разожги... только быстро.       Юноша отдал мне честь и, спотыкаясь, рванул за дровами. Вот у кого жизненной силы хоть отбавляй. Поначалу кадетский корпус напоминал мне летний спортивный лагерь. Единственная разница состояла в том, что из спортивного лагеря дети ехали домой... к родителям, братьям, сестрам. Ехали счастливые, отдохнувшие, обретя новые знакомства и проведя незабываемое время в новой компании. Ну... не знаю, я никогда не была в таких местах, так что это только предположение. Дети из этого «лагеря» в большинстве своем потеряли дом. Как, например, дружная троица из Шиганшины. Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, почему у невозмутимой азиатки Микасы (которая, как ни странно, оказалась к тому же однофамилицей капрала: сомневаюсь, что родственники, хотя, похоже, холодность и кислое выражение лица у Аккерманов в крови) было такое маниакальное стремление защитить и от всего спасти импульсивного и не блещущего умом Эрена. Юношу это бесило жутко, и он всячески огрызался, демонстрируя сводной сестре свою самостоятельность: он собирался защитить и спасти от титанов весь мир, а опека девушки с параметрами идеального солдата только подрывала его уже придуманный, но еще не воплощенный образ супергероя. Надо сказать, возможно, его затея не была такой уж и безнадежной: предусмотрительность и осторожность давно обошли Йегера стороной, но природному упорству можно было позавидовать.       А вот Арлерт мне нравился. Впервые увидев его, я озадачилась и задалась вопросом: что такое хиленькое и почти по-женски хрупкое существо могло забыть среди легионеров? Робкий светловолосый мальчик с огромными голубыми глазами заметно уступал здоровенным детинам в физической силе и выносливости. «Helvetti... его ж, рахита такого, первым сожрут» - пробормотала мой доктор, глядя на Армина как на маленького и беспомощного котенка. Вот и сейчас юноша был одним из тех, кто после забега упал в обморок. Он пришел в себя несколько минут назад, и теперь смотрел вперед затуманенным взглядом, пытаясь сфокусироваться. Да, он был дохленьким... но было у него нечто, что я ценила в людях куда больше, чем крепкие мышцы.       Я уже обжигала иглы в углях догорающего костра, так что когда мои подчиненные закончили хлебать наваристый бульон (гущу я трогать запретила: их бы вырвало всех в таком состоянии, а продукты нужно было беречь), у меня было все готово. - Всем раздеться по пояс, снять обувь и сесть вокруг меня полукругом на колени, - приказала я. Кадеты, охая и постанывая, выполняли команду и усаживались вокруг садистки, которая довела их всех до состояния нестояния и все никак не могла успокоиться. – Арлерт, а тебя это не касается. - А что мне делать, командир? – юноша напрягся, с сомнением глядя на меня. - Смотри внимательно и запоминай. Кадеты, - обратилась я к сидящим вокруг меня. – Сейчас я с вами кое-что сделаю... больно не будет. Постарайтесь расслабиться и очистить голову от мыслей. - Кое-что сделаю? – Кирштайн вздрогнул, с откровенным ужасом глядя на двадцатисантиметровые иглы, которые я держала в руках. – Вот только не говорите, что собираетесь этим в нас тыкать! - Хочешь обсудить со мной мои приказы? – мягко поинтересовалась я, и Жан, мгновенно покрывшись липким потом, отрицательно помотал головой. После того, как медбрат Ждан выполз из лазарета в изрядно потрепанном состоянии, желания оспорить мои приказы ни у кого не возникало. Ужаса, видимо, добавили мои глистоносцы с Браус во главе. Доктора боялись. А доктора-разведчика приходилось еще и уважать. Смесь выходила ядерная. – Ну что вы из меня садиста делаете, - протянула я, нахмурившись. – У меня вообще-то сердце ребенка. В банке с формалином, в лазарете стоит. Повисла гробовая тишина. Измученные и вымотанные кадеты уже не знали, чему верить, но на всякий случай благоразумно помалкивали, решив не испытывать судьбу. Сейчас я вертела ими как хотела. Это было жестоко... но правильно. - Отлично. Эрен, начну с тебя. - Да, командир! Я затылком чувствовала, как Микаса мысленно размазывает меня по ближайшей стене и поджигает мои останки, перед этим забив мне кол в сердце: переживала за сидящего передо мной юношу так, словно я его четвертовать собралась. - Армин, смотришь? Умный мальчик присел рядом со мной на корточки и, взглядом вцепившись в мои руки, кивнул. Легкими и плавными движениями я загнала несколько иголок в левую йегеревскую ноздрю и уши. Все вокруг тихо ахнули. Эрен, глядя на меня сумасшедшими глазами цвета насыщенной лазури, на несколько секунд забыл, как дышать. - Батюшки... - произнес кто-то ослабевшим голосом позади. - Больно? – спросила я. Йегер шумно сглотнул и, честно прислушавшись к своим ощущениям, выдохнул: - Нет. - И дальше больно не будет, - успокоила его я, быстрыми движениями продолжая вгонять иглы. В целом, это было несложно, если у тебя была хорошая координация и врожденное умение концентрироваться: не сложнее умения вдевать нитку в игольное ушко. Вся загвоздка в том, чтобы не просто знать точки, в которые можно устанавливать иглы, а правильно рассчитать всю схему возбуждения метаболизма, запускаемую рисунком игл... Поэтому светловолосый парень, внимательно наблюдающий за моей работой, казался мне идеальным учеником: он обладал всеми вышеперечисленными качествами. Кадеты посмеивались, глядя на утыканного иголками Йегера, и атмосфера вокруг постепенно разряжалась. Чудненько... - Гляньте, пополнение в местном зверинце, - Спрингер, чутка оживший после забега и отжиманий, по обыкновению принялся каламбурить. – У нас был конь... теперь у нас есть еще и еж. Я хмыкнула, вертя в руках последнюю иглу. Конни, наверное, позабыл, что скоро тут будет целое стадо ежей. И он будет среди них. - Ну что, Эрен, помнишь, что надо делать? - Ммм... - парень хотел было кивнуть, но длинные иголки, торчавшие из его лица, угрожающе закачались. – Расслабиться и не думать. - Ты это отлично умеешь, да, Йегер? – Жан, обожавший Эрена так же сильно, как я - доктора Саммэрса, не мог промолчать. Они вечно задевали друг друга, так что на это никто не обращал внимания. - Потом ответишь ему, - я резко отмела попытку Йегера огрызнуться и всандалила последнюю иголку. Парень закатил глаза и, покачнувшись, обмяк. - ЭРЕН!       Микаса, вскочив со своего места, рванула в нашу сторону, угрожающе сжав кулаки. Темные глаза полыхали: девчонка не на шутку перепугалась, решив, что я отправила звезду 104 корпуса на тот свет. А я смотрела на нее и осознавала, насколько ослабевает человек, привязавшись к кому-то. И самая талантливая и одаренная воительница становится беспомощной истеричной девочкой. И представить на минуту, что вокруг тебя – равнина, ты ранен, лошади нет... и целая толпа титанов направляется в твою сторону... а ты, забыв обо всем на свете, ползешь к горячо любимому человеку, который, может, уже даже и не дышит… жуткое зрелище и в высшей степени прискорбное. - Микаса, нет, - Армин встал между мной и разъяренной Аккерман, и я моргнула, прогоняя вставшую перед глазами картину. – Успокойся, с ним все в порядке. Я проверил… он спит, - негромко сказал подруге Арлерт. Я потянулась, нащупав пульс на теплом юношеском запястье. Пульс был хорошим – глубоким, мерным, около 40 ударов в минуту. То, что надо. - На место села, - процедила я, посмотрев на застывшую девушку. Та, увидев мой взгляд, вздрогнула, но глаз не отвела. - Ведьма, - прошипела Аккерман, стиснув зубы. – Ты... «Ну... до Агаты мне как до луны пешком» - прошептала мой доктор и, вскинувшись, врезала кулаком по столу. Я снова начинала злиться. Моя искренняя любознательность осторожно тянула руки к этому странному объекту, обладающему ослепляющей харизмой и ослепительной внутренней силой. И каждый раз, когда я думала, что мне осталось каких-то пару миллиметров до разгадки... мои руки осыпались пеплом, и приходилось рассуждать иначе, смотреть с другой стороны, строить новые концепции. Я злилась, потому что искренне не понимала эту девушку. Она была неограненным драгоценным камнем, и я уважала ее ровно настолько, чтобы не обращаться с ней как с нежным беспомощным цветочком, с которым нужно возиться. Но каждый раз, когда дело касалось того, кого она любит (а в том, что Микаса не ограничивалась родственными чувствами, у меня даже сомнений не возникало), она становилась похожа на прекрасное спелое яблоко... гниющее изнутри. Исчезала ледяная непробиваемая броня, мрачное равнодушие рассеивалось, и гниющее изнутри прекрасное чудо распространяло вокруг себя сладкий терпкий запах тления и неминуемой смерти. Чувства, привязанность, эмоции – все это уничтожало девушку, но через мгновение она перерождалась абсолютно уникальным существом. И чудо превращалось в чудовище. А я, всю жизнь считающая связи чем-то лишним, а чувства – чем-то жутким... исходилась от тихой ярости, категорически не понимая этой дилеммы. И на фоне этого маленького, но, без сомнений, глубокого абсурда... мы с Аккерман терпеть друг друга не могли. - Ведьма делает так, чтобы вы не сдохли при первой же возможности, - я взяла себя в руки и говорила ровным и негромким голосом. Эта ситуация не заслуживала показательных выступлений с моим выходом из себя. Кадеты вокруг тихо прислушивались к моим словам. – И если тебе все это дается легче, то ему, - я перевела взгляд на мирно дрыхнущего Йегера, - ему надо жопу рвать, чтобы добиться твоих результатов хотя бы приблизительно. И ты заблуждаешься, если думаешь, что нянька в твоем лице поспособствует его развитию. - Я защищу его, чего бы мне это не стоило, - Микаса гнула свою линию и упорно закрывала глаза на правду. Впрочем, есть такой тип людей... для которых своя правда – истина в последней инстанции, а по-другому и быть не может. Такие люди страдают больше всего, когда ошибаются. Я вздохнула, покачав головой. Глупая влюбленная девочка... ты не всегда сможешь прибежать вовремя, чтобы заслонить его собой. Иногда судьба просто не дает такого шанса. Насколько сильным будет чувство вины, которое ты испытаешь, когда поймешь, что из-за твоей опеки мальчик разучился рассчитывать на себя? - Садись рядом с ним сюда и подставляй спину. Ты можешь думать что угодно, но я все еще твой инструктор и командир.       Я не удивилась, когда Аккерман молча повиновалась. Она была маленькой и упрямой девочкой, сдвинувшейся на защите близкого ей человека... но дурой не была. Быть дурой в этом мире очень... небезопасно. Хотя иногда нестерпимо хотелось: с каждым разом осознание какого-нибудь нового фрагмента этой реальности заставляло меня мрачнеть все больше. Я решила, что для первого раза хватит полчаса. Йегер очнулся, когда я вытаскивала иглы из Микасы, и с минуту смотрел на процесс таким спокойно-отрешенным взглядом, который всегда бывает у человека сразу после медитации. - Мне... снилась мама, - хрипло выдавил парень, облизав пересохшие обветренные губы. - И скалы... И какое-то зеленоватое солнце или луна, обрыв и звезды, зовущие в бездну. Высокое прозрачное небо и серые тучи, - Эрен умел толкать речи, когда требовалось вдохновить кого-то или подзадорить себя, когда доходило до словесных перебранок с Жаном... Я знала, как и что чувствовал он сейчас, словно переродившись. Это были минуты, когда сказать и поделиться хотелось многим... а слова подбирались с трудом. - И холодный призрачный ветер... и тишина, разлитая в неподвижном, пахнущим сыростью, костром и осенью воздухе. И далекий волчий вой... – юноша вздрогнул, прогоняя туманное видение, и перевел взгляд на еще напичканных иглами и крепко спящих кадетов. – Я тоже таким утыканным был? – тихо спросил Эрен, а я кивнула, продолжая работать. Они привыкнут и полюбят это состояние... это чувство, когда кажется, что весь мир вокруг тебя – зыбкая иллюзия, и ты волен изменить его взмахом руки. И ты способен слышать цвета, видеть звуки и ощущать на языке запахи... Да, полюбят это сказочное чувство, когда ты на полчаса способен забыться, вырывая себя из жестокой и совсем не сказочной реальности.       Мои измывательства принесли свои плоды. Очнувшись и прислушавшись к ощущениям, подопечные констатировали, что чувствуют себя посвежевшими, отдохнувшими и полными сил. Арлерт с неподдельным восторгом засыпал меня вопросами, на которые уже через час я устала отвечать, и со следующего дня я начала приучать кадетов к тому, что с иглами работаю не только я, но и Армин. У него были волшебные руки, и я с тоской подумала, что, пожалуй, если бы мне привели еще парочку таких же одаренных, я сумела бы воспитать новое поколение врачей... и мы смогли бы избегать смертей из-за некомпетентности докторов. Ждан, кстати, на время моего нахождения в кадетском корпусе получил увольнительную и отчалил куда-то далеко за пределы лагеря. Я предположила, что, возможно, он уехал поближе к Сине, чтобы повидаться с отцом. Шадис, угрюмо пройдясь по месту нашей битвы, развернувшейся в лазарете, не сказал мне ни слова в упрек. И посмотрел, как мне показалось, даже с одобрением.

***

      Я выхожу на улицу, убирая за шиворот порядком отросшие за три месяца волосы, и выплескиваю рваное горячее дыхание в стылый осенний воздух. Наглый и жестокий ветер разбудил спящее солнце, вырвал мутный остывший диск из сладостного бреда раскаленности ночных кошмаров. Солнце появилось в неприглядной яви и ужаснулось мертвенно-пепельной предутренней реальности. Восток смеялся безумием, и заря полыхала флагами костров по весне или по осени, заливая несчастное, неповинное солнце горячим потоком расплавленных рубинов и золотых рябиновых кистей, растерявших свою багровость под порывами бесстыдных пришельцев-ветров. Солнце захлебнулось густой струей и выбросило в отсутствие воздуха фонтан кровавых брызг. Истерзанная холодом и ожиданием земля приняла этот беззвучный крик боли и агонии за сноп живительных лучей и рванулась навстречу умирающему под пыткой огнем и лавой светилу.       Я любила рассветы... но сейчас все они без исключения ассоциировались у меня только со смертью. И было что-то тягостное и мучительное, тесно переплетающееся с увиденным ночью сном… и моя ледяная кожа полыхала под беспощадным жаром фантомной титанической ладони. И память наваливалась сверху, заставляя вспоминать, переживать, думать снова и снова... Ведь память моя больше, чем все богатства мира, сорванные временем сбора урожая, брошенные в корзины и пролитые рисунком на нити, ставшие теплой шерстью на спицах золотого колеса. И моя память – мой Ахерон. А мне, не получившей шанса испить из Леты, остается лишь тенью бродить под этим мертвым холодным солнцем. Тенью самой себя. - Доброе утро, командир!       Я подняла глаза на Эрена, и тот, серьезно кивнув, отдал мне честь. Мне было противно впервые, когда я узнала значение этого жеста… когда рука, стиснутая в кулак, прижатая к груди, готова вырвать сердце на изнурительной службе. Вырвать и отдать его королю. «Смысл отдавать сердце тому, кто, возможно, даже и не знает о твоем существовании? Смысл благодарить короля, если ему плевать на всех вас?» - спросила я. Это была одна из многочисленных тренировок с Риваем, и капрал отчитал меня за то, что я не смогла нормально отдать честь из-за ушибленных рук. Легионеры вокруг зашептались, округлив глаза, а мне в ответ на мой вопрос прилетел подзатыльник от командира. «Поняла, за что?» - спокойно спросил капрал: казалось, он и не злился вовсе на мои слова. А я не поняла. Как по мне, я просто вскрыла один из нарывов… и сказала вслух то, о чем все думали уже давно. - Точно доброе? – я задумчиво смотрела на этого взъерошенного воробья, который давно обогнал меня в росте. Сонный, замерзший, уставший… но глаза горят, движения стремительные и легкие: невольно залюбуешься. – Ты сегодня дежурный что ли? - Так точно, командир. А Вы… сегодня что-то совсем рано. Будут поручения? – Йегер с уважением относился ко мне с первого же дня нашего знакомства. Не знаю, почему… не уверена, но, возможно, его приводили в восторг разведчики. Даже такие дилетанты вроде меня. Петра была гением командных убийств, я же не убила еще ни одного титана. Впрочем, откуда об этом было знать кадетам. Я ответила: - Разбуди Арлерта и запряги Ведику. Я уезжаю через полчаса.       Шадис подошел ко мне вчера перед отбоем и сообщил, что с кратким курсом по выживанию в лесу я справилась отлично, и он дает добро на возвращение в штаб. Во мне столкнулись тоска и радость. Вернуться в штаб очень хотелось... он словно стал моей начальной точкой, моим respawn, и там, в окружении тех, кто знал обо мне правду, я чувствовала себя уютнее и свободнее. Я ненавидела ложь во всех ее проявлениях и даже самообманом предпочитала не заниматься. Но были случаи, когда солгать можно было. И даже нужно было. С другой стороны, я оставляла кадетов, к которым уже начала привыкать. От мысли, что через какой-то месяц часть из них погибнет, сражаясь с ненасытными чудовищами, меня передергивало. Потом я успокаивала себя, рассудив, что пока сделала все зависящее от меня... и что не могу плести Нити вместо них. Никому кроме себя не могу.       Заспанный и помятый Армин теплым солнышком выкатился из казармы и направился ко мне, на ходу поправляя ремни. Я отдала ему иглы и велела каждый день повторять процедуру с медитацией. Он знал всего лишь один непростой узор (чудом было уже то, что он выучил его за такой короткий срок), но сейчас этого было достаточно для того, чтобы кадеты справлялись с физической и эмоциональной нагрузкой. Главного инструктора я тоже проинформировала и попросила проследить, чтобы мои указания не игнорировались. - Спасибо за все, командир Петра, - друзья, не сговариваясь, отдали мне честь, проводив до ворот. Я растерялась слегка, но кивнула, и, натянув на голову плотную зеленую ткань капюшона, похлопала лошадь по холке. «Возвращаемся» - сказала я, и Ведика рванула из ворот, мгновенно сплетаясь с утренним туманом.

***

      За время моего отсутствия в штабе без происшествий не обошлось. Когда я приехала, оказалось, что Ривай произвел дополнительный набор в свой элитный отряд. Теперь помимо меня, Эрда и Оруо в отряде была одна из лучших воительниц восточного гарнизона, Атмэ Хиберика, и Элиас Майер, ее товарищ из той же оперы.       Атмэ была роскошной шатенкой с потрясающими изумрудными глазами и пробирающим до самых костей низким бархатным голосом. Стоит ли говорить, что ее появление в разведкорпусе вызвало ажиотаж, и вскоре добрая половина разведчиков готовы были целовать землю, по которой она прошла? Мне было все равно, я никогда не оценивала людей по внешнему виду... а слишком красивые люди мне не нравились. Напрягало, когда не находилось ни одного изъяна на лице: оно сразу становилось каким-то восковым, кукольным, ненастоящим. Атмэ вела себя как королевна, стреляла бесстыдными глазами направо и налево, по-детски куксилась и грызла ногти, когда ей что-то не нравилось. И становилась серьезной и собранной, если мимо проходил кто-нибудь из начальства. Шел бестолковой 22 год, и я искренне недоумевала, как человек с таким характером мог противостоять титанам.       Элиас же был приятным и доброжелательным. У него были потрясающей рыжины длинные волосы, которые парень собирал в высокий конский хвост. Я смотрела, как покачивается его хвост при ходьбе, и невольно вспоминала Янэка, такого же рыжего и доброго. И одергивала себя каждый раз, когда рука тянулась потрогать это живое воплощение огня. Майер по характеру был похож на Эрда, поэтому в нашу компанию влился довольно быстро... чего нельзя было сказать про Хиберику: капрал так и вовсе обращал на нее внимания не больше чем на листок, прилипший к подошве. И девушку, которая привыкла, что все мужское внимание обязательно принадлежит ей, эта ситуация доводила до белого каления. Тем не менее, исправляться она не собиралась.       Я вернулась в штаб точно к обеду, и легионеры, отдыхающие после утренних тренировок на крыльце, встретили меня радостно и, как мне показалось, даже с облегчением: видимо, Хайн успел намудрить чего-нибудь, пока меня не было. Эрд представил меня новеньким, расспросил о самочувствии и погнал в столовую обедать. В дверях я столкнулась с Бозардом. Он застыл в проходе, словно увидев привидение. - Привет, Оруо, - небо мне в свидетели: я до сих пор не знала, как с ним общаться. Вот и сейчас, едва услышав мой голос, мужчина вздрогнул и, отведя глаза, молча просочился мимо меня во двор, едва не задев плечом. – Да что же с тобой делать, - пробормотала я устало, продолжая идти. Меня это задевало. Меня вообще много что задевало в последнее время, и приходилось признаваться, что я стала мягче. Я боялась этих перемен, и поэтому усиленно прятала их за ядовитыми колкостями, сарказмом или вмуровывала себя в молчание, не позволяя себе проявлять ни малейшего признака слабости. Получалось хреново: отыскать золотую середину в такой ситуации было непросто, поэтому я либо вела себя как слетевшая с катушек фурия, либо изображала монаха, давшего обет молчания. - Окажи мне услугу, пожалуйста.       Майк, терпеливо дождавшийся, пока я отдохну с дороги и поем, с интересом выслушал мое скомканное повествование о том, как Лера кадетов гоняла, а потом внезапно попросил меня пойти с ним. Вел он себя как обычно, поэтому я не имела ни малейшего предположения, о чем майор мог бы меня попросить. Тем не менее, когда из комнаты, к которой меня привели, вышла беременная женщина средних лет, все сразу же встало на свои места. Я во все глаза смотрела на незнакомку, с трепетной нежностью прижимавшую хрупкие бледные ладони к топырившемуся из-под просторного платья чреву. Не знала, что у Захариуса была же... - Петра, знакомься, - мягко сказал стоящий за моей спиной Майк. – Это Белинда, моя сестра. Ага... Я осознала ошибку, внимательно рассмотрев госпожу еще раз. Они с майором действительно были похожи: оба светловолосые, ясноглазые, высокие и крепкие. Белинда улыбнулась слегка, и различий между нею и братом стало еще меньше: даже улыбка была одна на двоих. Двойняшки. - Пожалуйста, зовите меня Лин, - женщина мягко коснулась моего плеча. – Майк рассказывал, что Вы талантливый врач. Я подумала, может, Вы не будете против присмотреть за мной? Я с кислой миной посмотрела на майора, мысленно пообещав ему месть в виде слабительного в суп, и, вздохнув, пригласила женщину в лазарет на осмотр. Мне было страшно. Я была хирургом по специальности и теоретически мои познания были очень богаты. Но роды я не принимала никогда. Еще меня переполняло изумление. Это небольшое событие выбило меня из колеи окончательно, ведь я совершенно забыла, что в этом жутком мире все еще рождались маленькие и беззащитные детки. Лин, словно прочитав мои мысли, тихонько выдохнула и улыбнулась. За ее улыбкой скрывался какой-то душевный надлом. - Я знаю... Знаю, что это безумие – рожать детей сейчас, когда все вокруг может погибнуть, если рухнет какая-нибудь из стен. Когда знаешь, что твои дети обречены быть узниками этой огромной клетки. Но сейчас мой малыш – единственная память, единственное наследие, оставшееся мне от мужа. И я очень хочу, чтобы свет увидел плод нашей любви.       Тогда я промолчала, не зная, что ответить. Муж Белинды был разведчиком и погиб во время последней вылазки... как раз тогда, когда я пришла в эти стены. Сейчас женщина была примерно на восьмом месяце, и беременность протекала гладко. Ребенок – плод любви... и доказательство ее существования? Я тихонько фыркнула, закатив глаза. Это было выше моего понимания.       Мы проводили Лин обратно в комнату и вышли на двор, чтобы подышать свежим воздухом. Майк стоял рядом, по обыкновению сложив руки на груди, и выглядел каким-то... особенно умиротворенным. Как оказалось, Эрвин дал добро на то, чтобы сестра Захариуса пожила в части до родов... при условии, что я соглашусь ее наблюдать. - Если ты привез ее сюда, значит, ты знал, что я не откажу? – сказала я после нескольких минут молчания. Мне нравилось молчать в компании майора: рядом с ним тишина не тяготила. Мужчина покачал головой и слегка повернул лицо в мою сторону, скосив на меня спокойные светлые глаза. - Не знал. Но я поверил в тебя, - негромко сказал он. – У меня никого не осталось из родственников кроме сестры. Поэтому я долго думал, прежде чем пришел к такому решению. И вот я вверяю ее тебе, Лера. Я кивнула, почувствовав на секунду, как земля уходит из-под ног. Майк всегда каким-то таинственным образом знал, чего мне не хватало. И сейчас мне больше всего нужно было, чтобы в меня поверили и мне доверяли. И еще... чтобы назвали по имени.

***

      Я только закончила свои ежедневные упражнения, и теперь сидела на грубом табурете в медицинском кабинете, расслабленная и умиротворенная, и меланхолично расчесывала пальцами влажноватые волосы. В углу, в треснувшей глиняной тарелке, лежал подожженный веничек из высушенной полыни, и серый дымок юркой куницей вился в воздухе, пропитывая дурманящим запахом все, до чего дотрагивался. Это были те редкие моменты, когда душа, моя уставшая и не нашедшая покоя душа, снимала свою тяжелую холодную кольчугу и обнажалась, становясь по-девичьи робкой и нежной. В такое время хочется, чтобы живым урчащим колобком свернулся на коленях кот, а чья-нибудь большая, но осторожная рука мягкими движениями причесывала бы твои волосы... и они ложились бы, подчиняясь, шелковой податливой волной, волосинка к волосинке... в этой большой руке.       Оруо ввалился в кабинет, громко бухнув дверью о стенку, и этот грохот безжалостно выдрал меня из расслабленной неги. Бозард стоял в проходе, уперевшись рукой в косяк, и смотрел на меня так, словно готов был сожрать живьем. На расстегнутой рубашке не хватало нескольких пуговиц, пепельно-русые волосы были взлохмачены, испачканные землей сапоги нанесли грязи... да и вообще видок у мужчины был – в могилу краше кладут. Я нахмурилась, заподозрив неладное, и лишь когда Бозард задумчиво пожевал губами, рассеянным взглядом бродя по кабинету, до меня дошло: Оруо был пьян. Легионер, наконец, зашел внутрь, ногой прикрыв за собой дверь, и, подтянув к себе стул, уселся напротив, по-прежнему не сводя с меня взгляда. Глаза были страшные: покрасневшие и воспаленные, две узкие карие щелки словно буравили насквозь. - От головы дай что-нибудь, - просипел он, откашлявшись. Вонь от перегара и немытого мужского тела беспощадно задавила тонкий и ненавязчивый аромат горящих трав, и я поморщилась, отворачиваясь. «Я бы предложила топор, но сейчас это небезопасно» - прогнусавила мой доктор, зажимая нос. Я мысленно с ней согласилась и, наскоро намешав трав, протянула мужчине стакан с горячим снадобьем. Бозард выпил залпом, обжигая губы и гортань, поморщился и поставил посудину на стол. Мне было невыносимо смотреть на него такого… измученного и несчастного. Был ведь другим! Ругался ведь, изображая невозмутимость, и заботился, и переживал... Это не может продолжаться бесконечно. Нам стоило бы разобраться и все обсудить. - Оруо, - негромко и мягко, щадя от громких звуков его многострадальную голову, сказала я и, присев перед мужчиной на корточки, осторожно коснулась его руки. – Могу я тебе чем-нибудь помочь? – Бозард, услышав мой голос, широко раскрыл глаза и судорожно задышал, словно рыба, выброшенная на берег. – Что ж ты себя так изводишь? Скажи мне, я попробую что-нибудь сде... Цепкая мужская рука схватила меня за горло и метнула прочь, отшвыривая. - Заткнись! – Бозард орал, брызжа слюной, и ходил по комнате туда-сюда, словно разрываемый противоречиями. Я мысленно материлась, осторожно поднимаясь на ноги: даже у пьяного легионера сил было хоть отбавляй, и это просто удивительно, что я в начале нашего знакомства так ему наваляла. Впрочем, он не ожидал тогда. Сейчас же не ожидала я. Элемент неожиданности – чудесная штука. – Не смей говорить ее голосом. И смотреть ее глазами тоже не смей! Жалкая подделка... - процедил Оруо и, подлетев ко мне, выбил из меня весь воздух одним ударом в живот. Я согнулась пополам, глядя широко распахнутыми слезящимися глазами в пол... и не боль волновала меня в тот момент. Бозард говорил о Петре. – Я вырежу тебя из нее, - торжествующе взревел легионер, и, схватив меня за волосы, приложил затылком о стол. Я лежала, не имея ни сил, ни желания сопротивляться, словно отбывала наказание. Мужчина, разбив о стену стакан, из которого еще недавно пил лекарство, приготовленное моей рукой, медленно и неотвратимо приближал осколок к моему лицу. – Я извлеку тебя из этого тела... и пусть Петра будет окончательно мертва. Все лучше, чем... чем я буду видеть ее совсем на себя непохожей. Ты поплатишься, сука, за то, что влезла в нее, - Оруо совсем обезумел. Он шептал мне все это с улыбкой заправского маньяка, но из его горящих ненавистью глаз текли горячие мутные слезы... и падали, разбиваясь, на мое лицо. Он не знал... он даже не догадывался, что я давно поплатилась. И что сейчас, находясь здесь, я чувствовала то же самое. Вот только мне было приказано жить и за Петру тоже. Я вскрикнула, дернувшись, выставляя руки в защитном жесте, и осколок, метивший мне в глаз, прочертил длинную глубокую борозду по моей щеке.       Ривай разметал нашу свалку как корабль прибрежную тину. Легионеры любили вечером посидеть на крыльце, распивая чай, и сейчас на шум в лазарете сбежалась чуть ли не половина разведкорпуса. Капрал, схватив за шкирку шатающегося мужчину, одним точным движением вмазал Оруо лицом в стенку. Бозард дернулся в руках Аккермана и, обмякнув, сполз на пол, больше не шевелясь. - Я сказал пойти в лазарет не для того, чтобы убить доктора, - процедил Ривай, с отвращением глядя на члена своей элиты. – В карцер его... пусть протрезвеет, - легионеры подхватили неудавшегося маньяка и вынесли из кабинета. Эрд и Зоэ, хлопотавшие вокруг меня, отступили, когда командир присел на корточках рядом со мной. Его лицо было по-прежнему невозмутимым, и лишь глаза, полыхающие мрачным холодным пламенем, выдавали мужчину с головой. Я сидела, глядя в никуда, пытаясь прийти в себя, и дернулась, когда Ривай поднял руку, собираясь коснуться моего лица. - Тц, - капрал скривился и, передумав, окинул меня презрительным взглядом. Представляю, как жалко я выглядела тогда... избитая, взъерошенная, с кровоточащим порезом на лице. – Я для того тебя каждый день на арене гонял, чтобы тебя пьяные идиоты резали? – холодно поинтересовался он и, не сказав больше ни слова, встал, резко развернувшись, и вышел на улицу. Мне стало стыдно и горько.       Чуть позже, когда Майк, взявшийся обработать мои раны, осторожными теплыми пальцами касался моего лица, вытирая кровь, я думала про Бозарда. То, что он испытывал к Петре... это была любовь? Влюбленные часто жалуются на сердце, но не в порядке у них с головой. И этот случай – отличное подтверждение. И то, что любовь – это дар... это просто ложь. Любовь на самом деле – худшее из проклятий. Я вздохнула, успокаиваясь, и посмотрела на сосредоточенного Захариуса. Тот хмурился и поджимал губы, со странной горечью глядя на мое увечье и избегая встретиться со мной взглядом. И только его руки скользили по моему лицу невесомыми и мягкими прикосновениями. Майк долго обрабатывал мою рану... я за это время успела бы прооперировать человека.