Окажи мне услугу

      Лил дождь, и это была осень, а, может, и весна... никто ведь не спрашивал. Небо развалилось над головой вспухшим лошадиным боком и тянуло холодные мокрые пальцы к теплой земле. Та, всхлипывая растроганно, растекалась под моими сапогами вязкой приставучей густотой. Кто-то сверху отчаянно бился головой в неприступную металлическую дверь, и отголоски этих стараний, смешавшись с порывистым ветром, достигали меня живым звуком песни о смерти. Он летел из металла и падал, угасая, в листву... в мокрую листву нездешнего мира. Запах хвои и дождя, и серого низкого неба над лесом. Дождь закончится, как все заканчивается, и капли будут молчать о том, что они давно уже мертвы.       Листья удушающее пахли гнилой землей и намекали, что, все же, это была осень. У нее бессонница. Она таскает за спиной связку страшных снов, от которых не спасает уже обжитое местечко в углу, и думается мне с веселой злостью: а не вернуться ли в кровать? Осень раздаривает кошмары щедро, мстит за свой пропавший сон, странная старуха фантазий потерявшего рассудок пьяного творца, в утреннем бреду создавшего нечто воспаленно-вековое и сногсшибательно жестокое. А небо спускается рассмотреть этот абсурд, но лучше бы оно этого не делало... мне так плохо под его пустым взглядом давно остывшего мертвеца. И я то и дело кланяюсь земле, собирая в озябшие ладони красные крупные ягоды брусники. Сейчас для нее самое время, и вот уже третий день я ухожу все дальше и дальше в лес, к застывшему болоту, раздевая цветные душистые кустарнички. Я сохраню плоды до зимы в плотном деревянном коробе, и буду варить терпкий кисловато-сладкий морс. Или же пошлю кого-нибудь из легионеров в город, вручив кожаный кошелек с несколькими золотыми. Запрошу мешочек сахара, приготовлю из брусники варенье, и будет, чем порадовать себя и других угостить в холода. Да и листья без внимания не оставлю. Последние маленькие радости перед мертвым сезоном. Впрочем, не знаю, какова у них тут зима. Не спрашивала: пусть будет сюрпризом.       Был последний день октября. Где-то там, в параллельной вселенной, люди моего мира надевали причудливые костюмы и притворялись монстрами, разбрасываясь направо и налево конфетами, без тени страха рисуя на лице лики смерти, с воодушевлением измазывали себя искусственной кровью и пили, веселясь, славя ночь перед Днем всех святых. Каково же было мое удивление, когда я узнала, что и здесь этот день не остался без внимания. Только смысл у него был иной... и не было нужды у людей, живущих в вечном ужасе, изображать чудовищ. Странно, но в этот день людям, которые выживали в этом жестоком мире, частенько забывая о человечности, вновь приходилось становиться людьми… хрупкими, ранимыми, умеющими чувствовать. Потому что не было никого за этими тремя стенами, кто не потерял бы члена семьи, друга, возлюбленного или знакомого. В этот день вспоминали шагнувших за черту.       Легионеры, с утра собиравшие дрова для костров, были сегодня особенно молчаливы и задумчивы. Они сновали бесшумными тенями, готовя нехитрую снедь, обдирая пушистые еловые лапы: костры будут гореть до рассвета, и мокрая хвоя, раздраженно потрескивая в ярком пламени, станет источать свежий настойчивый аромат... и души придут на запах, и протянут заледеневшие призрачные ладони к огню, чтобы обогреться. В лес я отпросилась у Эрвина лично, поэтому без зазрения совести позволила себе исчезнуть из штаба на пару часов. По максимуму постаралась справиться с делами в лазарете, а уборку оставила на Эрда и Оруо… благо, они только рады были немного освободить меня от дел. Люди всегда болели по осени, поэтому поток «клиентов» в мой кабинет не прекращался, и последние пару дней ближе к вечеру я просто вползала в свою комнату и укладывала чугунную, ничего не соображающую голову на подушку. Впрочем, нужно отдать должное Саммэрсу: получив пару недель назад какое-то письмо, Хайн стал, отчего-то, серьезнее, и теперь не сваливал на меня всю работу. Смит же обрадовал, сказав, что внештатные сотрудники в госпиталь допускаются только до конца осени, поэтому я успокоилась, уговорив себя потерпеть до начала декабря: шутка ли, принимать ежедневно от 10 до 40 человек? В конце концов, были и плюсы у этой изнурительной работы: звонкую монетку получала и я, и командование, которое вкладывало деньги в общий капитал разведкорпуса. Поэтому к концу осени мы могли позволить себе закупать немного больше продуктов и предметов быта, чем обычно. Могли… но средствами понапрасну, конечно, не разбрасывались: привыкшие ограничивать себя во всем, воины очень бережно относились ко всему, что так непросто им доставалось.       Я ходила в лес налегке, не взяв ни куртки, ни плаща. В тени деревьев дождь ощущался не столь явно, и, тем не менее, когда я вышла к небольшому оврагу на полпути к штабу, белая рубашка просвечивала и противно липла к телу, а потускневшие волосы безжизненными влажными сосульками липли к лицу. Холодные капли прошедшего дождя, соскальзывая с кончиков мокрых прядей, проникали за ворот, неприятно беспокоя кожу. Я с тихой нежностью прижимала к груди два берестяных короба с ягодами и листьями, мысленно благодаря щедрую на дары природу: все же, в лесу всегда можно найти много полезного… особенно если знаешь, где искать, о чем просить и как благодарить после. Я шагнула из лесу, глядя, как постепенно падает на него, распластавшись черной птицей, темнота, и застыла, приподняв в изумлении бровь. Под сенью одного из деревьев стоял Захариус и, прикрыв глаза, насвистывал что-то немелодичное на пожухлой травинке. Встретить его посреди леса было неожиданностью, и я шагнула навстречу майору: не идти же мимо, сделав вид, что не заметила. Майк повел носом и, оторвав травинку от губ, окинул меня хмурым взглядом. - Развлекаешься? – шутливо пробурчала я, выразительно глядя на майорову импровизированную флейту. Захариус не ответил. Лишь недовольно посмотрел на мокрые волосы, покачал головой, на секунду коснувшись горячими уютными руками моих заледеневших. Неторопливо снял с себя шерстяной зеленый плащ и, отобрав мою нехитрую поклажу, протянул мне: - Надевай...       Майор вел себя сегодня как-то... иначе. Он и раньше обо мне постоянно заботился, но не столь откровенно. Более того, последние несколько недель он отговаривался делами, кивал, здороваясь, и отводил глаза, отвечая невнятным бормотанием на все мои попытки завести разговор. И тут же, сломя голову, срочно куда-то ретировался. Я думала, что он устал от моей компании, или обиделся на что-то… вспоминала полные затаенной боли глаза и заставляла себя не думать лишнего, с головой бросаясь в работу. Лишь краем уха услышала, как Зоэ жаловалась, мол, Захариус скоро все яблоки изведет. Ученая их тоже любила. И я стояла, глядя на него, пытаясь понять – что изменилось? И понять не выходило. От протянутого плаща веяло теплом и солнцем, а от самого Майка пахло дождем и яблоками: от него пахло так же, как и тогда... когда я впервые увидела его. Вспомнилась внезапно брошенная им фраза, и я вскинула глаза, обнаружив возможную проблему. - Майк, у тебя депрессия? – плащ я взяла: слишком уж хмурился мужчина, видя, насколько я вымокла и озябла. Надела и вздохнула с наслаждением: кожа, словно оголодавший зверь, вцепилась в нагретую чужим телом одежду, благодарно и поспешно втягивая в себя легкое убаюкивающее тепло. Захариус молчал, стоя передо мной, большой и высокий: стоя на носочках, я едва доставала ему до плеча. Молчал, то отводя глаза, то вдыхая, словно собирался что-то сказать, но передумывал. Я нахмурилась: - Ты от меня уже третью неделю бегаешь. Я тебя обидела чем-то? Что стряслось? Майор зажмурился на секунду, собираясь с мыслями, сжался странно и, уткнувшись взглядом куда-то в землю, негромко выдохнул: - Просто иногда рядом с тобой я забываю дышать.       На секунду мне показалось, что я оглохла. Кажется, после сказанного Майку полегчало, и он расправил плечи, сумев, наконец, посмотреть мне в глаза. Я стояла, ошеломленная, и мы словно поменялись местами: его робкая скованность перекочевала ко мне, и первые несколько мгновений мне отчаянно хотелось покраснеть, зажав щеки ладошками, и, зажмурившись, с визгом броситься в лес... и чтобы только пятки сверкали. Но я смотрела на него, не отрываясь, и лишь пальцы до белизны стискивали пряжку чужого плаща. Мир вокруг, на несколько минут затаивший дыхание, обрушился на меня щедрым водопадом из звуков. Захариус, с интересом наблюдавший за моей реакцией, внезапно тихо усмехнулся и добавил: - А еще в груди болит и сердце колотится. - У тебя бронхиальная астма, - брякнула я и зажмурилась, сжавшись и прикрыв глаза: такой момент порчу... Я была инвалидом по части чувств, но тут сомнений не возникало: майор только что заявил о наличии ко мне симпатии. И я совсем не знала, как на это реагировать. Увидь меня Глядящие в таком положении, наверняка засмеяли бы: невозмутимая и хладнокровная Валерия смущается так, что слов подобрать не может. Но, пожалуй, только это и чувствовала… смущение и растерянность. Не было сладкой муки и непомерного облегчения от того, что пришел и признался, не чувствовалось радости и гордости за себя: мол, понравилась такому расчудесному – неужели не хороша? Я читала про любовь... в сказках она всегда красивая. Почти.       Там обычно прекрасные девицы, одинокие и чаще всего недооцененные. И живут до первой большой любви. И сразу начинается какое-то нечеткое будущее, полыхающее всеми радужными красками заветного и теплого Рая, или падающее в огненную и мучительно болезненную адскую бездну. А ты читаешь, и с неприятным удивлением понимаешь, что они выживут, даже если закончится эта их самая большая любовь. Ну, или, по крайней мере, то, что таковым считалось. И сердце, несмотря на то, что порой еще отчего-то больно и грустно, все еще целое. Ни кусочка от него не отпало, кровь оно качает так же бодро и гулко – и разбивается еще одна иллюзия. «Я умру без тебя. Я без тебя жить не могу! Ты нужна мне, как воздух!» - страстно шепчет он, и лицо его, искаженное прекрасно изображенной мукой, утопает в ее волосах. А она судорожно хватает ртом воздух и, вцепившись в его необъятные плечи, начинает рыдать от радости. А ты смотришь на все эти изощрения, и смешно становится. Не сможет он без нее, как же...       А за чувства бороться вообще бессмысленно. Поэтому ты всего лишь методично смываешь наносное. И, упаси небо, привязаться к людям всем сердцем. Это ведь весьма сомнительное и непостоянное счастье. Или, что еще хуже, отдать свое сердце одному определенному человеку – а что останется, когда он уйдет? А он всегда уходит - это уже закономерность. Даже находясь на расстоянии сантиметра от тебя, он может быть дальше, чем за сотни тысяч километров. И ты не пойдешь за тридевять земель, грызя медные караваи, стуча по пыльной дороге железными сапогами. Потому что все твоем мире заменяемо. Но это тебя нисколько не огорчает и уж тем более не разочаровывает. Потому что разочарованным доверять нельзя: они зачастую абсолютно бессильны.       Вот только вся загвоздка в том, что этот мир – абсолютно другой... и, возможно, чувства здесь все еще что-то значат. А я профан, знающий о любви и привязанности только по книжкам да по чужим рассказам. И как необычно, наверное, было бы, если бы я протянула руку, коснувшись красивого мужественного лица, и, улыбнувшись счастливо, назвала бы Майка своим. Но ведь я так до сих пор ни разу и не улыбалась… одни ухмылки и пустые усмешки. Как смогу я взять у него, не имея ничего, чтобы дать взамен?       И я молчу, не зная, как и что ответить, чтобы не задеть и не ранить. И тихо ненавижу себя за то, что не могу сходу осчастливить стоящего передо мной человека… человека, к которому испытываю огромное уважение, робкое доверие и необъятную благодарность. И наверняка моя волчья натура обернулась бы мягким и пушистым котенком рядом с ним, и я чувствовала бы себя защищенной и спокойной каждый раз, когда он бы меня обнимал. Может, не все безнадежно, и я просто упускаю что-то, и то, что я чувствую – и есть любовь? Может, мне стоит подумать, покопаться в себе? - Майк... я...       Захариус наклоняется ко мне, и на миг я чувствую, как его мягкие теплые губы осторожно касаются моего лба. Мужчина ушел, забрав с собой мои короба с ягодами и листьями, прихватив заодно мое непоколебимое спокойствие. И отголоски его тихого хрипловатого шепота словно птицы, попавшие в охотничьи силки, бились внутри моей головы: «Я понимаю... так что думай».       Я осталась стоять, укутавшись в чужой плащ, и задумчиво смотрела на резко потемневшее небо. И подумалось устало, что быть влюбленным – работа не из простых.

***

      Костры зажгли вечером, когда луна выплыла на истлевшее небо, поражая неровную его поверхность своей болезненной желтизной. Тишина окутывала все вокруг. Темные верхушки деревьев возвышались высоко в небе, и слабый, легкий ветерок еле шевелил черные тонкие ветки, поигрывал резными листиками, откликавшимися тихим шепотом. В воздухе пахло чем-то свежим, будто ароматом неведомых цветов, растущих в бурьяне. И тишина... которая тонкой змейкой вилась между кострами, клочками тумана повисая на ветках, прозрачной пеленой ложилась на землю.       Легионеры наклонялись к кострам, выпуская в пока еще мертвый скелет чуточку живого пламени... вздымалось огненное сердце между ветвистыми ребрами, и билось в такт ветру, разгораясь. Костры горели по всей арене... горели путеводными звездами, и разведчики, становясь вокруг, слегка прикрывали глаза, едва заметно шевеля губами, называя имена... и зарево от огнища отражалось во влажных остекленевших взорах. Огненно-теплые ладони ложились на лица людей, и те вздрагивали, ежась... хотя от количества огня вокруг было жарко.       Я сидела, глядя в костер, и кусачий хвойный дымок щипал глаза, но слез не было. Я не шептала имен: о своих Глядящих я помнила постоянно и сомневалась, что их души явились бы мне... неизвестно где находящейся. Смерть, впервые призванная погостить, ходила между костров, глядя в живое пламя потухшими глазами-провалами, и, вздыхая, выпускала тонкой белой рукой легкие прозрачные души. На время. Те сплетались с туманом и обступали легионеров, прижимаясь поближе к костру. И вокруг ощущалось гораздо больше людей, чем можно было бы увидеть. А я зябла, как та душа, и не было плеча, за которым я могла бы встать, прикоснувшись заледеневшими руками. Сегодня я чтила Смерть и улыбалась кончиками губ о своих умерших: мертвые не любят, когда о них печалятся. - Возьми, - Миша, подойдя ко мне, осторожно вкладывает мне в руку горящую свечку в тонкой деревянной мисочке... и уходит, не сказав больше ни слова. Потом все разговоры. Позже.       Поднимаю чашку, еще не остывшую после дурманящего своими травами лета... В ней переливается всеми красками не-осени Вечность. Наклоняю чашку: пусть вытекает Вечность, обволакивая, лаская тонкими замерзшими пальцами. Для меня гаснут все костры и свечи, кроме одной. Смерть уже давно встала у левого плеча, глядит на меня, и во взгляде не Ее - чужая Бездна Голодных Глаз. - Устала...? - шелестит. - Да.       И время для тишины... Все вокруг немо, и даже сердце не как барабан. Медленно бьется, горячее, качает... возгорается изнутри. Проходит мимо, и я чувствую едва ощутимое касание легкой не-ткани к лицу. Присядет рядом, посмотрит смешливо, отопьет из чашки... И ползет в воздухе плотная тесьма из мяты, шалфея или бергамота. А то и вовсе пустится в пляс, будет кружить среди огненных всполохов и смеяться. И смех Ее… до приятной боли знакомый смех из прошлого. А я смотрю на Нее, сквозь Нее, в Нее… и не знаю, кого увижу в этом году, окунувшись в зеркала Ее глаз. Но Она не торопится всматриваться в меня в ответ. - Почему? - спрашиваю. Улыбается. - Всему есть своя цена... Киваю... А что еще остается: только спрашивать, вспоминать и пить чай. - Зима идет. И, знаешь... - Тссс... - шепчет, прижимая палец к своим белым губам. Усмехается, и улыбается Вечность в Ее взгляде, распростирая мириады звезд, открывая точку Небытия... - Слушай тишину. Все в ней...       И так год за годом. Лишь раз ты позволяешь себе... зажигаешь свечку и ждешь. Повернуто Коло, некуда убежать. И ждешь, ждешь, ждешь… пьешь чай и год за годом наблюдаешь, с каким воодушевлением Она присаживается на корточках напротив свечки. Долго смотрит на нее, и слабый неловкий огонек то возносится лесным пожаром, то опадает подобно бабочке, лишенной крыльев. Потом Она делает глубокий вдох, и ты чувствуешь, как весь твой жар на миг охладевает... а потом медленно выдыхает. Протягивает тонкую белую ладонь к свечке и одним резким движением обрывает бесценность ее пылающих снов. Костры в Самхейн горят долго... но зачастую жар сотен костров не сравнится с горением одной свечи, так великодушно погашенной Ее тонкой белой дланью.       Мне велено жить.

***

- Валерия, пойдем со мной?       Оруо осторожно касается моего плеча, и я вздрагиваю, вырываясь из смеси странных образов и чувств. Вокруг меня все еще пылают костры, но свеча в руке погасла, и воск, перелившись через тонкие деревянные бортики, уже застыл на моих пальцах. Я доверчиво киваю и, несмело взявшись за протянутую мужчиной ладонь, поднимаюсь, чтобы пойти за ним. Мы привыкаем друг к другу и учимся доверять.       Я не спала всю ночь после произошедшего в лазарете. Думала, мучилась, сомневалась... и жалость захлестывала меня вновь и вновь. Утром я зашла в кабинет, растолкла сухие губки бодяги, смешала порошок с водой и, захватив кашицу с собой, решительно направилась в карцер. Бозард молчал и кривился, пока я обрабатывала его ушибы и разбитый нос, отводил глаза, будучи не в силах смотреть на порез, пересекающий мою щеку. Он и сейчас предпочитает на него не смотреть, хотя рана порядком поджила. А я сидела перед ним на корточках, как тогда, в кабинете, осторожно мазала лекарством кровоподтеки и рассказывала. Рассказывала, не таясь, о том, как умерла. О том, как неистово хотела уйти вслед за своими, но вынуждена была жить дальше. С горечью шептала о том, насколько сложен и непривычен мне этот мир, и как сильно я стараюсь, чтобы адаптироваться и прижиться в нем. Чтобы прожить достойно, не растрачивая попусту новую возможность переписать свою судьбу. Легионер слушал молча, так ничего мне и не сказав... но позже, когда Ривай выпустил его из подвала, я видела, что взгляд Оруо изменился. И когда через несколько дней он начал здороваться со мной, осторожно предлагая помощь, а иногда даже оставляя на краю стола, за которым я обедала, желтую душистую грушу... я поняла, что прощена.       Мы остановились на берегу реки, где стояли, ожидая, Эрд, Гюнтер и капрал. Ни Атмэ, ни Элиаса здесь не было, и уже потом я поняла, почему. Увидев меня, мужчины кивнули, приветствуя, и закопошились, доставая что-то из небольшого мешка. Они понимали друг друга без слов, давно спевшиеся и безмерно доверяющие друг другу… без доверия боевому товарищу здесь нельзя было. Однорукий Шульц задумчиво смотрел в темную воду, и его глаза при свете луны казались такими же темными и бездонными. Зоэ смастерила для него какое-то подобие протеза, но механизм не был пластичным и удобным, поэтому, едва потеряв руку, Гюнтер готовил себя к тому, что разведку придется оставить. Он уже подал рапорт с прошением о переводе его в отряд снабжения. Говорил, что легионер однажды – легионер навсегда, и усмехался с горечью, пряча глаза, презирая себя за свое бессилие.       Мужчины извлекли две пузатые свечи и водрузили их в легкие деревянные мисочки. Ривай, склонившись, ловко вырезал складным ножичком имена на податливой восковой поверхности. Эрд зажег свечи и одну из них отдал мне. Я прочитала надписи на обеих и застыла, поняв, наконец, что происходит. Сглотнула внезапно подкативший к горлу ком, шагнула к воде и протянула руку, благословляя горящую свечку на долгое благополучное плаванье. Шепнула, тихо улыбнувшись: - Свободы тебе, нежная душа, - и толкнула мисочку вперед. Легионеры, стоявшие рядом, опустили вторую свечку вслед за моей. Мы все смотрели, затаив дыхание, как два робких огня беспризорными маяками уходят все дальше и дальше по воде. Я отрицала все, что было мной... все, что еще вчера казалось важным. Меня старой не было... шли уже которые сутки безвременья, застывшего в веках. Я менялась, переплавляясь, позволяя этой маленькой импровизированной лодочке унести свои страхи и свою боль... и оставалась нагой и беззащитной без этой своей заскорузлой в жизненных битвах брони. Но холодно больше не было: я чувствовала на себе взгляды четырех пар глаз, и они ощущались теплыми и доверчивыми прикосновениями где-то на моем затылке. Нет, я никогда не заменю им Петру Рал. Да и не было в этом необходимости: мне дозволяли остаться, меня принимали такой, какая я была. Принимали, допуская до сердца.       И плыли по темной воде свечки с моим и ее именами.

***

- А где Зоэ?       Я пью чай, сидя рядом с Кутаски, довольно щурясь на тлеющие угли. Миша курит, не сводя глаз с Эрвина. Это не взгляд юнца, впервые рухнувшего с дуба на фоне гормонального взрыва. Девушка смотрит спокойно, слегка тоскливо и очень внимательно, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту Смита. Смотрит заворожено, слегка наклонив голову на бок, изредка покусывая нижнюю губу и тихонько улыбаясь своим мыслям. Кутаски шумно выдыхает серый дым в нагретый воздух и запускает пропахшие табаком тонкие пальцы в волосы. Голубые глаза мягко переливаются в сполохах догорающего костра и смотрят мудро и глубоко. Это не глаза 18-летней девчонки, но взгляд пожилого человека, который слишком многое пережил и выстрадал. - Ханджи у себя, - отвечает Миша после минутного раздумья. – Она не любит этот день. Очень не любит... - Почему? – любопытствую я, но Кутаски лишь пожимает плечами. Спросить, что ли, самой... Я смешиваю травы и готовлю успокаивающий пахучий чай, собираясь отнести его ученой. Руки машинально обрывают листочки, я же вспоминаю, что последние пару дней Зоэ была какой-то странной. Не похожей на себя обычную... - Чай был вкусный, - Ривай ставит чашку на стол и с затаенным любопытством смотрит на большую коробку, из которой я беру растения. Сегодня я угощала всех желающих: в конце концов, можно пережить все, если вовремя заварить чай. - Да, - киваю я, смутившись отчего-то. Капрал впервые меня похвалил. И мне было радостно и спокойно, пока он стоял рядом, глядя мне в руки. От капрала пахнет костром, душицей и вереском... думаю, от всех сейчас пахнет именно так. Мне интересно, кем были те, кто грел у поминального костра свои призрачные ладони, стоя подле него. Но знаю, что Ривай не ответит, если спрошу. Не бранится на меня, не смотрит как на грязь – и на том спасибо. - Командир, можно Вас? – Хиберика словно вырастает из-под земли и смотрит на капрала загадочным голодным взглядом. Наше хрупкое волшебное равновесие разрушается, разбиваясь мельчайшими осколками, и я чувствую неизвестно откуда взявшееся негодование и даже отвращение. Эта девушка меня раздражает. - А можно не ты? – капрал скривился, снова обрастая колючками. Атмэ, определенно, раздражала не только меня. Девушка сверкнула глазами и повторила просьбу более настойчиво. И Ривай сдался, последовав куда-то за ней. Воздух резко потяжелел, и чад от костров, смешавшись с травяными благовониями, душил меня этой умопомрачительной смесью. Я быстро доделала чай для Ханджи и рванула в сторону казармы. Показалось, что все волшебство вокруг меня резко выключили.

***

      Ханджи сидит на полу в своей комнате в кромешной темноте, сжимая в руке пыльную бутылку с вином. Окно открыто, и ночной туман мягким белым пледом просачивается внутрь, расстилаясь по дереву. Зоэ смотрит в никуда, усмехаясь горько: она совсем не та Ханджи... без очков и с распущенными взлохмаченными волосами и влажными щеками, она словно застигнута ужасом, но продолжает смотреть, близоруко морщась и шепча что-то бессвязно... продолжает смотреть на открытое окно. И вздрагивает, когда я, робко постучав, вхожу к ней и усаживаюсь рядом. - Ну вот, - Зоэ кривит губы в усмешке и прикладывается к бутылке. Торопится, давится, глотает... кашляет, задыхаясь, жадными губами хватая стылый ночной воздух. Густая красная капля срывается из уголка ее губ и стекает по подбородку, оставляя после себя едва заметный розовый след, пахнущий кислым виноградом. Ханджи утирается рукавом и вздыхает. – Ты пришла и спугнула его. Мягко отбираю у ученой бутылку, вкладывая в ее окоченевшие руки чашку с горячим чаем, снимаю с кровати плед и набрасываю сверху, укрывая нас обеих. Прижимаюсь к Зоэ горячим боком, делясь с нею своим теплом. И спрашиваю осторожно: - Кого спугнула? Ханджи молчит, тупо глядя на чашку в ее руках, потом несмело делает глоток и вскоре расслабляется. Допивает чай и, отставив посудину, устраивается поудобнее, положив мне голову на плечо. - Пару лет назад, - хрипло начинает ученая, - я убила человека. Он мучился в агонии и кричал мое имя, - Зоэ усмехнулась и облизала вмиг пересохшие губы. – Он повторял: «Зоэ, убей меня! Зоэ, прости меня!»... а я стояла напротив, смотрела молча... и умирала вместе с ним. А потом подняла лезвие и... Ханджи всхлипывает, болезненно морщась. Я лишь крепче сжимаю ее руку: уж я-то знаю, какими страшными бывают глаза у прошлого. - Ты любила его... - Я думаю... сколько еще костров я переживу? Сколько еще свечей пущу по реке. Умереть так страшно, Лера, - горячо шепчет Зоэ, вцепившись в мои руки как в последнее спасение. – И еще страшнее смотреть, как умирают те, кто для тебя значил. Я так устала от этого вечного кошмара... нам нужна надежда, но надежды нет. Есть лишь какая-то упоротая вера в то, что надежда найдется раньше, чем закончится этот мир. Иногда я даже не понимаю, ради чего мы сражаемся и умираем. Ты знаешь? Знаешь, что кровь титанов испаряется? Вооот... - Ханджи хмыкнула, поджав губы. Она не была пьяна. Хотела, видимо, напиться и забыться, но не вышло. – А человеческая кровь течет одинаково. И не важно, во имя чего она течет. И она не испаряется. Мы все в крови... в своей, в крови погибших товарищей, в крови невинных людей. И эта красная вязкая дрянь не вымывается из-под ногтей и воняет железом. Мне кажется, я не вижу ее только когда ношу очки. Дай мне их, кстати.       Зоэ напяливает очки, моргает несколько секунд, фокусируя взгляд, становясь почти похожей на себя... более привычную. Осторожно касается моей щеки и внезапно широко улыбается. - Спасибо за чай, - говорит, вскакивая и закрывая окно. Бегает по комнате в поисках резинки, грохочет шкафами и топает босыми ногами по холодному полу. – Я сейчас приоденусь и снова буду прежней, - обещает она. Умные карие глаза светлеют, и страх покидает их. Зоэ взяла себя в руки. Я же забираю чашку и бутылку и покидаю комнату ученой задумчивая и мрачная.

***

      Вернувшись обратно, я снова усаживаюсь рядом с Мишей. Та хмурится, глядя, как Эрвин надевает куртку и, коротко сказав что-то Майку, собирается уходить. Я думаю о любви. О том, как много ее тут, оказывается, в этой мясорубке. Может, она и есть та надежда, о которой говорила Зоэ? Надежда, что мир не закончится, пока жив твой любимый человек... потому что весь мир воплощен в этом человеке. Я не верю тем, кто знает, как надо правильно любить. Нет у любви правил... Как и нет слов для её определения. Не верю, но, все же, спрашиваю: - Миша, а любовь... это как? Кутаски вздыхает, задумчиво пожевав губами, с вселенской печалью во взгляде смотрит на Смита и Захариуса, скрывающихся за воротами. - Любовь... - говорит она, - это когда ты смотришь ему, уходящему, в спину... и умираешь. Я вслушиваюсь в ее слова, поднимая глаза, и смотрю вслед уходящему Майку. Смотрю... но остаюсь жива.