Окажи мне услугу

      Стыд ли сказать, что, прожив почти полгода за стенами, в безопасности и относительном спокойствии, покорное и гибкое мое человеческое естество обуютилось и прижилось, лишь изредка кидая в голову светлую мысль о том, что я легионер только наполовину, а разведчик – и того меньше. Титана лишь раз видела, и то... с Мишиной доброй воли жива. Не всякий вступится, видя, как жрут другого.       По совести говоря, в военной науке я ни черта не смыслила. Моим извечным полем битвы было человеческое тело, хрупкое и смертное, моментами абсолютно нелепое и далекое от совершенства. И я сражалась. Сражалась яростно и ожесточенно каждый раз, когда надевала белый халат и собирала волосы в пучке, чтобы не мешались. И ни разу за те 5 месяцев, что я обживалась на новом месте, не случалось такого, чтобы я проиграла. И я, и предмет моего сражения выходили из битвы уставшими и потрепанными, но неизменно живыми.       Меня можно было разбудить ночью, и я сказала бы, не задумываясь, где у человека какая кость и какая мышца, от чего помогает это растение и куда нужно воткнуть иглу, чтобы обездвижить, обезболить, обескровить. Но каждый раз, когда что-то выходило за пределы моего понимания и знания, а поля сражений разворачивались дальше лазарета, и из уст майоров или командора вырывались команды и термины, значения которых я и близко не понимала... меня брал тихий ужас, и я становилась беспомощнее и растеряннее самой сопливой девчонки. Воевать, все же, удел мужчин. Женщина должна быть поддержкой и опорой… должна быть домом, в который мужчина будет возвращаться, победив. Так мне Агата говорила.

***

- Ты свободна на сегодня, Петра, - Саммэрс был преисполнен энтузиазма и перебирал склянки, мыча себе что-то под нос. Сказывала уже, что Хайн получил письмо, содержание которого подействовало на мужчинку самым необыкновенным образом. Доктор собрался, перестал халявить, стал проявлять больше участия в жизни лазарета. Позже рассказал мне, как самую страшную тайну, что в столице, услышав о его заслугах, собрали целый консилиум и решили вскоре прислать наблюдателя к нам в штаб. И, если я верно поняла, то, в зависимости от увиденного, наблюдатель вынесет вердикт: достоин ли Саммэрс рассчитывать на повышение и смеет ли обычный врач из легиона разведки мечтать о том, чтобы вращаться в высшем обществе. Мне же было любопытно и отчасти даже весело, когда я представляла, что именно увидит наблюдатель, когда придет кто-нибудь к Хайну с банально разбитым носом.       Я выпорхнула из лазарета и, устроившись на крыльце, раскрыла на коленях книгу, разглаживая пальцем погнутый уголок страницы. Книга была тяжелая, очень старая, неимоверно толстая... и читалась также неимоверно сложно: открыв ее впервые, я с трудом подавила в себе желание спалить этот древний экземпляр в кухонной печи. Тем не менее, к стилю написания со временем привыкла, и теперь усердно морщила лоб, впитывая новую информацию. Постепенно военное ремесло переставало казаться таким страшным и непонятным. Книга, которую я нашла у себя в комнате на столе, носила гордое звание трактата и называлась «Стратегии ведения боя с титанами на открытой местности. Часть 1». Вспомнилось, как жаловалась недавно вечером во дворе Майку, мол, не дается мне понимание всех этих схем и правил... от тренировочных планов командования голова кругом шла: я очень боялась подвести своих, когда пришло бы время сражаться. Да… так и называю их теперь. Свои. Сама не заметила, как начала.       Обнаружив книгу, которая просто чудесным образом объясняла мне эти самые стратегии, я бросилась с благодарностями к Захариусу. После произошедшего в Самхейн я не осторожничала с ним, не приглядывалась и не пыталась быть более чуткой: хоть и корила себя за слепоту, но старалась ни в чем не изменять себе по отношению к Майку. Я успела изучить его слишком хорошо, чтобы осознать: любая моя неуместная мягкость или отсутствие свойственной мне беззлобной язвительности будет принято за проявление жалости. А мы оба ненавидели жалость: это слишком унизительно. Майор, выслушав слова моей искренней признательности, отчего-то нахмурился. Сказал, что книжка – не его рук дело; посетовал, что сам раньше не додумался и, непонятно на что разозлившись, ушел. Он вообще был не в настроении... поцапался с вездесущей Хиберикой, сказав, что лучше бы она на тренировках упор делала, а не хвостом перед парнями крутила. Атмэ была языкатой и дерзкой, поэтому в итоге Элиасу пришлось спасать подругу от гнева майора. Но, если честно, я так и не смогла представить Майка орущим на девушку. Это казалось просто... дикостью какой-то. Так и не знаю, кого следовало бы благодарить за трактат. Но книгу берегла как зеницу ока: она действительно была редкой, и в душе я понимала, что кто-то ее для меня буквально от сердца оторвал.       В этот день я впервые за долгое время ощутила знакомое болезненное и тягостное ощущение где-то изнутри: мое шестое чувство разбушевалось по полной программе. Я не знала, куда себя деть и как заставить себя сосредоточиться. Казалось, упускаю что-то важное. Думала, мучилась... и никак не могла докопаться до истины и понять, что же меня так тревожит. А когда после обеда ко мне подошел капрал и сообщил, что у отряда час на сборы – все резко встало на свои места. Объявлялась вылазка в связи с необходимостью зачистки близлежащих к Тросту территорий. Я выслушала молча, отдала честь с невозмутимым лицом и, оказавшись в своей комнате, уткнулась в дверь лбом, пытаясь утихомирить дрожь в руках и усмирить как всегда вовремя очнувшуюся тахикардию. Мой первый поход...       Умереть было не страшно. Смерть – это как ездить на велосипеде. Один раз научился – никогда не забудешь, никогда не отвыкнешь. Я переживала, что не справлюсь. И еще, пожалуй, что не справится кто-то из отряда, а ошибка станет фатальной. Слишком свежа была еще память о той атмосфере, что царила вокруг нас во время поминального праздника. Терять отчаянно не хотелось, но я не была провидцем, поэтому наперед загадывать не бралась. И просто собирала себя, не позволяя волнению и напрасным тревогам переполнить чашу дозволенного.       Я заплела волосы в тугую косу, бережно отведя мягкие пушистые пряди от лица. Волосы росли довольно быстро и успели вымахать практически до лопаток. Я не стала их состригать: волосы – это мудрость и знания, тонкие ниточки связи с вселенной, средоточие жизненной силы. Их стоит обрезать только когда ты готов к огромным переменам в жизни. Никогда не понимала тех, кто лишал себя такого богатства только из-за капризов моды или потому что «мешаются, в рот лезут, в раковине застревают». У таких вместе с остриженными волосами уходила частичка здравого смысла... зато вдоволь становилось легкости и задора. Я предпочитала быть серьезной и умудренной. Да.       Намешала из вербейника темно-коричневой вязкой краски, достала зеркало, запалила полынный веничек... и тонкая аккуратная вязь старинных символов и знаков покрыла хрупкий пергамент кожи на моих запястьях и правой щеке, осторожно стекая вниз по шее. Я рисовала гальдраставы ловко и аккуратно, хотя на себе делала это впервые. Раньше смотрела постоянно, как Виктор, собирающийся на очередное дело, изрисовывал себя знаками вдоль и поперек, потом, заинтересовавшись, делала это вместо него. А однажды он плюнул... и просто вырезал их на коже. Глядящие соблюдали свою веру и традиции, и наносить обережные руноподобные знаки не забывали перед каждым важным событием, которое так или иначе было связано с отнятием чьей-то жизни. Они и работу свою умудрялись превратить в ритуал. Я так не умела... слишком много во мне было цинично-рационального. Сейчас же то, что я делала, меня успокаивало. Я словно ощущала невесомое одобрение и пристальный взгляд своих умерших, мертвым Словом подтверждающих каждый нанесенный мной знак. Ощущала... и чувствовала себя защищенной и уравновешенной. Ihana. Стало быть, не зря рисовала.       Я прошептала перед выходом молитву с обращением к Ма, попросив у божества воинской мудрости и везения: много воинов погибало, если им изменяла удача. А и я не горела желанием перевариваться где-нибудь в утробе титана только из-за того, что у меня тросы запутались или я, неудачно приземлившись, сломала себе ногу и не смогла больше шевелиться, парализованная болью и ужасом. Мужчины ничего не сказали, увидев, как я себя разукрасила. Лишь Эрвин, подъехав ко мне на лошади, когда мы уже покинули территорию разведкорпуса, одним движением накинул капюшон мне на голову, уложив зеленую ткань так, чтобы та с большего прикрывала руническую вязь. Смотрел задумчиво несколько мгновений, блуждая по моему лицу льдисто-небесными серьезными глазами, а после сказал: - Хорошо, если в бою будешь полагаться не только на узоры. Я кивнула, метнув взгляд на блестящие клинки, сверкающие в лучах простывшего осеннего солнца. День выдался удивительно светлым и теплым. Слишком ясным и безветренным для осени. Меня упорно не покидало чувство неминуемого подвоха.

***

Горожане толпились у ворот, с туповатым восхищением глядя на подъезжающих воинов. Ведика подо мной нервничала и фыркала, тряся головой каждый раз, когда в сторону легионеров доносился очередной выкрик из толпы: - Они здесь! Центральные войска взвода охотников! - Командир Эрвин, надерите титанам их гигантские жопы! - Смотрите, там капрал Ривай, - люди возбужденно перешептывались, толкая друг друга локтями и указывая на невозмутимого командира. Хотя я предполагала, что ему, как и большинству из наших, отчаянно хотелось тишины. - Говорят, он в одиночку способен противостоять титанам! Я раздражалась, но старательно брала себя в руки и лишь плотнее натягивала на лицо капюшон. Люди были одинаковыми везде: им всегда нужны будут хлеб и зрелище. И сейчас на легионеров, которые собирались ступить за ворота и рискнуть жизнью... и, возможно, даже умереть… на нас смотрели как на какой-то праздничный парад. Не хватало, пожалуй, лишь воздушных шариков и попкорна. Тогда бы точно цирк получился. Ханджи, которая сегодня пребывала в чудесном настроении, услышав слова из толпы, скосилась на капрала и хихикнула: - Слава – нелегкая ноша, да, Ривай? - Тц, - капрал поморщился и отвел взгляд. Он выглядел уставшим и бледным: при свете дня тени, залегшие под его глазами, казались еще более глубокими и темными. – Ну и шумный сброд... - Бьюсь об заклад, они не молились бы на тебя, узнай, какой ты ушибленный чистоплюй, - поддразнила мужчину ученая и, поправив на переносице очки, лучезарно мне улыбнулась.       То, как беззлобно подшучивала над капралом Зоэ, и как безропотно выносил это сам объект подшучивания, вызывало во мне что-то сродни умилению. Насколько давно и глубоко нужно знать человека, чтобы позволять ему использовать твои слабости и шутить над тем, что в тебе неискоренимо и неизменно. И насколько выдержанным и сильным нужно при этом быть самому, чтобы простить и даже посмеяться с теми, кто выставляет тебя в неожиданно нелепом свете. Впрочем, я говорила уже, что капрал никогда не улыбался. А уж как бы мог звучать его смех – я даже и представить не берусь: мозг выдавал error и ехидный синий экран. И в тот же самый момент командир, словно прочитав мои мысли, посмотрел на меня таким тяжелым взглядом, что захотелось съежиться и затеряться где-нибудь в толпе. Но я лишь слегка усмехнулась, заставив себя расслабиться. «А что, - мой доктор зловеще блестела очками и играла пальчиками. – А что... может, однажды, и мне будет дозволено сказать то, что думаю, и не получить за это подзатыльника». И если такое случится, то я, пожалуй, поверю в то, что капрал умеет улыбаться. И улыбнется когда-нибудь... когда сможет быть достаточно сильным для этого.       Огромные массивные ворота медленно поднимались на толстых цепях, шелестя лязгающими шестеренками. Легионеры молчали, напряженно вглядываясь вперед... туда, где бродили голодные бессмертные твари, еще больше озверевшие от долгого бесцельного шатания в опустевшем полуразрушенном пригороде. Ханджи была счастлива. Я смотрела на ученую, и перед глазами то и дело вставала картина: заплаканная и испуганная женщина прижималась ко мне в поисках тепла, вцепившись в бутылку с вином, надеясь, что та поможет ей забыться. Пожалуй, я понимала это ее безумие исследователя. Зоэ ненавидела титанов всеми фибрами души, но эта ненависть и отвращение вплотную граничили с уважением и обожанием по отношению к подопытным... и надеждой на возможные перспективы, которые принесет изучение этих чудовищ. - Они прямо там... мои титанчики, - щебетала Зоэ, ерзая в седле. Майк, ехавший сбоку от нее, фыркнул и закатил глаза. Встретился со мной взглядом и слегка прищурился, дернув подбородком: «Ты как? Все нормально? Тебе страшно?». Я задохнулась на секунду от едва заметной, но неизбежно просачивающейся наружу нежности и заботы, сквозящей в мягко переливающихся глазах Захариуса. Он был спокоен и собран, и эта его уверенность теплой волной накрывала всех, кто находился рядом с ним. Сейчас здесь никто не боялся. Я улыбнулась майору глазами, и тот выдохнул с облегчением. – И сколько ж нам открытий чудных готовит созерцанье их! – Ханджи размахивала руками, продолжая вопить об объектах своей страсти. – Вот бы найти какого-нибудь ненормального! Хочу всласть затискать его... - Один такой ненормальный прямо среди нас, - капрал, до этого слушавший молча, таки не выдержал и направил к ученой коня. Та завертелась, с недоумением разглядывая легионеров вокруг. - Как это? – бормотала Ханджи, - Где? – и вздрогнула, когда белая риваевская ладонь шлепнулась ей на голову. - Вот он, - мрачно выдал капрал, впялившись в ученую своим коронным жутким взглядом. Ривай, оказывается, и пошутить умел.

***

- Командир, я с подмогой, - я приземлилась на одной из многочисленных крыш и выпрямилась, глядя на капрала. На фоне царящего вокруг безобразия Аккерман выглядел... величественно, что ли. Позади слышались пощелкивания трос-маневров, и вскоре за моей спиной стояли Оруо и Эрд.       Мы перешли на УПМ сразу же, стоило пройти через ворота: отпустили лошадей и бросились врассыпную прочесывать местность. Развалины еще недавно величественных построек сиротливо сверкали выбитыми стеклами, и те похрустывали под ногами, переливаясь, словно кусочки отшлифованного льда. Это место не пахло ничем. Даже и смертью. Казалось сначала, что это город-призрак, и жизни в нем уже давно нет. Красно-розовая черепица шуршала по крышам, скатываясь вниз, и бездомный ветер, ловя это нелепое созвучие, робко хлопал приоткрытыми дверями или врезался в колокол на покосившейся церквушке. И тихий жалобный стон разливался по всей округе, нарушая тишину этого обманчиво спокойного и забытого богом места. Тут не было людей. И трупов не было: были лишь окровавленные стены, кровь на которых уже засохла, и изредка, в каком-нибудь закоулке, можно было найти фрагменты человеческого скелета, навек застывшего в ужасающе-неестественной позе.       А потом я наткнулась на титана. Я задумалась, выпустив наружу любопытного туриста, начисто забыла о запрете перемещаться по земле пешком и шла, разглядывая заброшенные строения, прикрывая глаза от слишком яркого солнца. Окружающий меня город выглядел как одно огромное надгробье, треснувшее со временем, выцветшее и позабытое. И здесь бы пришелся к месту туман, холодный липкий дождь и слизкая грязь под ногами. Но погода восхваляла жизнь, щедро даря всем последние солнечные и ясные дни перед наступлением холодов. Я вздохнула, откидывая капюшон… и оторопела, не в силах пошевелиться. Титан, медленно поднявшийся передо мной, был огромен и безобразен. От неуклюжего и непропорционального тела за километр несло горящей плотью и падалью, и я изумилась: это ж надо настолько задуматься, чтобы не учуять эту вонь. Чудовище замерло на секунду, словно не веря своей удаче, и уставилось на меня огромными вопрошающими глазами. У меня тоже когда-то были такие... карие, влажно блестящие. Титан приоткрыл пасть, в которой запросто могла бы потеряться легковушка, продемонстрировал мне ослепительную улыбку острых желтоватых зубов… и потянул ко мне гигантскую горячую ладонь. - Лера, какого хера ты встала, блять! В сторону, живо! Я бросилась в сторону, на ходу вставляя лезвия в клинки. Странно, но страха и в помине не было. Скорее, я чувствовала себя накосячившей. Бозард, зеленой молнией слетевший с ближайшей ко мне постройки, одним взмахом перерубил титану сухожилия на ногах. Чудовище с грохотом обрушилось на землю и, яростно зарычав, упорно поползло за легионером, лязгая зубами в нескольких сантиметрах от его головы. Оруо взялся геройствовать и отвлекал внимание титана на себя, давая мне возможность уйти. Мне это не нравилось. В конце концов, не всегда же чудовищ будут убивать вместо меня. Нужно и мне начинать с чего-то. Тело действовало само, стоило мне подумать. Ловкое и натренированное, обладающее потрясающими рефлексами, оно легко маневрировало между крышами домов. Отпустив трос, я буквально шлепнулась на успевшего излечить ноги титана и, стиснув зубы, одним резким движением полоснула по мясистой горячей шее, вырезая из нее кусок идеальной формы. Титан под моими ногами дернулся и, обиженно заревев, застыл, рассеиваясь в воздухе, оставляя после себя лишь огромный тлеющий скелет. Кровь чудовища с легким шипением испарялась и с клинков, и я подумала, что Ханджи была права. И что если бы титан схватил меня, от моего хрупкого человеческого тела осталось бы только безобразное красное пятно на стене. - Хидэр, ты рехнулась?! Тебе ж ясно было сказано, чтобы ни ногой не ступа... - Спасибо, Оруо, - мягко сказала я, осаждая разбушевавшегося Бозарда. Тот замолчал на полуслове, возвел глаза к небу и, прошептав ругательство, уставился на меня. - Не обделалась, голова на месте, руки-ноги целы – и ладно, - пробурчал он, пиная носком сапога почерневшие кости титана. – Неплохо для первого раза...       Так, не без помощи Оруо, я убила своего первого титана и лишь подтвердила мысль, мелькнувшую в голове с утра: боец с чудовищами из меня был так себе. Орудовать скальпелем, копаться во внутренностях и распиливать чужие кости было гораздо легче. Мы маневрировали, спеша к месту встречи с командиром, захватив по дороге Эрда, и Бозард отрывисто рассказывал Джину о моем боевом посвящении. А я с тоской думала: будь у Ривая выбор, взял бы он в свой элитный отряд «умелицу» вроде меня? Морщилась, тряся головой, и успокаивала себя, убеждая, что опыт – дело наживное... и что на все нужно время. Было бы желание. - Жива, надо же, - хмыкнул командир, увидев меня перед собой. Его лицо как обычно ничего не выражало, поэтому мне было крайне сложно понять, что именно он вкладывал в эти слова. - Огорчены? – поинтересовалась я, приподняв бровь. - Впечатлен, - Аккерман резко развернулся, глядя в сторону, где один за другим поднимались над зданиями титаны. - На вас оставляю бойцов нижнего фланга. Бери всех, и уничтожьте угрозу справа. Титанов слева беру на себя, - и сорвался с места, с шумом выпустив тросы. Пару мгновений я стояла, переваривая информацию, а после сиганула по заданному направлению. Приказам нужно подчиняться. - Лер, там человек лежит... - удивленно сказал Эрд, указывая на улицу под нами. - Посмотри, можно ли что-нибудь сделать. А титанов мы с Оруо берем на себя. Кивнув, я спикировала к раненому легионеру. Неподалеку от него лежало, дотлевая, 14-метровое чудовище, и кровавый человеческий след, выходивший из приоткрытой пасти, алой лентой ложился на разгромленную серую мостовую. Я знала ответ, еще не осмотрев воина: кровопотеря была слишком большой, чтобы можно было что-то сделать.       Я присела рядом с мужчиной и осторожно коснулась окровавленного лица, проверяя реакцию зрачков на свет. Лицо было привычным и знакомым: я почти сразу же вспомнила одного из легионеров, которого регулярно встречала на арене во время тренировок. Потемневшие от боли янтарно-ореховые глаза указали вниз, на ранение, и я вздохнула, поджав губы: титан, видимо, чуть не перекусил разведчика пополам... из глубокой рваной раны, пересекающей весь живот, выглядывали слизкие и окровавленные человеческие органы, и тепло от еще живых внутренностей поднималось вверх едва заметной дымкой, вмешиваясь в стылый осенний воздух. Воин умирал... умирал мучительно уже около десяти минут, и жалость, комочком свернувшаяся где-то в моем животе, резво полезла наружу, застревая в горле. - Хочешь, - тихо сказала я, гладя замызганные светло-рыжие волосы. Легионер закашлялся, давясь кровью, но не отводил пристального взгляда от моих губ, впитывая каждое слово. – Хочешь, я помогу тебе... уйти? - Не надо, - прохрипел мужчина и скосился куда-то в сторону. Я проследила его взгляд и увидела идущего к нам Ривая. Командир посмотрел на меня вопросительно, и я покачала головой: не жилец. – Капитан... - откуда только брали люди, находившиеся на последнем издыхании, силы говорить? Что подталкивало их, помогая сопротивляться невыносимой боли... страх смерти? Сожаление? - Что? – капрал присел рядом, спокойно глядя на умирающего человека… лишь тонкие губы сжались сильнее обычного. - Я ведь... внес свой вклад... в общее дело? – воин сипел, мучительно выговаривая каждое слово, и темная загустевшая кровь пузырилась в уголках его рта. Легионер медленно поднял вверх окровавленную ладонь, продолжая говорить. – Или... моя смерть была напрасной?       Ривай, внезапно потемневший глазами, крепко схватил остывающую ладонь и сжал тонкие белые пальцы. И заговорил... командир говорил негромко, но его голос звучал уверенно и страстно. Аккерман успокаивал умирающего, обещая, что обязательно уничтожит всех титанов, что имя славного легионера не канет в Лету, а его решимость придаст сил сильнейшему воину человечества. Я слушала... и сама верила. И было мне непривычно и странно видеть капрала таким искренним и милосердным. - Даю тебе слово, - выпалил Ривай, еще сильнее сжимая пальцы. Липкая, пахнущая железом, красная змейка выскользнула между мужских рук и скользнула вниз, обвивая запястья в обещающем жесте. И в тот же миг раненный легионер умер. Я осторожно прикрыла остекленевшие глаза и склонилась над павшим воином, негромко выдыхая в его ухо уже привычную прощальную фразу. Капрал, смотревший на меня, выглядел удивительно человечным… У него был такой же слегка обескуражено-блуждающий взгляд, задумчивый и немного растерянный... как тогда, перед костром в Самхейн. Перед лицом смерти, да...? - Он ведь слышал каждое мое слово? – внезапно спросил меня командир, разглядывая кровь на своей ладони. Я вздохнула, кивнув. Кажется, теперь я понимаю, что двигало легионером, когда он отказался от моего предложения. Ему всего лишь нужно было успокоиться, узнав, что его жертва не была напрасной, и что его будут помнить как одного из героев, отдавших свою жизнь во имя великой миссии. А я так и не вспомнила его имени... - Леви, - Эрвин, прискакавший в сопровождении нескольких разведчиков, остановился неподалеку от нас. – Мы отходим, - только и сказал он. Мы с Риваем переглянулись и недоверчиво уставились на командора. - То есть как это «отходим»? – прошипел капрал, глядя на Смита, как удав на кролика. – Мы даже половины всего тут не сделали. Хочешь сказать, что все жертвы напрасны? - Титаны начали движение на север, прямиком в город. Есть вероятность, что им снова удалось сокрушить стену. Момент пятилетней давности повторяется. Я нахмурилась, припоминая, и почувствовала, как тело отзывается легкой болезненной дрожью. 5 лет назад гигант, которого прозвали Колосс, проделал в стене дыру... и Шиганшина пала за считанные часы. Если то же самое случилось в Тросте, то даже представить страшно, какой ад там сейчас творится... сколько оголодавших тварей уже бродит по улицам города, сжирая гражданских и охотясь на стражников. Ведь если титаны миновали стену, это значит, что стража гарнизона… Услужливое воображение быстро нарисовало безжизненное и обезображенное тело Кутаски, и я поежилась, заставляя себя исключить подобный вариант. - Командор, кто-нибудь оберегает город сейчас? Эрвин, уже разворачивающий лошадь, остановился и, подумав пару секунд, сказал: - Отряды снабжения, регулярные войска и даже несколько членов военной полиции. А... ну и выпускники кадетского корпуса. В любом случае, лучше поторопиться. Подробности потом. До меня не сразу дошел смысл сказанного. А когда дошел – я помрачнела еще больше. Молодняк... мои бестолковые, такие живые и такие несгибаемые курсанты умирали в горящем полуразваленном городе. Умирали, так и не узнав свободы... Я прошипела ругательство и, спрятав клинки, свистнула Ведику. Их учил Шадис, их гоняла я, и мне стоило бы больше верить в их способности. И как только я поймала себя на этой мысли, мне заметно полегчало. Сразу бы так.

***

Все было кончено, когда мы добрались до места. Перед нами предстал полуразрушенный обугленный город… Взгляд метался от огромной дыры в стенке, самым грубым образом заткнутой огромным булыжником, к опустевшим улицам и дотлевающим останкам нескольких титанов. - Распределиться. Начинаем зачистку, - скомандовал капрал, и мы разбежались.

(НННС*) Wolf's rain – Cheza

      Здесь так не хватает дождя... лишь теплый комковатый пепел падает на голову, кружась, словно первый снег... густой и липкий, как венозная кровь. Спасенный, но умирающий город полон звуков. Стучит покрытая черной вонючей копотью штукатурка, осыпается, покрывая раздробленную брусчатку. С грохотом падают потерявшие равновесие стены, и где-то по сторонам слышно еще, как крюки УМП вонзаются в камень, и как поют звонкие клинки, посвистывая в воздухе. Из-за вздымающихся кверху столпов дыма практически не видно неба, и оно мелькает где-то сверху серым градиентом. Смерть улыбается из-за угла и дразнится, подражая, набрасывая поверх плотного дымчатого балахона накидку из зеленого плюща... резные листья тихо шелестят под ногами, словно высохшая кожа полинявшей змеи. Я пытаюсь дышать, прикрывая ладонью лицо: когда ветер, словно единственное живое здесь существо, проносится мимо, воздух взрывается огненно-серой смесью из пепла и углей, грозясь выжечь глаза. Город, одним огромным трупом развалившийся под моими ногами, пахнет концентрированной болью и заспиртованным страхом. Я - путник, уже больше часа бродящий по закоулкам собственной души, когда-то знавшей правду, но внезапно забывшей ее. И всю нынешнюю жизнь я хожу по битому стеклу, пытаясь вдыхать дым и пепел, пытаясь отыскать хоть что-то живое и дышащее... на этой бесконечной шмашане... и лишь смрадные тлеющие кости хрустят, рассыпаясь, когда я наступаю на них сапогом.       Я выхожу к месту, которое еще не так давно было главной площадью. Круглая, кружащая голову... замызганная кровью. Отвратительный символ бесконечности. Я считаю: два... четыре... шесть... девять. Девять титанов встретили здесь свой конец. Кто-то славно потрудился. Взгляд устало скользит по безликим останкам людей и цепко отделяет гражданских от своих... и пусть на спине у них не крылья, а цветы, и пусть они не прикрывают голову зеленым плащом... они погибали, выполняя долг. Их глаза, выражение, положение их тел и вид конечностей нельзя было спутать с анархией человеческих тел, будто добровольно набросанных друг на дружку, в нелепой, но такой привычной и удобной для них горке... все вместе, безликие, масса. Мне было совсем не жаль их... почерневшая биологическая мерзость, мертвые клетки, никогда не умевшие жить. Вздыхаю, на миг постыдивших своих мыслей: похоже, я действительно устала. Кручу головой, разминая шею... и замираю, не веря своим глазам.       Он сидит, спиной прислонившись к полуразрушенной стене, и несколько толстых, липких от крови штырей пронзают еще вздымающуюся грудь, проходя сквозь ребра. Горячий ветер, ринувшийся откуда-то сбоку, убрал светлую длинную челку от лица, обнажая обожженную кожу и слепо глядящий в никуда левый белый глаз. Мужчина приподнял голову и, потянув носом, растянул потрескавшиеся губы в болезненной усмешке: - Ну и что ты там стоишь? Я плохо вижу, но с носом у меня все в порядке. Ты одна в этом аду пахнешь свободой... Лера.       Я чувствую растерянность, граничащую с отчаянием, и понимаю, что все это время, разглядывая, раздирала себе руки. Бросилась к майору, очнувшись, и бухнулась на колени рядом с ним, закатывая рукава. Лепетала что-то бессвязное, обещала, что буду каждый вечер про море рассказывать и пирог яблочный испеку, порхала руками по его изодранной груди, не в силах поднять взгляд и посмотреть в лицо... неописуемо боясь увидеть, как темнеют обычно ясные и светлые глаза, и как покидает их жизнь. - Потерпи, - прохрипела я, пытаясь сдвинуть один из штырей. – Потерпи, пожалуйста, я достать попробую… - мой доктор сидела в потрясающем ступоре, глядя сумасшедшими глазами. И мы с Захариусом прекрасно понимали, что я сама никогда не отдеру от здания его, двухметрового и стокилограммового. И мы оба прекрасно понимали, что я расшибусь в лепешку и умру, пытаясь это сделать. Вот только Майк умер бы от кровопотери и боли раньше.       Майор безропотно терпел все мои тщетные попытки что-то сделать, лишь кривился иногда и молчал, глядя на меня спокойным сине-лазурным глазом. Я вся была в его крови, утирала лицо, оставляя на нем кроваво-черные разводы, и снова бросалась истязать. Майк внезапно принюхался, напрягся на секунду, перекосившись лицом... и как-то неестественно криво улыбнулся. - Там Ривай и Зоэ, - прошептал он, - через два квартала налево. Сбегай, приведи сюда... Не снимешь ведь меня сама, немощь бледная... - Ты только дождись, ладно? – мой голос прыгал, когда я, наконец, осмелилась взглянуть майору в лицо. Коснулась кончиками пальцев необожженной щеки, заглядывая в глаза. Сердце стонало во мне, разрываясь, и я, наклонившись к мужчине, осторожно выпила его неровное дыхание. Губы, дрогнувшие под моими, отвечая, были бледными и холодными. Времени практически не оставалось. – Здесь будь, жди меня, - приказала я, вскакивая. - Да куда ж я уйду, - Майк усмехнулся и задергался, пытаясь сдержать кровавый кашель. – Иди... уже, - с трудом проговорил он. Я сорвалась с места, выпуская крюки, и повисла на тросах. – И ко мне не торопись. «Как же *не торопись*, когда ты там сидишь, строишь из себя стоика и умираешь... Мне нужно время. Хоть бы успеть. Хоть бы успеть» - я повторяла эти три слова как мантру, маневрируя по узким улочкам. И успела пролететь целый квартал... когда за моей спиной раздался оглушительный грохот. Кровь в жилах, подгоняемая отчаянием и адреналином, застыла, а волосы на затылке зашевелились... я прямо чувствовала, как отливает краска от лица. Повернулась одеревеневшим телом на звук.       Неуклюжий 14-метровый титан, шагнувший из ниоткуда, обрушился горячей тушей на здания вокруг себя, утробно рычал, копаясь в развалинах, не обращая никакого внимания на огонь. Я закричала имя майора, и голос, сорвавшийся и неестественно высокий, увяз, затерявшись в очередном ошеломляющем уши раскате. Что было дальше, я помнила очень смутно.       Я вернулась обратно и набросилась на титана... и тело, действующее на одних рефлексах, стало смертельным оружием, извиваясь, переворачиваясь и раскачиваясь на тросах. Руки рубили без устали, тускло блестели и скрежетали клинки... я рычала, шинкуя титана, раз за разом занося над чудовищем лезвия. И очнулась только когда очутилась на земле, в останках огромного тлеющего скелета, среди ошметков титаньей плоти и горячих испарений, а лезвия, волочась по брусчатке, выбивали искры и стерлись практически до половины. У меня в голове было абсолютно пусто, и чувствовала я себя никак. Я сидела и смотрела молча. Из-под обвалившегося здания, на штырях которого еще недавно висел Майк, натекла огромная лужа теплой человеческой крови... и угли, попадавшие в нее, шипели, выпуская в воздух тошнотно-сладкий запах ржавого железа. Я не вздрогнула, когда на плечо мне опустилась рука, лишь скосила глаза, увидела растрепанную Зоэ. У ученой запотели очки и подгорели кончики волос, но Ханджи была в порядке... серьезных ранений на ней я не обнаружила. Женщина озадаченно моргнула, проследив мой взгляд, спросила: - Ты чего? Там... что? Я хмыкнула туповато и дала совершенно очевидный на мой взгляд ответ: - Майк. Ханджи замерла в ступоре... сжала зубы так, что желваки заходили по бледным грязным скулам, и потянула меня за руку, поднимая и таща за собой. - Не сейчас... потом, - прохрипела она, избегая встретиться со мной взглядом. - Времени мало. Она была неправа. Времени стало слишком много... теперь, когда от него ничего не зависело.

***

      Я окончательно пришла в себя, когда мы уже подъезжали к воротам штаба. Прошло спасительное отупение, и в голове прояснилось. Вернулась четкость мысли... и первое, о чем я подумала, была Лин, с нетерпением ожидавшая возвращения брата из похода. Я издали увидела встречающую нас у лазарета статную светловолосую женщину. Она улыбалась, с облегчением обнаружив меня среди живых, и поглаживала круглый живот, волнуясь. Рядом с сестрой майора стоял Саммэрс и смотрел на пациентку с беспокойством, смешанным с толикой брезгливости. Он не любил беременных... или боялся их. Роды – это испытание женщины... Пока мужчины погибают на войне (а война – и есть испытание мужчин), свое испытание она должна проходить сама, не в одиночку, но и без помощи мужчины. Мужчина не смел пойти витиеватой тропкой чудодейственной женской энергии, не смел нарушить таинство воплощения в телесную оболочку новой хрупкой души. Я соскочила с Ведики, доверяя поводья идущему рядом Эрду. Сжала на миг руку на его запястье. - Помочь чем-нибудь? – тихо спросил Джин, глядя на меня с беспокойством и жалостью. Тот еще у меня, наверное, был видок. Моргнула, сглотнув, и, сама толком не понимая, зачем, попросила: - Запеки мне яблоко... с медом. Ладно? Я не успела дойти. Белинда вдруг побелела, обхватив руками живот, и зашаталась, готовая вот-вот упасть. Хайн, в последний миг подхвативший женщину на руки, стоял, выпучив глаза, и на лице его расцветал всеми красками отчаяния неописуемый ужас. - В лазарет несите, - крикнула я, бросаясь следом. Тщательно вымыла руки, запалила душистый веничек, собрала растрепавшиеся волосы. Себя... собрала. Некогда было отдыхать, собираться с мыслями и мучиться виной. Натерпелась уже сегодня ужасов, хватит. Некогда и испугаться, и назад отойти: не делала, мол, раньше, не знаю, как. Никто вместо меня не сделает. И я изо всех сил старалась выполнить обещание и оправдать доверие, которым так незаслуженно меня наградили. Я снова была собранным и хладнокровным доктором... которым не смогла стать тогда, когда умирал передо мной Майк. - Дыши, Лин, глубже дыши, - хрипло подсказывала я, поглаживая разведенные колени. Сестра Захариуса металась на кровати, сдерживая рвущийся наружу крик, старалась изо всех сил, выталкивая наружу рвущееся к свету дитя, и из прекрасных глаз цвета морского прибоя катились по обескровленным щекам слезы. - Я умру... умру, - шептала Лин, продолжая тужиться. Скользкий кровавый комок вскоре выскользнул в мои руки и звонко заревел, разбуженный моим немилосердным шлепком. Я во все глаза смотрела на крепкого и красивого мальчика, который еще несколько мгновений назад даже не догадывался о том, какой огромный мир увидит он, очнувшись. Дрожащими руками перетянула и перерезала пуповину, омыла малыша в прохладной, пахнущей разнотравьем воде и, завернув в чистое полотенце, вручила пришедшей в себя матери. Помолчала немного, слушая, как Лин, счастливо улыбаясь, воркует над малышом. - Сына... Майком назови, - тихо сказала я, направляясь к двери. Вышла, едва волоча ноги, доползла до бочки, до краев полной вкусной дождевой водой... и сунула туда голову, спасаясь от звуков. За моей спиной... за закрытой дверью тихо плакала женщина, как две капли воды похожая на своего брата. Плакала, прижимая к груди единственное родное существо, оставшееся у нее в этом огромном жестоком мире.

***

Мое яблоко ждало меня на столе, дымящееся, ароматное, истекающее соком и сверкающее сладко пахнущим медом. Я присела на край скамьи, мокрая, как мышь, и грязная, потянулась за ложкой. Набрала чуть-чуть, не осмеливаясь поднести ко рту. «Покричи... или поплачь? Такая боль требует выхода, а ты все держишь в себе» Голос Майка, словно навязчивое эхо, звенел в ушах. Ложка затряслась в неверных пальцах, и все, что было набрано в нее, душистой липкой волной потекло по рукам, капая на колени. Как кровь… точно так же, как тогда, когда я пыталась отодрать Захариуса от стены. «И я могу уйти, никто не услышит»       Я застыла, вспоминая, и застонала, откидывая голову назад... он знал. Он знал, что титаны близко. И поэтому отправил меня подальше. Чтобы я не дралась за него, умирающего. Чтобы не тянуть меня следом в холодную пустоту. Даже умирая, сделал для меня больше, чем делала для него я, будучи живой и здоровой. Чем же я, жалкая и никчемная, заслужила его чувства? - Что ты делаешь?       Голос Ривая подействовал не хуже, чем холодная дождевая вода из бочки. Капрал стоял передо мной, спокойно глядя на ту, что ввалилась в столовую в таком виде... да еще и грязь разводила. Я равнодушно подумала, что не расстроюсь, даже если он отчитает меня за антисанитарию. Посмотрела на руки... - У меня кровь на пальцах... не отмывается, - прошептала я, с ужасом глядя на трясущиеся ладони и ходящую ходуном ложку, с которой все еще стекала пахучая, мрачно переливающаяся жижа. Капрал присел рядом, отобрал столовый прибор и, достав из кармана белый накрахмаленный платок, принялся деловито обтирать мои пальцы. Аккерман не выглядел злым или раздраженным. Скорее, очень уставшим... - Это не кровь, - ровным спокойным голосом сказал он, поднимая на меня глаза. И было в этом сером облачном небе столько сочувствия и понимания, что я не выдержала, - Это мёд, - и, уткнувшись лбом в плечо капрала, разрыдалась. Даже не так... слезы просто взорвали меня изнутри. Горячие и соленые, они текли по моему лицу впервые за долгие годы, а я тихонько выла, выставляя напоказ накипевшее, наболевшее, давно забытое и отчаянно кровоточащее. Черт бы побрал тебя, Захариус... ты наврал мне обо всем. Не может от человека, внезапно обросшего Нитями и связями, пахнуть свободой. И нихрена не помогают от депрессии эти твои яблоки с медом... Капрал терпеливо ждал, пока я успокоюсь. Уж он-то знал, кому и когда нужна поддержка. Наверняка познал однажды, каково это... остаться без нее.