Луна в чужом доме

Питер огрызается на волка, давит ему на горло, хотя знает, что так нельзя. Нельзя копить злость, тем более перед полнолунием, нельзя сдерживать и контролировать больше положенного – больше равного. Питер задвигает зверя в дальние углы сознания и ведет себя более чем идеально, оттачивает самоконтроль, вытравливая ненужное и вводя это в привычку. Когда Лора неожиданно хлопает его по спине, Питер, разворачиваясь, цепляет когтями воздух в месте, где секунду назад было её горло, низко рыча. Талия качает головой, но не запрещает ему изводить себя. Есть якоря, а есть то, что их срывает, новый Питер завязывает не на семье, а на самом себе, на злости и гордости, на самоконтроле и выдержке. Он часто держит руки в карманах и скрывает взгляд, держится на жесткой самоуверенности. Но полнолуние волнует его в первую очередь не из-за своего волка, а из-за возможной засады или провокации со стороны охотников, в которую никто из стаи не верит. Он понимает Джерарда лучше, чем кто-либо, он знает больше, и теперь проводить ночь в подвале точно не его вариант. В комнате Талии пахнет можжевельником и сандаловым маслом. — Я должен пойти с вами. Талия качает головой. Питер после молчания поджимает губы и склоняет голову. — Моё присутствие может быть небезопасным, да. Но не соглашается. Дикому животному вырваться из пут, когда на небе расцветает луна, практически невозможно. Волк глухо скулит вслед отдалившейся, бросившей его стае – Питер достает из кроссовка отмычку. Питер прав, но найти в лесу чужой запах, когда голова тяжелая от луны и дорвавшегося до свободы волка, трудно. На самом деле, запах Джерарда он почти не помнит, не понимает, сколько пробегает в тревожном патруле, держась от стаи на расстоянии, но идя за ней ближе к границе территорий. Джерарда он не помнит, но вот Криса… Его запах ударяет под дых, едва не заставляя споткнуться. Слабый, но довольно ясный, след берется легко, бег ускоряется против воли. Бьющееся в висках сердце гонит кровью усиляющийся гнев. «Сделает, что возможно», как же. Питер же сказал ему хотя бы не приходить, или опять из жалости будет мазать по воробьям? Питер гонит себя, на маневрах между деревьями смещая кости трансформацией, уступая зову. Когда он находит источник, то движется с совсем иной целью – убить, отомстить, отдать по заслугам. Что не так волк понимает не сразу, непозволительно долго сжимая в руках толстовку и непонимающе поднося её к лицу. Человек пытается достучаться до сознания слабой мыслью, но она понимается в полной мере, только когда из-за угла (он дошел до края леса?) выходит темный силуэт. — Вам запрещено находиться в городе во время полнолуния. Это нарушение договоренности. Питер видит ряд белых зубов среди теней на лице, прежде, чем его закрывает приклад. Прежде, чем он бросается наутек, но на этот раз не в лес, а в город – там не может быть ловушек. Кто его ведет – человек, рационально выбирающий путь, позволяющий оторваться и скрыться, или волк, приводящий его именно сюда – Питер не знает. Когда он бежит среди гаражей, ему кажется, что оторваться удалось или по крайней мере почти удалось. Он пачкается о грязные стены, часто оглядываясь и прислушиваясь, прижимается к воротам гаражей, к спасительным теням. Где-то близко-далеко слышатся шаги, и оборотень быстро ныряет в единственную открытую в это время дверь. Питер набирает воздуха быстро уговаривать, врать, просить, он придумывает объяснения почти на автомате, ожидая увидеть какого-нибудь старого механика, но даже то, что запах уже не от толстовки, а от человека, понимает, только встретившись лицом к лицу. — Да блять! – Крис скалится в бессильной злости, на эмоциях отшвыривая отвертку, когда очередной шуруп заедает в погнутом металле. Даже несмотря на то, что возня с байком — денег на полный ремонт по-прежнему не было, и потому Крис договорился, что будет помогать с починкой собственными силами — успокаивала и отвлекала от насущных дел, раздражение от разговора с отцом все никак не проходило. Полная луна цепляла взгляд каждый раз, когда Крис поднимал глаза к небу, не давая забыть о том, какая именно сегодня ночь. Впрочем, несмотря на состояние боевой готовности, объявленной Джерардом, Крис не испытывал особой тревоги на счет безопасности оборотней. С Хейлами никогда не возникало проблем, и на все время полнолуния лес оставался в полном их распоряжении. Если у охотников не было повода вмешаться. Крис, после очередной взбучки по поводу его отношения к охотничьему ремеслу, забил на все и свалил подальше. Ему было плевать, что в итоге решит Джерард – хватило того, что в лес он лезть не намерен. Арджент поднимает отвертку и возвращается к байку, опускаясь на пол, чтобы разобраться с двигателем. Но почти сразу же его уединение нарушает незваный гость, заявившийся среди ночи. Инстинкты срабатывают прежде, чем Крис предпринимает попытку хотя бы обернуться, и рука сама собой ложится на убранный в кобуру пистолет. Когда Крис встречается взглядом с золотыми глазами Хейла, вынимать оружие он все-таки не спешит, бестолково мазнув пальцами по металлу. Спокойное полнолуние? Как же. — Какого черта ты тут делаешь? – Крис хмурится, пытаясь понять по выражению лица Питера, стоит ли ему всерьез опасаться. Оборотни в полнолуние непредсказуемы, что уж говорить о молодом волке, лицом к лицу столкнувшимся со своим недругом. Арджент чувствует себя увереннее, вспоминая, что под рукой есть аконит и рябина, хоть и не знает, понадобится ли они ему. Разумеется, не хотелось бы, но Питер не выглядит так, будто настроен дружелюбно. Он будто вообще не ожидал увидеть тут Криса. Питер подается резко назад, но тут же словно натыкается на стену, загнанно ощущая себя меж двух огней. Выбрать из двух зол? Крис вооружен, но сомневается — оборотень пристально смотрит за руками охотника по-волчьи с недоверием. Охотник в переулках уже снял с предохранителя. — Тебя не должно тут быть, вам запрещено по перемирию… Откуда у тебя это? – Крис окончательно теряется, когда замечает у оборотня в руках свою толстовку, что вчера закинул в корзину с грязным бельем. Питер решается и сначала подносит палец к губам, оглядывая небольшое помещение, хмурится с прищуром, больше с растущим подозрением, чем с просьбой. Волк может довериться, но не доверяет, Питер же не может позволить себе даже повернуться спиной. Не то что бы он думает, что Крис в принципе способен выстрелить в спину, но просто не способен даже взгляда от него отвести, ожидая, что вот сейчас — бежать дальше, быстрее. Питер отступает в тень угла слева от ворот, оставаясь лицом к лицу с охотником. Сползает бесшумно на корточки и прикрывает себе рот, чтобы сделать тише дыхание и, наконец, снова прислушаться. Крис цепко наблюдает за Питером, окончательно переставая понимать, какого черта происходит, потому что если оборотень и собирается что-то делать, то явно не нападать. Осознание приходит запоздало – приложенный к губам палец в жесте молчания и попытка скрыться в тени складываются воедино в причину, какого черта Хейл забыл в городе. Арджент понимает, что там, за стенами гаража, приближаясь, идет облава на волка. Первая мысль, которая у него возникает – проклятый Джерард. Ошибся. Просчитался. Не заметил. Крис откладывает разводной ключ и коротко озирается в помещении, прежде чем, сориентировавшись, поднять брезент, которым был скрыт байк, и накинуть его на Хейла, делая того неприметным для беглого осмотра. Питер потом может возмущаться и скалить зубы сколько угодно, но своим появлением тут он их обоих подставил. На улице обнаруживается Эллиот. Гребанный активист. — Какого черта ты тут делаешь, Крис? — Аналогичный вопрос, — Арджент скрещивает руки на груди, сурово хмурясь и одаривая охотника неприкрыто злым взглядом. — Отец прислал меня пасти? Вернуть обратно? — Заткнись, — шипит Эллиот и оглядывается, по-прежнему держа пистолет на изготовке, чтобы в любой момент пустить в ход. Крис его узнает. Это тот самый, который Джерард всегда заряжает аконитом. — Ты с ума сошел?! – Крис подается вперед, отрезая Эллиота от входа в гараж. — Ты, блять, какого черта выперся на улицу с этим? Отец приказал? — Хейл сам виноват, что вылез за пределы леса! С какого хера он имеет право нарушать правила? – парень зол, но заметно обескуражен внезапной вспышкой гнева со стороны Криса. — Что-то я не вижу тут оборотней, только тебя с набитой аконитом пушкой. Питер рядом, Питер все слышит и наверняка потом припомнит. Но сейчас не это важно, в кой-то веки в присутствии Хейла Крис злится не на него. — Что? Нечего ответить? Пошел нахер отсюда и спрячь к чертовой матери пистолет, — Арджент теснит его еще несколькими шагами, с внутренним злорадством наблюдая, как непроизвольно отступает Эллиот – даже не смотря на их разницу в возрасте, обоим было ясно, кто тут, в случае стычки, одержит вверх. — Чтобы хейловский выродок мог бегать по городу? — Чтобы у оборотней не было повода выпустить тебе кишки и сказать, что ты сам нарвался, — Крис почти рычит. Непроходимая тупость Эллиота невероятно бесит. Но замешательство в его мечущемся взгляде и то, что он уже не так уверенно сжимает пистолет, окончательно развязывает Крису руки. Будь Джерард причастен к этому на прямую, парень бы пер на пролом, наглея и точно не сбавляя оборотов. Таких Крис ненавидел. Ебучие энтузиасты, в своей одержимости не видящие рамок и запретов, подвергающие опасности и себя, и всех вокруг, уверенные, что цель оправдывает средства. Питер слушает каждое слово, и голоса словно звучат на разных частотах, накрывают друг друга и раздаются вразнобой. Голос Криса уверенно злой, и за эту злость он цепляется, чтобы успокоиться. В полнолуние тяжело, практически невозможно усидеть на месте, ему кажется, что тело трясет от сдерживаемой и копящейся энергии. Он мог бы сбить Эллиота прыжком и разодрать ему грудь, вскрыть ребра. Он бы успел перегрызть глотку и Крису. Альфа, бета, омега. Он бы выдрал Эллиоту кадык собственными зубами, а Крис бы понял, как ошибался. Труп этого мудака стал бы уроком всем охотникам. Альфа, бета, омега. Питер цепляется за якоря, но ему кажется, что удержаться получается с помощью другого. Того, что их обычно срывает. — Но он тебя подрал!... — Я заебался повторять, что это был не оборотень. Эллиот. Пошел нахер отсюда. Крису все же удается убедить его, что оборотень окончательно скрылся, а Эллиоту лучше не дурить и вернуться домой. Когда тот уходит, Арджент цедит сквозь зубы «тупой еблан» и предвкушает новый повод для очередного скандала с отцом. Когда Крис говорит «можно», Хейл рывком вскакивает на ноги и обходит два круга по гаражу широкими шагами. Если он выйдет, его поймают. А что, если его ошибка стоила неуязвимости всей стае? Альфа сейчас спокойна, связь ровная, но кто знает. Метания Питера по гаражу напоминают Крису о запертом в клетке хищнике. Ему не прельщает перспектива принять на себя удар, в случае, если оборотень решит выплеснуть агрессию, которая в нем копится и бурлит, что видно даже невооруженным глазом. Поэтому он по-прежнему держит руку на пистолете, не сводя внимательного взгляда с Питера. Чутье навязчиво зудит на периферии тревогой. Им нельзя находиться рядом в полнолуние – не здесь, не сейчас – Крис уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. Питера надо убедить в его безопасности и отправить домой или к стае, где он будет защищен, и где не сможет причинить никому вреда. Питер успокаивается на третьем круге, замирая напротив Арджента. В руке у него всё ещё чужая толстовка. — Плевать на аконит, я бы убил его, — у Хейла прыгают интонации и меняется яркость радужки на словах. — Если бы не... Это я вышел из леса, — он отрубает сказанное вызовом, разрешением и одновременно отказом в обвинениях. — Тогда это точно было бы началом войны. Если уже не. Блядь. Вот же. — Спасибо, я догадался, — тут бы быть иронии, но ее нет – только выжидающее напряжение, без страха, но со справедливой опаской. — Не имеет значения. Тебя, кроме Эллиота, никто не видел. Его слова не будут иметь вес, даже если Джерард имеет к этому отношение. Ты никого не тронул. Пока что, — Крис осекается. — Так что причин опасаться нет. Тебе лучше вернуться к стае, пока… Пока что-нибудь пошло не так. Арджент неопределенно ведет плечами, предоставляя Хейлу возможность додумать развитие этого «чего-нибудь». Питер с напряженной задумчивостью хмуро слушает охотника, как из-под толщи воды. В стаю ему сейчас нельзя, его состояние будет действовать и на других, резонируя через связь, а это банально опасно. Конечно, к альфе и стае хочется, тянет нестерпимо, но нельзя позволять себе даже искать причины вернуться. Уйти в подвал, к сожалению, тоже не вариант. Сам он на себя оковы уже не наденет, и переждать полнолуние один не сможет тоже. — Только толстовку верни. Одна из любимых. К черту, не важно, откуда она у Питера. Потом разберутся. Сейчас им лучше по-тихому разойтись по разным углам города. На фразе о толстовке Питер резко приходит в себя, отводя руку с вещью назад и угрожающе наклоняясь вперед, ощеривается острыми зубами. — Нет! Огонь в глазах тихнет почти сразу, Питер ведет головой, словно признавая что-то, и поднимает указательный палец в успокаивающем и одновременно предупреждающем жесте. Начинает плавно и хищно обходить охотника по кругу. — Мне нельзя назад. Не сможет. Крис не был якорем, с ним не получалось унять волка настолько, чтобы сбросить полностью трансформацию и восстановить контроль. Но он и удерживал от полного срыва. Крис нужен Питеру, а значит, останется здесь, с ним, хочет того или нет. Хейл доходит до проема и опускает ворота, запирая их. — Питер, не глупи, — Крис хватается за пистолет, даже не пытаясь этого скрыть, не понимая, какого черта еще не наставил его на Хейла, когда тот дает на это все основания. Охотник осознает, что теперь он в ловушке, и неизвестно, что взбрело Питеру в голову. Очевидно, что он едва себя контролирует, а перспектива оказаться запертым с близким к срыву оборотнем, мягко говоря, не питающим к Крису теплых чувств, видится довольно хреновой. — Если у тебя проблемы с контролем — выпусти меня и я запру тебя тут, а отпущу, когда луна сойдет. Подожду снаружи, — он предлагает это на полном серьезе, пытаясь найти компромисс в обострившейся ситуации. Тело на изготовке, напряжено до предела в тревожном ожидании следующего шага оборотня. Причинять вред Питеру не хочется, и потому Крис не провоцирует его первым. Ждет, чувствуя, как чаще забился под кожей пульс. Он не боится — но ожидает худшего. — Нет. Питер говорит непривычно мало, привыкнув в этой форме и состоянии больше чувствовать. Язык каждый раз натыкается на выпирающие клыки, и Питер проходится по ним кончиком. Объяснять Крису, как и почему, нет ни малейшего желания. Когда дверь наружу закрывается, различить запахи становится проще, они копятся в воздухе насыщеннее наряду с учащающимся сердцебиением. Это кажется лучшим звуком на свете. — Что с тобой, черт подери... Мы же вроде собирались вернуться к нейтралитету. Крис хмурится, не теряя уверенности, пока ощущает под пальцами холодный металл Глока. Питеру лень говорить, что он не причинит вреда (и тем более убеждать в этом), лень вести переговоры – на это просто нет сил. И Крис это понимает, раз разговаривает с ним осторожно, как врач с психически больным. Но никто не говорит оборотню в полнолуние о нейтралитете. Он не уверен, что вообще сейчас способен осознать это слово. Чего ему не лень, так это дышать, прикасаться, (убивать). Питеру не хочется драться с Крисом или вообще причинять ему боль, по крайней мере на том сознательном уровне, на котором он находится, но он думает, что был бы не против поймать его и посмотреть, как тот будет отбиваться. Просто игра. Питер подходит к Крису вплотную, вкрадчиво и медленно, насмешливо давая возможность предпринять что-то. Из него уходит ядовито-человеческое, саркастичное, и оставшаяся веселость честная, но по-животному более жесткая. — Ты остаешься здесь. Осознание того, что сейчас вести переговоры с Хейлом бесполезно, к Крису приходит наряду с тем, что пистолет все же стоит достать. Он отступает по кругу, не давая загнать себя в угол, но по замкнутому помещению, тут и там натыкаясь на инструменты и технику в процессе починки, особо не побродишь. Меньше всего Крис сейчас хочет злиться и терять трезвость мышления, но все происходит само собой, потому что Хейл провоцирует. Арджент прикрыл его задницу, а в благодарность получил сомнительное рандеву в гараже. Что ж, надо запомнить, и впредь быть аккуратным с приступами альтруизма по отношению к оборотню. — Я так не думаю. Щелчок — и Крис переходит от защиты в наступление, хмурясь и сжимая губы в тонкую линию, когда наставляет пистолет Питеру в грудь. Мог бы в голову — но бессмысленно. Они оба понимают, что тогда выстрел точно не случится, Крис просто не сможет. — Нам лучше держаться друг от друга подальше, Питер. Тем более сейчас, — голос его тверд, пока взгляд коротко цепляется за сжатую когтистой лапой толстовку. В Крисе нет злости — возможно, потому, что сейчас он ее и в Питере не чувствует. Но перед ним опасный и непредсказуемый хищник, а потому нельзя давать ему поблажек просто из-за некстати взыгравшего пацифизма. Крис смотрит оборотню в глаза, пытаясь поймать нужное выражение, зацепиться за него и предугадать, что будет дальше. Очередной шаг назад и в сторону — Арджент всеми силами пытается разделить их с Питером расстоянием. Игнорируя слова, Питер улыбается так довольно, словно этого и добивался, шагает вперед до соприкосновения дула с грудью, едва не подначивая, шагает следом, когда Крис отступает. — Конечно, — он щурится весело, склоняя голову и ожидая выстрела. Оборотень всё ещё не видит смысла в этой игрушке, которой Арджент так любит пугать. Крис опасный, но не убийца – не его убийца. На полшага ближе, и Арджент давит злее, настойчивее, ровно напротив сердца, Питеру тяжело вдыхать от давления на грудную клетку, но на пистолет он даже не смотрит, едва слышно урча и продолжая надвигаться. Что Крис собирается сделать? Отговорить-уговорить его тихо посидеть в углу или дождаться оправдания для себя, когда можно будет уже выстрелить и оставить тут на ночь регенерировать? Черта с два. Нейтралитет. Хейл смотрит на него возбужденно-открыто и слизывает улыбку с губ. — Хорошо. Питер молниеносно бьет по руке вбок и заламывает её за спину, прижимая охотника к себе спиной. Это не нападение, просто игра, Питер не собирается причинять Крису вред, но для этого тот должен перестать вырываться, поэтому он выкручивает запястье близко к пределу и устраивает когти на чужом горле. — Успокойся, — он возит носом по чужому загривку и ласково рычит. Когда Крис оказывается в жесткой хватке, не в силах пошевелиться, чтобы не напороться на когти, то думает о том, что обязательно при возможности прострелит Хейлу какую-нибудь конечность, чтобы знал, ублюдок — он может. Чтобы воспринимал всерьез. Крис чувствует Питера слишком близко, это отталкивает, ударяет по инстинктам. В Хейле сейчас так мало от человека, и так много от зверя, от этого осознания тело пробирает холодным ознобом, потому что рассудок вряд ли остановит оборотня от искушения запустить когти под кожу. — Блять... — охотник шипит, но не дергается, напряженно замирая, готовый реагировать, если будет возможность, если будет хоть малейший шанс вырваться. Скрученная рука отзывается болью, но Крис не обращает на нее внимания. — Блять, пусти меня. Голос Криса полнится хрипловатыми нотками разъедающей изнутри самоконтроль злости. — Решил закончить начатое? Питер, черт подери, приди в себя! Хватит... — он гулко сглатывает, ощущая кадыком чужую ладонь. Рык забивает собой слух, забираясь мурашками под одежду. — Если ты покалечишь меня сегодня, клянусь, Талия об этом узнает! «И не только она». Это даже не угроза — предупреждение, попытка дозваться до разумной части Хейла, чтобы прекратил уже страдать херней. Сдавать Питера отцу Крис бы хотел в последнюю очередь, но он готов говорить всерьез, если это внушит оборотню трезвое осознание происходящего. Питер успокаивающе шипит, гладит большим пальцем Криса по вывернутому запястью, а когтями по трахее. Не надышаться. — Я тебя не покалечу. Питер подталкивает Криса на два шага к стене, отпуская его руку и зажимая своим телом. Пульс на горле всё ещё бьется в ладонь, но так хочется касаться, что не удержаться. Питер, не замечая, давит так, что охотнику тяжело дышать, чувствует едва заметный запах крови и пьяным взглядом с трудом находит его источник – ссадина на щеке от стены. — Подожди немного, — Питер говорит тихо и мягко, разнящеся со своими действиями, неловко-сильными и несознательно-грубыми. Он разворачивает его к себе лицом, чтобы тот больше не ранился, отпуская горло, и вжимается всем телом, обнимая, вцепляясь когтями в одежду. Криса много, даже больше, чем луны. На мелькнувшую боль Крис внимания не обращает, сосредотачиваясь на том, чтобы улучить момент и вырваться из хватки. Он аккуратно разворачивается к Питеру лицом, осознавая, что любое резкое движение или поспешный рывок — и когти, находящиеся в опасной близости от кожи, могут запросто вспороть его даже без злого умысла, просто потому, что контроля в Питере сейчас ничтожно мало, а зверь всегда реагирует агрессией на агрессию. — Подожди чуть-чуть, — совсем неразборчиво. Питер расслабляется, оставаясь на пограничье с луной и волком. Тот достаточно спокоен, чтобы слушать приказы, но берет верх, потому это его время. Он слушает главное «не убивай», но остальное делает по-своему, и Питер не имеет права приказывать. Хейл жмется к Крису всем телом, мешая концентрации, обдавая жаром дыхания и тела сквозь одежду. Его хочется отпихнуть, чтобы оборвать навязанную близость, чтобы не смотреть в опьяненные луной волчьи глаза с расстояния в несколько сантиметров. Крис дышит через раз, путаясь в собственных мыслях, замирает в тисках грубых объятий и не понимает, чего именно он ждет. Его руки теперь свободны, и потребуется не так уж много усилий да доля секунды, чтобы дотянуться до припрятанного ножа. Пальцы напряженно замирают, готовые в любой момент схватиться за оружие, но Крис вопреки всему не торопится, оставаясь недвижимым. Он смотрит на Питера, который словно бы сам не может определиться, чего от него хочет, и Арджент не может объяснить, на кой черт ему сдалось дожидаться окончания внутренних метаний оборотня. От Питера угроза ощущается лишь на домыслах, острые когти не пытаются прорвать одежду и кожу, а переполненные звериной силой руки сжимают почти аккуратно. Крис осознает, что должен чувствовать Питера как опасность, но все держится лишь на его уверенности, что Хейл желает ему зла. Охотник затихает, неуверенно сжав рукой чужое плечо — скорее в попытке встряхнуть и привести в чувство, а не отпихнуть как порывался — пока вторая в сомнениях замирает на полпути к ножу. Питер слишком близко, он окружает собой и почти не оставляет выбора, но Крис все равно не чувствует того отвращения и отторжения, какие должен был бы. Питер же жест и отсутствие сопротивления понимает по-своему, утыкается в шею и довольно урчит. Ему кажется, Крис наконец соглашается с ним, а мысли про какое-либо оружие совсем вылетают из головы. Волк жмется почти доверчиво, предупреждающе и осторожно гладит когтистой ладонью охотника по спине, то ли приручая, то ли знакомясь. Хейл одобрительно взрыкивает и влажным поцелуем мягко прикусывает основание шеи. На Крисе остается его запах, и это вызывает такой одуряющий восторг на грани торжества сильнейшего, что он повторяет действия, почти вылизывая чужое горло до челюсти. Крис никогда не жаловался на замедленность реакции, но тут ему требуется несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Потенциальная угроза в один миг сменяется откровенными домоганиями со стороны Питера, и если тело реагирует почти сразу же, предавая и уступая, то разум не может так запросто повестись на чужой напор. Приходится крепче вцепиться в плечи Хейла уже обеими руками (мысль о ноже испаряется), но попытку оттолкнуть Крис предпринимает не сразу. Что за сумасшествие. Интересно, это спонтанное решение или Питер изначально задумал нечто подобное, запирая их вдвоем в гараже? Он все же решил закончить начатое, но немного не в том смысле, который в свои слова вкладывал Крис. — Питер, — он пытается дозваться до волка и его человеческого сознания, но, кажется, это так же бесполезно, как пробовать сдвинуть его с места. Теперь уже Крис борется не с Хейлом, а с самим собой, когда не успевает заметить, как отклонил голову, открывая доступ к шее, которую Питер влажно и горячо исследует языком, меняя злость в охотнике на нечто куда более неподходящее по ситуации. Блять, лучше бы он злился. Крис не уверен, что сопротивляться сейчас разумно (то, что ему не охота, он оставляет без внимания), поэтому, помедлив, все же ведет ладонями по напряженным плечам оборотня, касаясь шеи, зарываясь пальцами в волосы над загривком. Мысли о том, что Крис просто подождет, когда Питер утратит бдительность, а потом будет действовать и вырвется, кажутся неубедительными даже для самого себя. Пока что Арджент сбивается дыханием, судорожно облизывая губы и почти расслабляясь, когда на коже бережно сжимаются чужие клыки. Волк, довольный чужой реакцией и общим положением дел, окончательно забывается, радостно тычется в кожу за ухом, вылизывает со странной маниакальностью – помнит, что добыча может убежать, — скребет когтями по бедрам и игриво тянет на себя. Питер реагирует не столько на имя, сколько на голос, в нем тоже нет недовольства или злости, и оборотень отзывается, заглядывая в глаза, кусает за подбородок, оглаживая торс. Стоять неудобно, поэтому он рывком опрокидывает охотника на пол, придерживая под спиной рукой. Так куда лучше. Проследив изгиб поясницы пальцами, оборотень весело скалится и глухо рычит в основание шеи, торжествующе отмечая участившееся дыхание и изменение запаха. Он давит на грудь и кончиками когтей на живот – не двигайся. Исследует его, трогает везде, не столько с подтекстом, сколько утоляя голод органов чувств в одном конкретном человеке. Питер дразнящеся кусает за живот и, собственнически ворча, тянет собранную в кулаке ткань майки на себя, нечаянно разрывая. Крис судорожно втягивает носом воздух и непроизвольно дергает бедрами выше, забыв о том, чтобы возмутиться за испорченную одежду. Крис непроизвольно подчиняется, когда когти не замысловатой угрозой касаются живота, и двинуться с места не рискует. Не то что бы ему особо хотелось — жар неравномерно расходится по телу, оседает тяжестью в паху и приливает неуместной краской к щекам. Дыхание сбивается, как и пульс, что зашкаливает слишком очевидно для них обоих, остается только догадываться, чем Крис сейчас пахнет для Питера. Чужие прикосновения заводят еще больше, навязчивые, жадные, словно волк пытается прощупать его всего, изучить каждый изгиб, и Крис был бы рад не вестись — но ведется. Его никак не устраивает мысль, что он сдается так легко, тем более, сейчас, когда Питер явно с большим трудом осознает реальность как человек. Крис даже задумывается о том, ясно ли для волка, кто перед ним. Собственное имя, рокочущим рыком вырвавшееся у Хейла, отвечает на незаданный вопрос: — Кр-р-рис. Питер влажно ведет языком по тазовой кости и кусает за бок больнее – до отпечатка, рычит вибрирующе, перехватывая чужие руки и не давая себя отстранить, а после извиняющеся зализывает метку, бросая довольный взгляд снизу вверх. Укус отрезвляет — Крис дергается в хватке, цепляясь за момент и решив для себя, что «Сейчас! Вот сейчас!». Он пытается оттолкнуть Питера, но тот ему не позволяет, а после он ловит этот опьяненный луной взгляд, смотрит в по-звериному заострившиеся черты лица и, судорожно сглотнув, думает о том, что Хейл его не отпустит. Да и потом, слишком много возможностей сбежать и начать бороться он упустил, чтобы пытаться убедить себя, что не получает от происходящего удовольствия. Что не хочет. Укус жжется, но лишь где-то на периферии — Крис осознает, что Питер опасен, и провоцировать его не стоит, но, черт подери, неподвижно лежать, дожидаясь, пока Хейл налижется, точно не намерен. В нем не к месту вспыхивает азарт — положение все еще кажется безумным, как и происходящее, где-то за гранью реальности, словно и на него луна действует, но Крису удается смириться со своим «да», не прикрываясь попытками дождаться, когда можно будет удрать. Арджент пользуется моментом — мягко вынимает руки из хватки, показывая, что бороться не собирается, ведя себя с Хейлом как с диким животным — настороженно и без резких движений. Он тянет Хейла ближе к себе, цепляясь пальцами за шею, смотрит в глаза — пытается прочесть и угадать реакции на свои действия. Питер недолго замирает под рукой, ведет головой, ластясь под оглаживающие пальцы. От шеи вместе с мурашками расходятся ответные волны предвкушения; запах у Криса чистый и одуряющий, такой, что волк перестает ждать опасности, с интересом наблюдая за инициативой и позволяя её проявлять. У горячей кожи ещё честнее – без того притворства, что свойственно только человеческой натуре, чего в нем с самом с избытком, но не сейчас. У волка не мелькает даже мысли о насилии, ведь обоим хочется, это же очевидно. Вздымающиеся ребра и напряженные бедра слишком привлекают внимание, чтобы оторваться, отдать контроль или отпустить, но под чужим направляющим движением Питер тягуче тянется выше, останавливаясь нос к носу, так, что видно дрожание тонкой полоски светлой радужки, почти бесцветной при тусклом свете. Крису все это безумно странно, но так хочется, что кончики пальцев дрожат. Он сглатывает, когда волк подается выше, гладит ладонями по груди, по бокам, стараясь делать это уверенно, пока не цепляется за край кофты и не тянет наверх, побуждая раздеться. Человек перед волком сейчас открытый, искренний, волнующий, красивый, оборотень откровенно любуется покрасневшей кожей щек и шеи, приоткрытым ртом, томным взглядом; поводит лопатками, положительно относясь к избавлению от ткани, и с коротким недовольным рыком садится на пятки, когтями стаскивая футболку через спину. Отвратительно, что на это надо тратить время, у людей всё не так. Питер скребет с рассеянным раздражением по молнии собственных джинс, но почти сразу снова отвлекается на Криса, того раздевая куда охотнее. Сдергивает с охотника майку и трется щекой о живот, оттягивая пояс штанов и порываясь разорвать их по шву попытками снять. Бетонное покрытие пола неприятно царапает и холодит голую спину, но Крис почти не придает этому значения, не сопротивляясь, когда Питер берется за его одежду. Крис заворожен — он еще никогда, кажется, не видел Хейла таким волком, искренним, порывистым, без всех этих набивших оскомину показушных выражений лица, улыбок и интонаций, за которыми до истины хрен докопаешься. От такого Питера не ждешь подвоха — скорее, чего-то более зверино-предсказуемого, с ним не надо идти на ответные ухищрения. Крис почти верит ему, насколько это вообще возможно, находясь в подобном положении. И, черт, да, окончательно капитулирует со своей сдержанностью. Оставляет «неправильно» до лучших времен и поддается копящемуся в теле желанию. — Эй, полегче, — он рвано усмехается, легко придерживая Питера за руки и отводя их от своего пояса, чтобы самому расстегнуть ширинку и приспустить штаны. Приливший к щекам жар скрыть не удается — Крис не смущается и не робеет, но факт того, что он позволяет себе так раскрыться перед Питером его самого сбивает с толку, вынуждая чувствовать дискомфорт. Ему бы зацепиться за это и обратиться к разуму, но вместо этого охотник сильнее отвлекается на Питера, забываясь. Тот красивый, даже очень — Крис никогда этого не отрицал, но когда его лицом больше хочется не любоваться, а таранить кулак или ближайшие вертикальные поверхности, как-то не до размышлений о внешних достоинствах. Крис сам тянется к ширинке Питера, без труда с ней справляясь, чувствуя будоражащее (к черту инстинкты самосохранения, а?) прикосновение острых когтей к коже. Хейл трется о Криса щекой, одобрительно встречая помощь с расправлением одежды и утешая, смазывая губами по линии челюсти последние сомнения и дискомфорт. Волк ластится к охотнику нежно и мягко, хоть когти и не уходят, а клыки давят на десны и чужую тонкую кожу шеи, ластится сейчас, догадываясь, что когда наконец дорвется, времени и сил на это не будет. Крис не сводит взгляда от ярко горящих золотом глаз, когда ведет ладонью по твердому животу и рельефу груди, второй ниже стаскивая джинсы, прежде чем порывисто притянуть Питера за шею к себе, чтобы поцеловать. Пухлые губы не дают покоя, и Крис, увы, слишком хорошо помнит, как круто это было в прошлый раз. Времени прошло достаточно, чтобы можно было признать, что травка там особой роли не играла. Охотник помогает рваными движениями стянуть с себя джинсы, приподнимая бедра, пока целует Хейла сам, давя инициативой и отбрасывая в себе неуместную скованность, а ладонями вразнобой гладит по плечам, спине и хищно изогнутым лопаткам. Дышать сложно, и Крис не знает, от чего у него кружится голова — от недостатка кислорода или происходящего в целом. Каждое движение охотника встречается бурным откликом – Питер сам прижимается к нему, движет плавно бедрами навстречу и отзывается – но на поцелуй он почти не отвечает, целуя скорее инициативно, чем умело. Клыки не исчезают полностью и мешаются, волк больше лижется, и оборотень позволяет Крису целовать его, покорно открывая рот, и увлекаясь другим. Ощущениями кожа к коже, захлестывающим возбуждением током по нервам, через чужое, марево сладких эмоций в легких и воздухе. Жаль, Крису луна не дает увидеть и почувствовать это – жаль, тот считает это помутнением, а не провиденьем. Крис горячий, как он сам, открытый, возбужденный до одурения, Питер надышаться не может, не то что оторваться. Говорить Хейл даже не пытается, отстранившись, ведет пальцами по груди, боку, и понукает перевернуться, прежде чем подтащить к себе, собственническим рывком, и прикусить загривок. Сомнения стираются частыми мазками горячего языка по коже, и Крису не остается ничего, кроме как выгнуться сильнее, подставляясь под чужой рот и сбиться на выдохе из-за скользнувшего разрядом по телу рыка. Укус заводит так грязно-животно, что соображай бы охотник чуть более здраво, непременно отметил бы ироничность положения. Оно, надо признать, не самое... выгодное, и в затуманенной желанием голове Криса очень вовремя возникает мысль о том, что перенять инициативу у Питера не получится. Волк сверху — давит на спину, жмется всем телом, ластится с совсем неожиданной для Хейла нежностью, крепко удерживая. Крису охуенно, ему все нравится, но во рту пересыхает от мысли, что, вообще-то, его сейчас нагнут. Питер влюбленно, обожающе рычит, тычась меж лопаток, вылизывая ряд позвонков на прогнутой спине и надавливая ладонью сильнее, прогибая её больше. Находит редкие родинки и уже нередкие шрамы, любовно придерживает под животом, и стискивает бедро когтями, вздергивая выше. Мысли о застенчивости не мелькают – только сожаления о том, что не видно лица Криса, когда тот чувствует так. Питер сбивает Криса с тревожной мысли частыми, влажными поцелуями, горячими прикосновениями, но Криса все равно сковывает легким ознобом. Питер действует уверенно и напористо, что и немудрено — не ему тут сейчас предлагают подставить задницу. Тут бы предпринять что-то, наверное, только вот поздно. Питер толкается языком внутрь, подготавливая для себя, и удерживает охотника крепче – успокаивающе и предупреждающе. Выгонять его или стрелять следовало раньше. Язык между ягодиц окончательно ломает связь между мозгом и телом, становясь совсем неожиданной и стыдно-провоцирующей лаской, что у Криса не выходит сдержать глухого и почти удивленного стона. Он стискивает руки в кулаки и опускает голову, чувствуя, как горят щеки. Из хватки Хейла никуда деться не выходит, любое движение бедер накрепко фиксируется когтистыми руками, пока его вылизывают, словно девчонку. Сил и желания противиться не остается — Крису жарко от возбуждения и стыда, но Питер заставляет его почти дрожать и неосознанно подставляться еще доступнее. Не стонать в голос удается ценой огромных усилий, а вот шумные, хриплые выдохи то и дело срываются с губ, пока Крис утыкается лицом в собственные руки, теряясь в ощущениях. Питер заканчивает с прелюдией — в ней тоже нет смысла, когда оба знают, что сейчас хочется уже другого — и подтаскивает Арджента к себе вплотную рывком, бросая злосчастную толстовку тому под колени, когда он проезжается ими по бетонному полу. Притирается к нему с жаждущим, агрессивным предвкушением, что можно сравнить с зарождающимся одновременно в груди рыком. Здесь и сейчас им обоим охуенно и стоит ли заниматься бессмысленным надумыванием человеческих причин, чтобы это прекратить. Крис расслабляется в руках, обмякает от ласки, подается так хорошо. Будет ещё лучше. Зачем было столько сопротивления? Со стороны Криса, Питера, волк показывает первым делом самому себе как — идеально правильно, надо, следует. Демонстрирует ослепленному сознанию собственную глупость и уже без церемоний берет то, к чему ему дали разрешение. Крис упирается локтями в пол, замирая, когда тело сводит тревожным оцепенением, потому что ясно, что последует дальше. Ему не страшно – скорее в голове не укладывается сама мысль о том, что он позволяет Питеру. Что подставляется. Что не пытается отстраниться, когда волк тянет его на себя, понукает прогнуться. У Криса от стыда спирает дыхание, приходится стискивать зубы и бороться с запоздало всколыхнувшейся гордостью, с замелькавшими на периферии мыслями о том, что будет, когда Питер придет в себя. У него-то, в случае чего, есть оправдание. От оборотня исходит такой жар, что спину печет, а под ладонями тело словно плавится. Питер входит одним слитным рывком, придерживает Криса за плечо — рукой и зубами, неровно поверх прежнего следа. Толчок внутрь выбивает из легких воздух и на секунду лишает опоры. Крису приходится напрячься, чтобы устоять и не попытаться отстраниться. Это даже не столько больно, сколько странно, неправильно, проникновение отзывается далекими от приятных ощущениями, но Крис не задумывается о том, чтобы высвободиться. Тут упертое «не отступить» мешается с жгучим желанием, которое по-прежнему струится по венам, заставляя перетерпеть в надежде, что дальше будет лучше. Крис откидывает голову и подставляет Питеру шею, не вкладывая в жест чего-то особенного, и не понимая, как по-звериному это выглядит. Он шумно выдыхает, прогибаясь, чтобы подстроиться под толчки, когда Хейл начинает двигаться. И тогда, постепенно, волнами пробирающихся из глубины и становящихся все ярче и острее ощущений, Криса накрывает удовольствием, что пьянит и провоцирует двигать бедрами Питеру на встречу. Охотник дезориентирован и окончательно лишен способности соображать, когда ему все же не удается сдержать стон, закусив губу и прижавшись лбом к бетонному полу. Питер полностью погружается в своё удовольствие, разведенное в воздухе на двоих. Пробует его с чужой кожи на первых медленных толчках. До всех деталей, до урванного наконец трофея, запоминает, отпечатывает в памяти ощущения. И доводит до яркого, острого, беря почти сразу другой темп – жесткий, рвано-безжалостный, неосторожно оставляя синяки на бедрах. Хейл дышит у сведенных лопаток — ему нравится чужой стыд и противоречия, будь посветлее, наверное, бы увидел, как покраснела бледная кожа до самой шеи. Крису стыдно, ему плохо и одновременно охуительно хорошо, он ненавидит Хейла за то, что тот его нагнул, и в то же время готов шире развести ноги, позабыв о притихшей гордости. Питер вколачивается сильнее — честные крики и стоны нравятся не меньше. Больше. — Хор-роший, — тихим хрипом в основание шеи, — мо-ой, — отчетливым заявляющим рыком. Его плавит чужим удовольствием, душит желанием присвоить – чтобы осознал наконец, и не было никаких метаний и сомнений. Хейлу так невыразимо хорошо, что пробирает похлеще луны. Его кроет благодарностью, обожанием, желанием разделить; плечи Криса уже сплошь покрыты отметинами, скорее пугающими, чем вызывающими зависть. У Криса сводит живот и поджимаются кончики пальцев на ногах, все тело словно раскалено до предела, а способности мыслить или анализировать множественные ощущения окончательно исчезают под натиском Питера. Он повсюду – внутри, на коже, хрипловатым шепотом в голове, спертым запахом секса в воздухе. Ноги не слушаются и дрожат, Крис кое-как держится на весу, сминаемый безудержным и жестким темпом, заданным Хейлом. Нет нужды подмахивать – он берет все сам, столько, сколько может, столько, сколько Крис ему в силах дать. Бережность и аккуратность исчезают, есть только ненасытная жажда и почти животная похоть, неудержимая, обжигающая. Крис перестает различать, где хорошо, а где болезненно, все в целом настолько охуительно, что расчленять на отдельные ощущения не выходит. Это дико, страстно, слишком грубо и откровенно, Крис впитывает Питера и сходит с ума. Он чувствует отметины, оставленные гореть на коже, и не может остановить, не может сказать «нет», потому что он весь сейчас «да», «бери», «не останавливайся». Стыд окончательно издыхает, сменяясь лихорадочным возбуждением, Крис стонет и почти кричит, забывая о сдержанности. Впивается ногтями себе в ладони и шире расставляет ноги, ловя кайф на границе наслаждения с горчащей где-то на задворках болью. Ему пофиг, что потом, что после, потому что он тонет в «сейчас» и вязнет в удовольствии на грани пика, напряженно выгинаясь под Хейлом, с трудом вспоминая о том, что неплохо было бы прикоснуться к себе. Питер повелительно рычит в загривок, перехватывая чужие руки и удерживая запястья над головой. От откровенных стонов волчье обожающее мешается с жестоко-темным и томно-злым, он прихватывает зубами кожу и вибрирует вкрадчивым, хищным рыком. Голову сносит от правильности и идеальности происходящего, Питер шепчет приказом Крису на ухо: — Давай. Дотрахивает его, словно двенадцать лун этого ждал, чужой подступающий оргазм он чувствует всей кожей, тот ощущается как собственный, так же у грани. Питер просит влюбленно во влажные волосы на затылке: — Давай, Крис. А в словах звучит речитативом «для меня, моё, моё, весь для меня, ради меня, мой». Его пробирает ярким и оглушающим, дрожью по позвоночнику и острым удовольствием по всем нервам. У него темнеет на секунду в глазах и бьет вторящимся чужим оргазмом. У Криса пульс гремит в ушах вместе с эхом отзывающимся в голове «давай». Оргазм выходит по-новому удивительным, лишает последних сил, перехватывает дыхание и подбивает ноги, что не удержать равновесия без чужой помощи. Стон выходит протяжным, надломленным, тело пробирает судорогой. Питер гладит чужой живот, целует подрагивающие плечи, не спеша отстраняться, а потом прижав Криса крепко к себе, начинает вылизывать его плечи, оставляя ещё как можно больше своего запаха. Крис весь становится обостренно-чувственным, разомлевшим от удовольствия, ему так хорошо, как не было ни разу, кажется. Питер тяжелый, Питер горячий, ластится сверху и не оставляет в покое им же разукрашенную кожу. Влажно везде – от спермы, от пота, от слюны, они, черт возьми, на бетонном полу гаража, толстовка под коленями сбилась и скорее мешает, чем помогает, но Крис и не думает двинуться. Слишком хорошо. Ожидаемой отрезвленности и состояния панического «какого хера я делаю» не наступает. Питер все еще внутри, все еще предельно близко, не дает продохнуть и давит собой к полу. Крису катастрофически мало воздуха, но он не жалуется. — Блять, Питер... – выходит хрипло и с тихим стоном, без какой-либо эмоциональной окраски, разве что с кайфом. Ни говорить, ни шевелиться не хочется совсем. Совесть молчит. Морализм охуевает. Сожаление не накатывает. Какие все-таки потрясающие ощущения.