Окажи мне услугу

      Усталость, равно как и моральное истощение, постепенно становилась в разряд хронических и неизлечимых. Кажется, мы уже вторые сутки разгребали то, что осталось от Троста… да, вроде, вторые. Мои внутренние часы безнадежно сломались. С легкой руки верховного командования врачи и санитары всех близлежащих к Тросту частей были отправлены бродить среди руин и пепла, чтобы опознать и убрать трупы погибших гражданских и солдат. Отчаянно боялись, что вспыхнет эпидемия. - Можешь не ехать, - сказал Ривай после того, как я, отрыдавшись, подняла на него заплаканное и опухшее лицо. Это тело умело красиво улыбаться. Так, что дух захватывало, что сразу жить хотелось... а вот плакать красиво не умело. По-моему, красиво плачут только те, кто льет крокодиловы слезы: в искреннем горе ничего привлекательного нет. Капрал вздохнул и вложил мне в руку платок, которым не так давно вытирал мед с моих пальцев. – Отдохни лучше… потом приткнешь себя куда-нибудь. Он так и сказал... «приткнешь». Чувство растерянности и опустошенности в считанные секунды сменилось стыдом и злостью. - Избавьте меня от своей жалости, капрал, - пробурчала я, скривившись. – Я не кисейная барышня, меня не надо спасать от жестокого мира. Да, мне было стыдно. За то, что я залила слезами командирскую куртку. За испачканный пол в столовой, за потерю контроля над собой. А больше всего за то, что он, Аккерман, увидел эту мою истерику. И кого волнует, что со мной такого очень давно не случалось. Я не копалась у него в голове, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы предположить: сейчас, сидя рядом со мной, сильнейший воин человечества считал меня размазней и тряпкой. И жалел меня, бедную и разнесчастную, дозволяя не возвращаться в мертвый город, вспоминая, что я, все же, не Петра Рал. Хотя... неужели чувствительная и искренняя Петра удержалась бы от слез, видя, как умирают ее товарищи? Я, впрочем, не из-за этого ревела... От смерти никто не застрахован. - Ты бестолочь, - негромко сказал Ривай, поднимаясь. – Для людей естественно выплескивать эмоции. И даже необходимо... Никто не говорил, что жизнь – это легко и весело. Смотри, чтобы в итоге тебя не пришлось спасать от себя самой, - и ушел, оставив меня в полной растерянности перед тарелкой с остывшим яблоком.       После того, как я умылась и привела себя в порядок, я вспомнила, как командир сидел рядом с умирающим легионером и слушал его последние слова. И мне снова стало стыдно... даже вдвойне: я, отвыкшая от подобных эмоциональных всплесков, настолько в них увязла, что абсолютно забыла, каким понимающим и человечным умеет быть Ривай. И как чурается этой своей человечности, скрываясь за стеной безучастия и невозмутимости. Ходит бледным и равнодушным бревном, а у самого в душе, наверное, черт ногу сломит. Зато все остальное у него всегда под контролем. Вот и сейчас, он взял под контроль даже мой захламленный чердак, и теперь, где бы я ни рылась, я все равно находила в итоге только его. А больше и ничего. Естественно, я поехала.       Докторов было слишком мало, поэтому в помощь к нам и солдатам гарнизона направили недоеденных выпускников кадетских корпусов. У меня было достаточно времени, чтобы все хорошенько обдумать. Внезапный и незапланированный выброс эмоций оставил после себя потрясающе звенящую пустоту и умиротворение, отчего в голове сделалось легко и ясно. Этот мирок, вмещающийся в трех стенах, был настолько тесен, что новости о произошедшем в Тросте разносились быстрее, чем ты успевал моргать. Человечество ликовало: впервые за сотню лет людям удалось дать отпор титанам, отвоевать потерянные территории и заделать дыру в стене с помощью результата тайных исследований – новой надежды всея человечества, Эрена Йегера.       Я спокойно восприняла новость о том, что юноша умеет избавляться от человеческой сущности и обретать форму титана. Хрен с ней, с формой... сколько историй о супергероях я пересмотрела в своей вселенной, будем откровенны: удивляться уже нечему. Человечество, однако, было в своем репертуаре, и я в который раз мысленно подмечала: любого героя можно превратить в отвратительное чудовище... чем, собственно, военные сейчас и занимались. То, что Йегер обрел свои способности после каких-то там секретных экспериментов, - бред чистой воды. Эрена забрала под надзор военная полиция, и он торчал сейчас где-нибудь в подвале за решеткой. И едва ли с ним обращались как с человеком. Мне было жаль его, этого пылкого и наивного в своих идеалах юношу. Он был как Гарри Поттер... тоже особенный, Избранный, вынужденный нести на своих плечах груз ответственности за весь мир. Мир, который одновременно восхвалял и ненавидел его. Быть героем – одинокое занятие. Что ж, начало положено... вот он, допустим, сверхчеловек. Дальше что?       Верховное командование активно закопошилось, пытаясь решить, что, собственно, дальше. Утром Эрвин с руководством отправились в столицу, оставив за главную Зоэ, и я предполагала, что там сейчас творилось нечто очень занятное. Оставалось надеяться, что Эрена не отправят на эшафот или не пустят в расход на эксперименты. У меня, однако, не было ни малейшего представления о том, что задумал Смит... этот был тем еще пауком, но я им восхищалась: способность найти везде ниточку, лазейку, зацепку, чтобы потом использовать ее по назначению или как-нибудь неординарно и выйти победителем – тот еще талант.       Город под моими ногами гнил, истекая трупным ядом, и шелестел пеплом, хватаясь за сапоги иссиня-серыми сухими руками, оставляя на еще вчера начищенной обуви грязно-кровавые разводы. Я сняла с лица повязку и вдохнула удушливый спертый воздух, пахнущий дымом, мертвечиной и едва уловимым сладковатым выбросом тления... редкостная парфюмерия смерти. Мне было спокойно и даже уютно, и где-то там, глубоко, я осознавала, что это состояние ненормально... для нормального человека. Усмехнулась, прикрыв глаза. Ненормальная. Еще тогда, будучи в старом теле, я частенько бродила по кладбищам, разглядывая надгробья, гадая, кем были те люди, что обрели покой в гробах там, под землей... и отдыхала от суеты вечно переполненного города, от живых, которых волей-неволей приходилось терпеть. Да и от жизни в общем и целом. Отдыхала, пропитывалась уже привычной энергетикой разрушения и смерти... и возвращалась, чтобы спасать от нее тех, кто умирать категорически не желал. - Командир, - Жан слегка коснулся моего плеча, и я вскинула на него уставшие спокойные глаза. Кирштайна встретила абсолютно случайно: пересеклись на одной из улиц, и он сразу увязался за мной. Парень был белый, как мел, застыл на месте, растерявшись... не все из тех, кто могут смотреть в глаза ужасу, способны с такой же отвагой смотреть в глаза смерти. Парень был отважен, убивая титанов, но сделался тряпкой, воочию наблюдая, как изощренно смерть забирала тех, кто еще недавно делил с ним последнюю булочку в кадетском корпусе. – Тут... еще один, - Кирштайн судорожно вздохнул и потер лоб рукой, словно пытаясь успокоиться. – Еще один павший солдат. - Мертвых боишься, кадет? – хрипло поинтересовалась я, растягивая сухие губы в усмешке. Жана передернуло. Бледная, уставшая, растрепанная, с пустым взглядом и усмехающаяся, в его глазах я выглядела как обезумевшая ведьма. Бедный мальчик наверняка решил, что у меня помешугин. - Я не... б-б-бляяять... никак нет! – рявкнул Кирштайн, зажмурившись. - Правильно, - хмыкнула я, направляясь к трупу. – И нечего... Живых бояться надо.       Все случилось после того, как я вернулась из Варанаси. Город, живущий смертью уже более трех тысяч лет, оставлял на душе любого посетителя огромный отпечаток, который въедался намертво, растекаясь под кожей доброкачественной опухолью. В городе не было ничего: ни понятия смерти, ни понятия времени. Его населяли люди, которые верили, что мир – это огромный склеп... где все, включая их, уже давно мертвы. Я вернулась из Индии живая и счастливая, бросилась к Виктору и несколько часов без перерыва рассказывала ему о том, как происходит ритуал омовения в реке Ганг на рассвете. Как толпы паломников врываются в этот маленький мир, мечтая встретить здесь свой конец, молятся и медитируют. Как горят без перерыва погребальные костры, сжигая тела, а теплые желтовато-зеленые воды Ганга носят на своих нежных руках раздувшиеся на жаре трупы тех, кого не кремировали. Мне было 16... когда я с неподдельным восторгом рассказывала про ашрамы и больницы, где селились люди, больные проказой, покрытые зловонными гнилостными язвами; про тошнотворные сточные канавы старого города. Виктор слушал молча, не перебивая, не отрывая пронзительной зелени глаз от моего лица. По сей день не ведаю, что там на нем было, но когда я остановилась, окончив рассказ, мужчина обнял мои ноги, уткнувшись в колени лицом... и заплакал. Я помню свою растерянность и непонимание, и какое-то особое чувство вины. Гладила светлые длинные волосы, повторяя: «Ну что ты... ну что ты...», а он плакал и шептал: «Anna anteeksi». Он только потом сказал мне, насколько ужасно слушать это в исполнении хрупкой молодой девушки, которая должна любить жизнь, а не восхвалять смерть. Виктор знал, что это был мой способ спастись от прошлого, и что я с таким отношением к смерти была живее всех живых, но мои методы не одобрял. А потом я решила, что стану доктором и буду соперничать с костлявой... лишь бы Виктору полегчало.       Со временем я привыкла, и уже не воспринимала все так радикально. У меня были Глядящие и Агата, которые блюли свою особенную веру… она была искренней, чистой и живой, поэтому настоящего агхори из меня бы не вышло. Из меня упорно изгоняли тьму и мрак, жуткий ужас и боль, перешедшую в безумие. Я ожила, обрела свой взгляд на мир, потеплела... лишь смерти по-прежнему не боялась. И в местах, подобных этому, с особой страстью произносила имя любимой богини.       Жан зажимал рукой нос и морщился, отводя слезящиеся глаза, избегая смотреть. Я присела на корточках, разглядывая развалившееся перед нами тело. Доктор, устав от одной и той же картины, навязчиво мелькающей перед нашим лицом вот уже вторые сутки, раздраженно выдала: «Тело. Мертвое. Мертвее некуда. Прямо смертельно убитый труп погибшего мертвеца». - Знаешь его? – спросила я. Кирштайн пробормотал что-то невнятное о том, что его тошнит, отвернулся, и через секунду его ветром сдуло: побежал звать грубую силу, чтобы помогли отнести тело. Неопознанные тела привозили на труповозках и рядочком выкладывали вдоль главной улицы, чтобы потом подсчитать.       Волосы трупа свалялись и потемнели, пропитавшись кровью. Лицо напухло до неузнаваемости. Кончик языка торчал между красными передними зубами, перекушенный в пароксизме боли. Кажется, титан схватил солдата гигантской челюстью за бок и выдрал кусок... в ушах моментально возродился хлюпающий и хрустящий звук переламываемых костей. Человеческое тело – это маленький шедевр. Кто бы мог подумать, что однажды чудовища будут вот так легко и непринужденно пожирать венец природы, глотая теплую вязкую человеческую кровь, раздирая на части хрупкое человеческое тело. Результат этого бесчинства сейчас лежал передо мной. И смотрел в никуда раздутыми, словно бурдюки, внутренностями: несметное количество порванных кишок, сморщенный мешочек желудка, маленькие твердые почки и большая яркая печень, словно какой-то неведомый субтропический цветок, раздавленный чьей-то неловкой ногой. Из-за сломанного соединительного хряща левые ребра раскрылись, словно алое крыло, и вываливался на свободу упругий мышечный комок, который еще пару дней назад был живым и, возможно, даже любящим сердцем. Я вздохнула, поморщившись, и натянула на лицо повязку, спасаясь от бьющего в голову запаха разложения и прения. Не помню, когда в последний раз мне приходилось вдыхать ароматы стольких трупов... разве что тогда, в Варанаси. Я очень устала за последнюю неделю, и сейчас невыносимо хотелось смыть с себя это смертельное зловоние, убежать в лес, отдохнуть там душой, надышаться жизнью и свежестью... и выспаться. Но времени на отдых не было. Глаза трупов постепенно превращались в черные пещеры. Если мы не поторопимся, то тела дадут жизнь червям, и они покроют все живым одеялом. Человечество праздновало, восхваляя первую победу людей над титанами. Но только мы, спасающие город и затем таскавшие трупы, знали настоящую цену этой... победы? 897 человек вернулись из Троста раненными. Около 207 человек погибло или пропало без вести.

***

Он все же приехал. Я уже не материлась, взывая к справедливости, уяснив для себя окончательно и бесповоротно: если на меня что-то наваливалось, то все вокруг живо принималось руководствоваться принципом «куча мала». Вселенная одаривала меня щедро.       Странный молодой мужчина в строгом черном фраке возник в дверях лазарета как раз тогда, когда готовили к операции одного из раненных в Тросте легионеров. Саммэрс весь извелся еще два часа назад и, бросив меня на произвол судьбы, скрылся в неизвестном направлении. Хотя я предполагала, что он завалился в ближайший кабак и теперь вовсю наяривал, заливая горе. Кровь у нас лилась рекой, и для малодушного Хайна это было худшим проявлением ада на земле. Он титанов боялся меньше… но, думается мне, не видел доктор титанов.       Мужчина деловито поправил очки на тонкой переносице, снял черные кожаные перчатки, обнажая хрупкую изящность тонких белых рук, и, вежливо улыбнувшись, поприветствовал меня. Его глаза были холодней горной воды: холод исходил из самой глубины, таинственно светился мятно-нефритовым цветом, как кристально-прозрачный лед. Улыбка ничуть их не меняла. От небрежно собранного светлого хвоста волос исходил легкий аромат бергамота... я вдохнула с облегчением и толикой благодарности: всегда любила Эрл Грей, и запах бергамота вызывал во мне только лучшие из ощущений. Наблюдатель, которого звали Оле Эйнар, был потрясающим красавцем. При этом мужчина прекрасно это осознавал, отчего становился не таким уж и потрясающим. - Доктор Саммэрс вышел, - сказала я, омывая руки и проверяя инструменты. Я ждала Зоэ: ученая побежала на склад, чтобы принести мне раствор для анестезии: все обезболивающее в лазарете резко закончилось, стоило мне всерьез начать оперировать. На сегодня было запланировано еще 5 операций, и у пациентов, ожидавших моей помощи, были довольно тяжелые ранения, поэтому нужно было торопиться. Я была в своей стихии, хотя без ассистентов, конечно, было трудно. Тут даже Саммэрс сгодился бы. – Можете прогуляться пока. Обратитесь к Ханджи. Она местный ученый и знает толк в кофе. - Я, пожалуй, останусь и посмотрю, - Оле словно не удивился вовсе, узнав, что Хайна нет на месте. У мужчины был приятный мягкий голос с хрипотцой, но как бы мелодично ни звучали его слова, глаза смотрели по-прежнему холодно и цепко. Наблюдатель был непрост. Я равнодушно пожала плечами. - Только не мешайте, пожалуйста.       Эйнар приподнял руки, словно говоря: «Ну что Вы, что Вы», и обосновался на табуретке в углу. Я напряглась: из того угла отлично было видно, что происходило на операционном столе. Хайна нет, так за меня взялся?       Ханджи ворвалась в кабинет в своей неизменно громкой манере и бодро выдала, хлопнув ладонью по столу: - А анестезии больше нет! – ученая с неподдельным интересом рассматривала мое лицо, пытаясь выискать хоть какую-нибудь реакцию. Оле усмехался из угла, похоже, занимаясь тем же. Во мне вспыхнуло раздражение, но я мгновенно заткнула его куда подальше... не стоит на это растрачивать силы. – Так что... выкручивайся, госпожа доктор, - Зоэ хихикнула, поддавая жару, но глаза, блестевшие за очками, были слишком серьезны, чтобы я обманулась: Ханджи переживала. - Да как нефиг, - пробурчала я, запуская пальцы в выдвижной ящик. Выудила оттуда коробку с готовыми к применению иглами и повертела кистями, с упоением слушая, как щелкают и хрустят суставы. Зоэ тем временем обнаружила сидящего в углу наблюдателя и, как-то странно поджав губы, подошла ко мне. - Справишься сама? – едва слышно спросила меня ученая. – Хотя бы с первым... мне нужно написать Эрвину о прибытии Эйнара. А потом я приду и побуду ассистентом. - Это прямо такое событие? – полюбопытствовала я. Ханджи вздохнула и шлепнула тяжелой лапищей по моей спине, как обычно не соизмерив силу. Я зашипела, пошатнувшись, чудом не выпустив иглы из рук. - Будь осторожна, Лер, - шепнула ученая. – Этот сожрет и не подавится, - и, что-то напевая под нос, направилась к выходу. – Отличные очки, Оле, - подмигнула женщина, скрываясь за дверью. Я моргнула, слегка озадачившись, но тут же вернулась к делу. Сожрет, да? Ну так поперек горла встану... а если и проглотит, то понос обеспечен. Наблюдатель с неподдельным интересом смотрел, как я склоняюсь над раненным. Тот тихо бредил, постанывая от боли: у него было серьезное ранение брюшной полости. - Эй, слышишь меня? - я осторожно сжала плечо легионера и тот дернулся, приоткрывая слезящиеся серые глаза. Облизал пересохшие губы и ответил, едва ворочая языком: - Доктор... я умираю. Я фыркнула... ага, размечтался. Только не в мою смену. Я после недавних событий, увы, не верю, что смерть – это путь к спасению. Руки летали над стройным поджарым телом, до автоматизма отработанными движениями втыкая иглы. Солдат смотрел с толикой ужаса, но сделать ничего не мог... или мог, но боялся. Оле, застывший в углу словно каменное изваяние, кажется, забыл как дышать, лишь подался вперед, заворожено наблюдая. Я выпрямилась и сдув упавшую на лоб прядь, попросила: - Попробуй пошевелить ногами. Легионер замер, выпучив глаза, и через несколько секунд произнес абсолютно севшим голосом: - Не могу... не выходит! Ты... Вы... я ниже шеи вообще ничего не чувствую! Что ты натворила? – под конец голос сорвался, выпустив наружу вопль паники. - Для того, кто умирает, ты слишком разговорчив, - поморщилась я, беря в руку скальпель. – А теперь лежи и думай о чем-нибудь приятном. И не мешай мне, неба ради, а то рука дрогнет, и я отрежу что-нибудь... лишнее.       Все получалось просто отменно. Иглы подействовали, парализовав тело, отрезав боли все пути к мозгу. Я вздохнула с облегчением и принялась орудовать любимым инструментом. Слава небу. Перепугался, бедный, но ничего. Все лучше, чем резать его без обезболивающего, накачивать алкоголем и пихать деревянный брусок в рот. Мне, впрочем, и такое однажды делать приходилось. Мой доктор горько усмехнулась, гладя нас по голове. Да... на наши 24 года у нас был крупный багаж знаний, за который пришлось пережить просто убийственный опыт.       Операция прошла успешно и быстро, несмотря на то, что я была сама себе доктор, сама себе ассистент. Занявшись любимым делом, разрезая, извлекая и зашивая, я совсем забыла о сидящем неподалеку Оле. Он, ни звуком, ни движением не выдавший себя во время операции, выглядел ошеломленным и при этом каким-то подозрительно довольным. Дождавшись, пока я разогнусь и извлеку иглы, Эйнар сполз с табурета и приблизился к операционному столу, разглядывая зашитые раны. Легионер обеспокоенно двигал руками и ногами, убеждаясь, что они снова ему подвластны. Мы с Оле вышли из операционной на улицу, и я с удовольствием вдохнула холодного ободряющего воздуха, наслаждаясь коротким перерывом. - Выше всяких похвал, доктор Рал, - наблюдатель кивнул, положив мне руку на плечо. Мой доктор зашипела рассерженной кошкой: «Тебя спросить забыла, как людей лечить. Тоже мне... кассир-контролер нашелся». Я дернулась, высвобождаясь, и сделала шаг в сторону. Он был чужим человеком, а к личному пространству я относилась очень ревностно. Оле, верно поняв мою реакцию, виновато улыбнулся. – Кто учил Вас врачеванию? - Доктор Саммэрс, - я сказала это как само собой разумеющееся, но все мое естество искренне бунтовало... какая отвратительная ложь. Эйнар фыркнул, поправляя очки. - Бросьте, Петра. В столице прекрасно знают, на что способен Хайн. Он никчемный дилетант с жутчайшей гемофобией. И будь он хоть гением теории, практике научить он Вас никак не мог.       Таааак... - А для чего Вы тут? – вкрадчиво поинтересовалась я, складывая руки на груди. Происходящее нравилось мне все меньше. – В письме было сказано, что Наблюдатель будет решать, достоин ли доктор Саммэрс перевода в столицу. Вы о нем нелестного мнения, как я погляжу, более того… и так знаете, чего от Хайна можно ожидать. И, все же, Вы здесь. Чего ради?       Оле усмехнулся, сверкнув глазами. Они были все такими же холодными и непроницаемыми, лишь где-то в глубине пылал, разгораясь, мрачный огонь предвкушения. У меня в голове медленно и неотвратимо складывался такой простой и такой очевидный пазл. - А если я скажу, что изначально ехал не к Хайну, - мужчина взял одну из игл, что торчали в нагрудном кармане моего халата, и повертел ее в руках, любуясь. – И наблюдать я приехал за Вашей работой.       Я усмехнулась, признавая законность этой игры. Проще пареной репы. Ждан наверняка наплел папаше о чудаковатом докторе-изверге, обосновавшейся в разведкорпусе. И тот решил не оставить такое происшествие без внимания. - С легкой руки главного придворного доктора, я полагаю, - хмыкнула я, с удовольствием отмечая, как брови Оле приподнялись в удивлении. – Послушайте, Наблюдатель Эйнар. Я потеряла товарищей в битве за Трост. Сражалась с титанами. Потом двое суток разгребала по завалам трупы и таскала их, складируя. А сейчас вот уже который час гну спину, оперируя раненных легионеров. Может, по мне и не видно, но я слегка устала, а у меня еще куча работы. Поэтому сделайте доброе дело… Выкладывайте, что Вам от меня нужно, и выметайтесь. Ваше присутствие на меня пагубно воздействует. Оле тихо рассмеялся, глядя на меня с уже неприкрытым восхищением. Я знала такой тип людей... им обычно боятся перечить. Перед такими бегают на задних лапках и преданно заглядывают в глаза. Мою преданность нужно было заслуживать долго и упорно, и не родился еще в том или этом мире человек, перед которым я пресмыкалась бы и лебезила. Я ни во что не ставила стоящего рядом со мной мужчину, и он радовался как ребенок, найдя, наконец, спасение от скуки. - Потрясающе... просто потрясающе, - сказал Эйнар, отсмеявшись. Кашлянул, прочищая горло, и внезапно серьезно спросил: - Кто-нибудь умирал, пока Вы его оперировали? - Смерть на операционном столе – это такое особое состояние, в которое впадает пациент с целью унизить своего лечащего врача. Меня здесь, к счастью, уважают и ценят. - Я предлагаю Вам подать рапорт на увольнение из разведкорпуса. В столице Вас примут с распростертыми объятиями, - выдал Оле. Я смотрела на него несколько секунд, не моргая. - Если это все, то мой ответ – «нет, спасибо», - ответила я, разворачиваясь и берясь за дверную ручку. – У меня много дел. - Подумайте над моим предложением, Петра, - ах, эта сталь в голосе, этот приказной тон... Неужели надеялся, что я от радости прямо на месте умру? Уж простите, сударь, что ожиданий не оправдала. Мне резко стало скучно. Не знаю, что там такого опасного в нем разглядела майор... обычный пижон, желающий выслужиться, невыносимо бесится, когда все идет не так, как он запланировал с самого начала. – Подумайте... потому что при дворе в совершенстве владеют умением дергать за ниточки, - вкрадчивый шепот Оле вонзился мне в спину, замедляя движение. – Завтра в полдень жду Вас с ответом у главной городской часовни. - Я уже дала ответ. Всего доброго, - процедила я и хлопнула дверью. Через несколько минут вернулась Ханджи, и я склонилась над очередным тяжелым легионером, выбрасывая этот странный разговор из головы. Я вспомнила о нем потом, когда Эрвин, вернувшись из столицы, затребовал меня в кабинет. Ну да не об этом сейчас.       Я была уже взрослым и самостоятельным существом, и давно научилась принимать серьезные и взвешенные решения. И наивно полагала, что никто и ничто не заставит меня плясать под свою дудку. Не было ничего, что я бы не выдержала, хотя любой в здравом рассудке на моем месте должен был сойти с ума. Ужас – знамя человечества, которое несут с гордостью, уверенно и зачастую фальшиво. Я несла свою нелегкую ношу, молча стискивая зубы... здесь не было Виктора, который хвалил, тепло улыбаясь, и гладил по голове, когда я устало рассказывала о том, как зубрила анатомию и получила пятерку за экзамен. Но именно сейчас, в такие моменты, мне отчаянно хотелось, чтобы рядом было надежное мужское плечо. И я, спрятав лицо на теплой груди, слушая, как бьется уверенное и спокойное сердце, смогла бы, не таясь, рассказать о том, как сильно устала, пожаловаться на проблемы, поныть на боль в руках после долгих операций. И точно бы знала, что я рядом с ним – хрупкий цветок, а он – моя скала... и я не пригнусь к земле и не сломаюсь под легкими прикосновениями ветра. Вспомнив, подумала про капрала... с теплом и запоздалой благодарностью. Насколько сильно ощущается рядом с ним уютная безопасность, раз уж я позволила себе обнажиться до самой души, не усомнившись ни до, ни после. Мне бы крошечку его внутренней силы. Но я по-прежнему оставалась сама собой, вопросом без ответа, одновременно переполненной и пустой. У меня не было права и возможности стать цветком. Мерзкое чувство. На встречу с Эйнаром на следующий день я не пошла.

***

      Мы все в разведкорпусе были такими... чудаковатыми, непростыми, с безуминкой. Сбившиеся в стаю, не понятые обществом. Каждый со своими тараканами, прибабахами, личными трагедиями... и толпой мертвецов за плечами. У нас главным было твёрдо стоять на ногах. И не важно, что одной ногой - в дурке, второй - в могиле. Важно равновесие... Все мы были очень нужны друг другу. И при этом каждый из нас был безнадежно одинок. С одиночеством справлялись, как умели.       Я уже заканчивала работу на сегодня, задержавшись в лазарете допоздна. Переставляла какие-то скляночки, пересыпала порошки из банки в банку, успокаиваясь… мысли витали где-то далеко. Все вокруг меня растворялось в зыбкой тишине, и мне было спокойно наедине с собой, и я бренчала склянками в свое удовольствие, наполняя пространство мелодичным позвякиванием и шуршанием. И, что бы там ни говорили, одиночество – это чудесно, но не все способны выдержать эту сиротливую тишину, в которой мысли кричат громче всего, заглушая звон стекла и глухое трение пестика о толстую глиняную чашку. Я рассеянно думала о том, что, пожалуй, давно уже не жила в таком бешеном темпе. Это странно... осознавать, что ты нашел себе дело по душе среди всеобщей трагедии, и теперь, привыкнув и обжившись, строишь новую цитадель... на костях своей собственной. Новое не может появиться из ничего. Рушится один мир, возникает другой. Для кого конец, для кого начало. Слегка улыбнулась, поняв, что как-то пропустила тот важный, едва ощутимый момент, когда змея ухватила себя за хвост, и все пошло по новой. Хоть и совсем иначе. - Открыто, - в дверь кабинета робко поскреблись, и я, даже не потрудившись убрать с лица раздражение, уставилась на источник звука.       Хиберика протиснулась внутрь, прикрывая недовольно скрипящую дверь, и, заговорщицки улыбнувшись пухлыми искусанными губами, уместила седалище на табурете напротив меня. Молчала несколько минут, не сводя с меня чарующего взгляда кошачьих зеленых глаз, накручивала на палец тяжелый темный локон. Я четко видела синяки на бледной мягкой коже... багрово-фиолетовые следы раздавленной вишни спускались по шее вниз, к ключицам, и исчезали под рубашкой, скрываясь. Разглядывала, не церемонясь, разодранные, перепачканные травой колени и густую копну мягких волос, разворошенных чьей-то жадной рукой. Внутри меня встрепенулось, поднимая змеиную голову, старое забытое чувство, и поползло по позвоночнику беспокойным муравьиным строем. - Изнасиловали? – спросила я, наконец. Атмэ изумилась, вскинув брови, и рассмеялась густым пробирающим смехом. Отсмеявшись, потянулась, как сытая кошка, и ответила: - Да нет, просто он у меня ненасытный зверь... и, когда увлекается, может слегка переборщить. Оно только выглядит жутковато. На деле же... Ммм, - Хиберика словно смутилась и очаровательно прикусила нижнюю губу, все еще не сводя с меня изучающего лукавого взгляда. Ее глаза мягко сияли в полутьме кабинета, и я, девушка от мозга костей до кончиков пальцев, не могла не признать, что такая Атмэ, взъерошенная, в синяках и разодранных брюках выглядела очень... сексуально. – Намешай мне, милочка, чего-нибудь от залета. Некогда мне всякую дрянь плодить. Сказать, что я опешила – это ничего не сказать. «Милочку» я еще пропустила мимо ушей, но слышать такое о детях... Ребенок – это ответственность, спиногрыз, частичка. Но никак не дрянь. - Головой ударилась? - фыркнула я, вставая. Тут люди переживали, успеть бы семьей обзавестись да потомков воспитать, а эта явно думает местом ниже пояса, потому что отсутствие серого вещества налицо. Сейчас заварю ей гвоздики, выдам... и пусть валит отсюда. Секундное очарование прошло, и меня вновь накрыло привычное раздражение, случавшееся со мной каждый раз, когда Хиберика находилась в пределах видимости. Патологическая непереносимость. - Ты еще не спала ни с кем что ли?       Дура. Я говорила уже, что легионеры жили в ускоренном темпе. И границы в нормах нравственности каждый устанавливал себе сам. Молодые девушки частенько ложились под тех, к кому не питали особо нежных чувств, боясь, что завтра будут убиты, и другой возможности испытать «нечто» может не представиться. Ходили потом спокойные и гордые... первое время сплетничали, как было, с кем и что было после. Мне повезло знать настоящие истории любви, повезло ощутить на себе прикосновение искреннего и невинного чувства. Мое новое тело было девственным и чистым. И я берегла его, прекрасно помня, каково это... быть поруганной и обесчещенной. - Перед тобой отчитаться забыла, - огрызнулась я, ставя перед Хиберикой стакан. Из посудины удушливо несло распаренной гвоздикой. Терпеть ее не могу. Воительница, однако, пить не спешила. Посмотрела на меня как на ненормальную, потом как-то гаденько улыбнулась и, обмакнув палец в отваре, медленно и с наслаждением облизала, не сводя при этом с меня взгляда. - У капрала такие сильные руки... знаешь, - от слов Атмэ меня просто перекосило. – Как вкусно он пахнет, просто до головокружения, - темноволосая улыбалась пошлой безумной улыбкой, и мне невыносимо хотелось взять ее за волосы и хорошенько приложить белым личиком о стол. Так, чтобы нос хрустнул. Но я стояла, не шевелясь, и непонятно зачем слушала. – И потом стискивает вот тут, - изящная женская ладошка опустилась по шее к груди и крепко сжала упругое полушарие. Хиберика тихонько застонала, выгибаясь, облизала пересохшие губы. Она все еще улыбалась, но глаза девушки были пустыми и равнодушными. – А когда касается здесь, - рука опустилась вниз по животу и исчезла между сведенными коленями, - я взрываюсь, не выдерживая, и кричу, чтобы он взял меня... и любил долго-долго. И он... - Варежку прикрой, а то я зашью, - я говорю холодно и спокойно, не угрожая, но ставя в известность. Атмэ вздрогнула... и мгновенно прекратила весь этот спектакль. – Мне неинтересно слушать о том, кто с кем спит. Тебе лучше поискать более благодарную аудиторию.       Я просто изнывала от злости, и ненависть, расцветая ярко-рыжим цветком ярости, пропитывала каждую клеточку моего трясущегося тела. Я держалась только на честном слове, с трудом заставляя себя мыслить ясно и не поддаваться на провокации. Командор с капралом вернулись утром, пока у меня были операции. Я не видела еще никого из них, и отчего-то было невыносимо даже на миг допустить саму идею того, что капрал опустился до этой девки. Он же не из тех, кто бежал от одиночества, забываясь в объятьях девушек, которые завтра могут быть мертвы... особенно «таких» девушек. И в этой сцене не все было так гладко. Хиберика по-прежнему называла Аккермана по званию, хотя, случись между ними связь, наверняка бы звала по имени. И взгляд у нее слишком пустой, словно... Я замерла, не веря собственной догадке. Злость мгновенно улетучилась, оставляя после себя жалость и усталость. - Капрал – твоя навязчивая идея, да? Он тебя отшил, а ты спишь со всеми подряд, представляя, что... - Заткнись! – взвизгнула Хиберика, ударив кулаком по столу. Я поняла, что попала в точку. Атмэ закрыла уши руками и поджала прыгающие губы, пытаясь сдержать слезы. Сидела несколько минут, раскачиваясь на табурете из стороны в сторону. Потом успокоилась и, серьезно на меня посмотрев, вздохнула. - Я совершенное зло... я могу заставить окружающих думать, что я воплощение невинности, доброты и целомудрия. На деле же - абсолютное равнодушие, способное кого угодно убедить в том, что он важен и нужен мне. Мне не нужен никто... только Ривай. Я как Черная вдова… ну, - запнулась, вопросительно на меня посмотрев, - знаешь, паук такой? Заманиваю, охмуряю, приручаю… получаю то, чего мне не хватает: внимание, заботу, участие, интерес - а потом, когда игрушка мне надоедает, откусываю нить… и несчастная жертва с воплем падает вниз, в глубокую пропасть своего отчаяния. Сначала не слышно ничего, кроме оглушающей тишины.. и лишь позже тьма-сердце вздрагивает от громкого звука хруста чужих костей. Идеальное преступление, не находишь? – усмехается Хиберика. Я слушаю молча, впервые видя воительницу настолько серьезной. – Мне кажется, только Ривай может меня понять. И я рядом с ним стану другой... но он даже не смотрит в мою сторону. - Дура ты, а не Черная вдова, - устало выдыхаю я, потирая переносицу. Вручаю поникшей девушке стакан с остывшим вонючим зельем и выставляю ее вон. Я чувствую себя выжатой, как лимон, опустошенной и немного разбитой. Мне жаль ее, эту курицу, которую в детстве наверняка либо избивали, либо изнасиловали. Она, такая красивая и совершенная, сломалась, увязла в своей боли, и теперь живет лишь тем, что причиняет боль другим, упиваясь их страданиями. Неспособная на сочувствие, на искренние чувства... неспособная давать. Прекрасно это осознающая и оттого страдающая еще больше. Как жутко, что я в свое время могла сломаться так же... и стать такой же. Уродливой.

***

      Эрвин был злой, как черт. Нет, он не орал и не швырялся в подчиненных тяжелыми предметами. Не рычал и не заставлял драить все полы в коридоре. Просто он вызвал меня к себе, и от его голоса у меня, уставшей и мало соображающей, затряслись поджилки. Эрвин был злой, как черт... И хотя внешне он оставался невозмутим и по-прежнему мягко улыбался, непривычная резкость и стремительность в движениях, металлический блеск в потемневших небесных глазах, и то, как он раз за разом тыкал любимой перьевой ручкой в любимый дубовый стол – все это выдавало его с головой. - С возвращением, командор, - я взяла себя в руки. Сейчас он выдаст мне что-нибудь... эдакое, я молча выслушаю, соглашусь и пойду спать. Смит кивнул, на секунду оторвавшись от каких-то бумаг, и жестом предложил мне присесть. – Я постою, спасибо, - даже сидя, он был выше меня, а в серьезных разговорах рулил тот, кто смотрел на тебя сверху вниз. Мне очень не хотелось напрягаться больше, чем стоило, поэтому я позволила себе постоять над Эрвином. Маленькое, но очень приятное преимущество. – Как все прошло? - Удачно. Мы отвоевали кадета Йегера у военной полиции и даже получили добро на вылазку в Шиганшину через Каранес. Поскольку ворота Троста запечатаны, кратчайший путь проходит именно через него. Займет примерно 4 дня, - Смит все еще не поднимал головы, продолжая с остервенением копаться в каких-то папках. Мужчина выглядел уставшим... я подумала, что стоило бы принести ему травяного чая. - Шиганшина – родной город Эрена, - вспомнила я. – Зачем нам туда? Там ведь камня на камне не оставили. - У Йегера есть ключ от подвала в его доме. Мальчик утверждает, что пропавший без вести отец велел во что бы то ни стало открыть этот подвал. Вероятно, мы найдем там что-нибудь, что прольет свет на историю возникновения титанов и, возможно, откроет способ победить их иначе, чем вырезать кусок из шеи. Ну да не суть... - Эрвин вздохнул, запуская пятерню в светлые блестящие волосы. – Валерия... Вам известна схема назначения вылазок для разведкорпуса? – внезапно спросил Смит. Я растерялась. - Немного не поняла вопроса, сэр. - Объясню на пальцах... Вы, все же, врач, а не военный, - мой доктор насупилась и поджала губы: «Сейчас вот обидно было». - Как Вам известно, у нас есть высшее военное командование, которое одобряет или не одобряет стратегии гарнизонов и развед-отрядов. - Вы сказали, что Вам дали добро на вылазку, сэр, - я совсем не понимала, чего от меня хотел Смит. Он всегда начинал откуда-то издалека, а потом внезапно ошарашивал. Я, уже зная его тактику, с каким-то потаенным ужасом ожидала удара под дых. - Помимо командования у нас есть король, - ну да, как же об этом забудешь, - и, так называемый, королевский двор, в который входит знать, окружающая правителя, - Эрвин хмыкнул какой-то своей мысли и поднял на меня глаза. Нечитаемый. – Королевский двор обеспечивает разведкорпус средствами для вылазок... если посчитает нужным. У меня во рту резко пересохло, и я тихо спросила, едва ворочая языком: - В этот раз нужным не посчитал? - командор усмехнулся, как бы хваля меня за догадливость, и кивнул. – К чему Вы рассказываете мне все это, сэр?       Эрвин вздохнул, влез в одну из лежащих на столе папок и достал два пергамента, исписанных чьим-то бисерным небрежным почерком. Внизу каждого пергамента красовалась огромная красная печать, на которой явно вырисовывался герб королевской власти. Я моргнула, недоумевая. - Это, - командор указал на пергаменты, - приглашения на Спонсорский вечер, где соберется элита, заинтересованная в вылазке и ее результатах. Если все обернется удачно, я смогу заключить выгодные сделки. И договориться с высшими чинами не только о финансировании вылазки, но и кардинально повысить материальное положение всего разведкорпуса. Любопытно то, Валерия, что приглашения два. И второе – на Ваше имя. Я чего-то не знаю? – мягко поинтересовался Эрвин, с любопытством глядя на меня.       Я хмыкнула, едва сдержав подбирающийся к горлу безумный смех. Оле, сукин сын... Так вот, что он имел ввиду, говоря про ниточки. Не смог заманить меня красным словом, решил давить через разведкорпус. Зажал финансирование, ставя меня перед выбором. Хитрожоп, бесспорно. Я прекрасно понимала, что меня наверняка затащат в какую-нибудь тайную Королевскую Канцелярию, стоит мне только появиться при дворе. Единственное, чего я не понимала – это для чего они так упорно хотят меня заполучить. Ну не может же быть такого, что они просто восхитились моими врачебными талантами. Папаша Ждана решил отомстить за то, что я измочалила драгоценного сынка? - Ханджи наверняка Вам докладывала о том, что в корпус приезжал наблюдатель Оле Эйнар, - сказала я, подумав. Я не могла рассказать Эрвину всей правды. Лгать не любила. Оставалось только немножко... утаить. – Доктора Саммэрса наблюдатель не застал. Зато вдоволь насмотрелся на то, как я провожу операции, удовлетворился увиденным, очень хвалил. Могу только предположить, что мне хотят предложить обучение в медицинской академии при дворе. Не упускать же юное дарование, - я усмехнулась, щуря глаза, с облегчением отмечая, что Смит слегка расслабился. - У Вас действительно золотые руки, - задумчиво кивнул командор. – Я восхищаюсь Вашим талантом и безмерно признателен за тяжелый труд. Вопросов больше не имею. Можете идти... отдыхать и собираться. Послезавтра выезжаем в столицу, - Смит, все же, выглядел слегка подавленным, и сейчас, видя его таким, я вспоминала, какой испуганной была раньше, не считая его человеком. Командор был живым и настоящим... у него билось сердце, кровь была теплой, он также ел, пил и спал, как все смертные люди. И уставал так же. - Принести Вам чай? – предложила я. - Пожалуй, - кивнул Эрвин. – Я ни о чем не думаю... только пока пью чай. А Вы? - Думаю, - призналась я внезапно. – О смерти. Удивленное выражение лица командора было просто бесценным. - Не могу провести параллели. - Я пью чай с осознанием того, что вливаю в себя отвар из мертвых ароматных листьев. Листьев, которые однажды росли на теплой благодатной земле, вбирая в себя нежность солнечного тепла и легкую свежесть дождей. Росли ввысь, тянулись к небу, к солнцу, раскрывая сочные зеленые листы. Были живыми. А потом их убили, высушили, подкоптили над огнем, чтобы они обрели более пряный запах... - Вы постоянно говорите о смерти, - пробормотал командор, поморщившись. – Говорите о жизни! Я скривила губы в усмешке: - Если я начну говорить о жизни все, что думаю, то многим отчаянно захочется умереть, сэр. А у меня и так много работы. Разрешите идти? - Да, идите... - рассеянно ответил Смит, с головой уйдя в мысли. – Я потом спрошу, за что Вы сражаетесь.       Я ушла и крепко задумалась над внезапным вопросом. А действительно... за что? Да и разве я сражаюсь? Я просто живу по Прави. Поступаю так, как считаю нужным и верным, по возможности избегая догм, стереотипов и предвзятостей. Впрочем – это настоящая война, когда делаешь все, чтобы оставаться собой вопреки всему. Это роскошь, и я – счастливый обладатель. Фыркнула, усмехнулась, протянула ладони к ночному небу, слепо глядящему на меня озорной россыпью звезд. Да... счастливый. Ну или по крайней мере далеко не самый несчастный. Странное существо, безумное, по-своему чудовищное... и невероятно одинокое в этом своем личном помешательстве. А к чаю, который я принесла позже, Смит не притронулся.