Луна в чужом доме

— Отпустишь? Крис слегка приподнимается на локтях, запрокидывает голову назад и почти улыбается. Питер отстраняется и падает прямо на пол рядом — у него устали руки и спина, — рассматривает сыто лицо Криса, явно оставаясь довольным, прежде чем притянуть того к себе и медленно, развязно поцеловать. Первый запал и желание вроде бы схлынули, но отпускать Криса в планы совершенно не входит, он ведет пальцами по его спине и крепко удерживает за бок, намекая, чтобы тот не вставал. Истома струится по телу, мешая двигаться и связно думать, а ленивый поцелуй с Хейлом, неразрывный тактильный контакт и дыхание в кожу воспринимаются Крисом как нечто правильное и последовательное. Крис сейчас такой открытый, раскрасневшийся, довольный до приятной гордой откровенности, Питер его чувствует так отчетливо, как вообще способен. Он мягко кусается в поцелуй и зализывает чужие губы, гортанно урчит и игриво тычется в шею. Крис пахнет одуряюще, Питер дышит им полными легкими, взахлеб, как наркоман чувствуя что — мало. Крис на ходу учится не задумываться и не пытаться анализировать, ему слишком хорошо, чтобы разум возобладал над удовольствием, Питер портит его, развращает, это почти чувствуется, но Крису хочется лишь посмеяться и урвать еще один поцелуй. Потом. Не сейчас. Не сегодня. Он будет жалеть, презирать себя и, возможно, пытаться понять, но где-то в далеком и туманном будущем. Крис расслабленный, не сопротивляющийся, послушный и не скрывающийся за раздражением. Питер толкает его мягко в плечо, переворачивая на спину, и понукает подтянуть колени выше, устраиваясь между ног и притираясь к нему со снова сбивающимся дыханием. — Хейл, ну твою мать, – выходит неубедительно возмущенно, хотя Крис и пытается не поддаваться. Он легко пинается, скалится с недовызовом, и смотрит Питеру в глаза – звериные, жадные. Видит, как широко раздуваются его ноздри, как волк буквально лакает его запах. И от этого мурашки вдоль позвоночника и жар внизу живота. Ну блять, ну нет. — Да отъебись ты, – шепчет Крис, зарываясь пальцами в волосы на загривке, проходясь ногтями и утыкаясь поцелуем в подбородок. Пытается недовольно хмуриться, сосредотачиваясь на жестком полу, а не вжимающихся бедрах, что обхватывает коленями. Он целует Хейла грязно и влажно – так же, как ощущается все вокруг них. На отказ это не очень похоже. Нет оснований задумываться о словах, когда те выдыхаются так бессмысленно и жарко, когда животом Питер чувствует чужое возбуждение. Сердце охотника заходится неровным ритмом от него и лжи, Питер выгибается в спине, прижимаясь ближе, проходясь горячими ладонями, где удается дотянуться — чтобы возбуждения стало больше, чем вранья. Он думает, что Крис, наверное, тоже чувствует луну, как-то иначе, когда откликается чисто и полно, когда отдается так безбожно чувственно. Поражение охотника окончательно изгоняет человека и присваивает Криса волку, Питер зацеловывает красивое лицо, стонет в рот, но не разменивается уже на ненужную сдержанность. Закинув ногу на плечо, он ловит чужой взгляд, подсвечиваемый лунным светом — собственным горящим. Свет льется вязким видимым эфиром сквозь щели дверей и мутные крошечные окна, Крис весь сейчас пропитан луной и самим Питером, почти ненастоящий и самое настоящее, что когда-либо было у оборотня. Питер облизывает губы и вставляет сначала пальцы, не сдержавшись, чтобы посмотреть на то, как искажается подобие контроля на лице Криса, сгибает их, надавливая костяшками. Крису бы остановиться , раз представилась возможность, и воспользоваться секундно промелькнувшей осознанностью. Но все летит к чертям — момент, возможность, гребанная осознанность, потому что Питер вновь целует и топит его в лунном безумии, не давая зацепиться за что-то, помимо обостренных ощущений. Врать самому себе выходит из рук вон плохо, Питеру — еще хуже, поэтому Арджент бросает это гиблое дело и закусывает губу, когда волк дразнит пальцами и смотрит пристально. От взгляда хочется куда-нибудь деться — после первого раза более уверенным Крис себя чувствовать не стал. Питер входит мягко, но одним движением, вжимается до конца, звучно выдыхая, и продолжает так же — без лихорадочного первого напора, давая возможность лучше прочувствовать, но не менее властно. Дыхание срывается, а губы бездумно ловят смазанный поцелуй, когда Крис выгибается в руках и льнет ближе. Он раскрыт до неприличия, предоставлен волку в полное распоряжение, и ничего, кроме яркого, с каждым новым толчком все сильнее томящегося в теле кайфа, это не вызывает. В этот раз медленнее, в этот раз еще лучше, так, что можно прочувствовать каждым нервом, и Крису кажется, он точно свихнулся. Лишь немного стыдно, когда ловит чужой непотребно-жадный взгляд, стремясь отвести свой. Он откидывает голову, лишь бы не чувствовать, как Питер смотрит, вцепляется ногтями в плечи и непроизвольно ведет бедрами в навязанном ритме, едином. Хейл берет его с ощутимой в каждом движении уверенностью безоговорочного обладателя, и сейчас Крис даже не спорит — дает, подставляется, топит совесть и гордость в тягучем наслаждении. Целует в разнобой, стонет так же и жмурится до белых вспышек перед глазами. Ему хочется забыться в этом моменте и никогда о нем не жалеть. Было бы потрясающе, будь оно осуществимо. Питер придерживает Криса под спиной, потому что тот проезжается ей по бетону на каждом толчке, но не жалеет, вколачиваясь с силой в эгоистично-жадном темпе, почти сгибая того пополам. Жгучий голод сходит вместе с пиком луны и противоречиями сущностей, но сейчас человек не уступает и не поддается — соглашается, чувствует вместе. Чтобы не забылось и не стерлось. Арджент принимает до одурительного хорошо, так что потеряться во времени и нем ничего не стоит. Питер тянет его к себе, как может — за бедра, руки, оставляя полосы на ребрах, касается так, как хочет — жадно, много, оставляя след. От одного голоса и стонов проходит дрожь по всем нервам, волку хочется одновременно замереть, вслушиваясь, двигаться, вбиваясь жестче, чтобы громче и ярче. Хочется прижаться к горлу, в котором вибрируют вскрики — губами, клыками. Он хочет Криса так, что почти умирает от желания его убить. Пот стекает по спине, холодит кожу вместе с прохладным, хоть и спертым, ночным воздухом — они всё ещё в гараже, всё ещё почти случайно оказались здесь вдвоем, но вряд ли им это по силам вспомнить. Счет времени потерян еще на первом заходе, цель визита в гараж осталась забыта где-то у противоположной стены у двери. Крису нравится так – не сомневаться, не терзаться, не думать о последствиях. Хейл же, как кажется, живет этими заповедями, и это почти вызывает зависть. Если бы Крис сейчас был способен думать о чем-то подобном. Если бы вообще был способен думать. Напускное равнодушие, непоколебимые моральные принципы и не стихающее противостояние даже в мелочах – все это осталось за пределами грязного и темного помещения, где Крис впервые в жизни почувствовал себя настолько свободным и не ограниченным условностями. Он громко стонет, непотребно-податливо выгибается, принимает и требует большего, подстегивает Хейла не останавливаться. И при том не сом-не-ва-ет-ся. Просто делает, потому что хорошо, потому что охуительно и ничего иного здесь и сейчас больше не нужно. И жестко, и больно, и эгоистично – до изнеможения, пока перед глазами не темнеет, а стоны не сходят в хрипы, потому что голос, кажется, сорван. Хочется сдохнуть в экстазе, чтобы не просыпаться завтра по утру и не ненавидеть себя и Хейла. Хочется продлить мгновение и просто насладиться полнейшим изнеможением до легкой дрожи, лежа на влажном, грязном и жестком бетонном полу, бок о бок с Хейлом, в безуспешных попытках восстановить дыхание и откопать среди спектра эмоций вину или сожаление. Их там нет. Хейл вытрахал. Питер не разбирает толком дороги, у него никак не получается сбросить это ощущение абсолютной обдолбанности при одновременно безумно ярком восприятии. Хорошо, что город ещё спит в это время. Какое конкретно время? Да хуй его знает. Его сознательности хватает на то, чтобы представить, как будет выглядеть его возвращение: Талия всё понимает, Лора всё понимает, даже бабушка Фрэнсис всё понимает, поэтому Питер плетется к Кайлу. Кайл всё понимает. Талия заходит к ним перед парами, и, слава богу, им не к первой, не то чтобы Питер не мог их пропустить, но это вдруг показалось делом принципа. Потому что он не хотел допускать даже намека на трусость. Разговор с альфой выходит коротким, кажется, её устраивает, что Питер никого не убил. Нагибание врага своего она причиной для политических беспокойств не считает, а проблему с нарушением территории они решат позже. Тем лучше — на одного человека в очереди выебать ему мозг меньше. Питер чуть ли не ночует в ванной, но с Лорой всё равно старается в колледже не встречаться, хотя та после полнолуния сама выглядит потрепанно и до чужих постельных (гаражных) проблем ей абсолютно нет дела. Хотелось бы, чтобы и ему до них не было дела. Питер старается не думать, не анализировать, просто убрать до лучших времен в памяти, но понимает, что хрена с два, это не случайный перепих и даже не перепих под травкой. Выбор ебанного волка. Это охотники любили считать, что волк — нечто инородное и безумное. К слову, хорошо, если Крис так и считает, может, припишет все временному помешательству или животному недотраху. Но проблема была в том, что разницы между волком и человеком не было. Они разное и они одно. Питер хотел Криса, но не знал, что настолько. Волк показал ему, как это может быть важно, как это уже нужно им, и чем это может быть. Но человек если и отличался чем-то от зверя, то тем, что мог сказать «нет». Перепих под травкой — прекрасно, связь и наличие слабости в виде романтической драмы Ромео и Джульетты — блядь, нет. Если он что-то и собирается не брать от жизни — так это желание бегать за своим врагом, который каждый раз перед сексом будет выбирать, что достать из кармана — пулю или презерватив. Муки совести или самоосознания из-за того, что Крис парень, Питера даже не коснулись, своё желание он признал давно, хотя раньше мужчины его не привлекали. Не носит лифчик — ну что ж, кажется, это ничего не поменяло. Крис был привлекательным, горячим, и секс с ним оказался просто умопомрачительным — Питер запомнил отлично, — но что-то большее не было нужно ни тому, ни другому. И, кажется, теперь самое время для того, чтобы не замечать друг друга в полную силу. Крис проводит первую пару в душе, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке, слабо надеясь, что вместе с впитавшимся в кожу запахом в водосток сольются все его блядские мысли. Голова не тяжелая, думается до ужаса ясно, лишь тело ломит, да недосып сказывается — и Крису очень жаль, что его не штормит как при похмелье. Так было бы проще. С отцом разговор не выходит, потому что общаться с кем-то после своего утреннего возвращения домой Крис не собирается изначально. Лишь интересуется скупо, не было ли жертв. Объяснений о том, где он шлялся, никто не требует — а вот за выходку с Эллиотом отчитывают. Крису в тот момент настолько похуй, что он даже не пытается оправдаться. Эффект «ночи» сходит на нет, затмившее голову марево, позволявшее чувствовать себя так легко и неограниченно, окончательно рассеивается. Вины не появляется – но вот сожаления хоть отбавляй. Сам факт, что Крис дался, что позволил, когда Питер был в состоянии волчьего аффекта, воспринимается как необоснованная слабость и вообще отвратительно-ошибочное решение. Секс был первоклассным, его крыло восторгом, и отказаться от мысли, что было охуенно, не выходит при всем желании. Но блять, Хейл. Крис сдавленно шипит и легко бьет кулаком в стену, раздраженно крутанув кран, прежде чем вылезти из душа. Все его тело — трофей Хейла. На коже живого места не осталось, отметины яркие, болезненные, что затруднительно сказать, получены они во время секса или драки. От прошедшей ночи не скрыться, она преследует и осуждает, будит раздражение и глухую злость на самого себя. День не задается с утра. Он приходит в колледж в водолазке. Ценой немалых усилий удается держаться как ни в чем не бывало, несмотря на весьма однозначную ломоту в теле. Эмоции настолько смешанные и хаотичные, что пытаться в них разобраться кажется провальной затеей. А вот игнорировать существование Питера – лучшей из возможных. Доказывать что-то себе или ему желания нет, но и трусость за собой Крис признавать не намерен. Они встречаются взглядами на истории – сердце решает сделать передышку, пропустив пару ударов – и после этого он старательно избегает даже смотреть на Хейла, сохраняя хладнокровие лишь внешне. Ничего из ряда вон не произошло, их отношений это не изменило – оба и дальше будут делать вид, что все случившееся — сомнительная случайность. С физкультуры Крис отпрашивается. И Нику ничего не рассказывает. Спустя пару дней ему почти удается выкинуть все произошедшее из головы и восстановить с отцом шаткое подобие перемирия. Почти — потому что слишком медленно заживают чужие следы на коже, слишком навязчиво лезут в голову нежеланные образы. Потому что оправдания себе Крис так и не находит, смириться не получается, а вина за случившееся его так и не настигает. Он уступил и поддался тому, кого по всем правилам имеет право называть «недругом». И, будь Питер трижды проклят, в этот раз самовнушение работало из рук вон плохо, и Крис не мог заставить себя думать, что это было чем-то недопустимым. Ошибкой – да. Но впервые в жизни ошибиться хотелось еще разок, и вот за это Крис себя презирал. Питер не может вспомнить, когда в последний раз вел себя так правильно, кажется он даже плечи распрямлял сильнее, чем требуется. Он не боялся Криса, но там был ещё этот Эллиот... Питер дышит реже, когда они встречаются взглядами на общей паре, слышит как сбивается чужое сердце. На задворках мелькают воспоминания, но он захлопывает их, как тяжелую книгу. Поддался. Лишь раз. …а все знают, что такое авторитет в семье Арджентов, и что такое Джерард. Сейчас на трезвую голову, Питер может спокойно подумать о том, что делала толстовка в лесу, как звучал голос Элиота, гнавшегося за ним, и как Криса. Эта была хорошая партия. Питер собирался придумать что-нибудь, Талия сказала: «Ты будешь тише воды, ниже травы». Звучало бы смешно, если бы он и сам не понимал, что она права. Питер следит за Крисом с настороженностью и сдержанным, раздавленным контролем любопытством. Питер недоволен волком после полнолуния и недоволен собой. Его контроль — то, что тешило самолюбие и позволяло ощущать превосходство. Ну, можно сделать скидку на гормоны – похерил всё на свете из-за траха. После первой рефлексии и личных метаний, приходит вполне серьезное опасение по поводу реакции Криса как охотника, и это уже действительно причина для того, чтобы не связываться с ним больше и не нарываться сильнее. Питер не приближается, Крис тоже держится стороной, но на него никто не нападает по пути домой и к альфе не приходят с обвинениями. Может быть, Питер переоценил пугливость Криса. Когда он подлавливает Криса после колледжа – никаких демонстративных запираний, просто появляется на пути – то почти поднимает ладони вверх , показывая, что не будет создавать проблем. Не поднимает – но выказывает спокойствие, контроль всем видом до полного равнодушия. Я не опасен. – Привет, – Питер улыбается так же, в копилку к безопасным жестам, и выходит ещё неестественнее обычного. – Не хочешь поужинать со мной? Он не удерживается от того, чтобы поставить вопрос так, хотя подначка абсолютно безобидная, почти тусклая. – Подумал, будет правильным предложить такое после, – в конце стоит инотанационная пауза, но она дольше, чем следует, чтобы суметь не домыслить «после чего». – Так как насчет ужина? С твоей семьей? Знаешь, я хотел бы поболтать с твоим отцом, обсудить его работу, было бы интересно узнать больше, о его вкладе в недавние события. Когда Хейл все же идет на контакт, это вызывает смешанные чувства. Кажется, Арджент сам был в шаге от того, чтобы подойти и бросить небрежное «Поговорим?». О чем – не представлял, но нужно было. Хотелось разобраться, хотелось убедиться, что ничего нет. Только вот ответить охотник не успевает — раздражения и глухая злость хватают за горло, стоит Хейлу рот открыть. Ублюдок. Он издевается. — Разве что только ты будешь главным блюдом, — Крис держится похвально спокойно, его эмоции фонят лишь на периферии, но на отстраненный тон или поведение не влияют. — Никто не пострадал, никакой угрозы вашей безопасности не было. С Эллиотом разобрались. Инцидент исчерпан. «Не лезь в это», — читается во взгляде. Крису прекрасно известно о махинации, устроенной его отцом, но кидаться в него обвинениями, чтобы при том не подставить Питера и не подставиться самому, не вышло бы. Вернуть доверие – единственный способ влиять на ситуацию. Крис над этим работает. В горле почти першит от невысказанного, хочется поговорить, хочется что-то сделать — забивать и игнорировать у него не выходит. Но Питер же, судя по всему, подобной проблемой не озадачен. Он тычет Криса носом в произошедшее, и ничего, кроме порции унижения, тут ожидать не приходится. Его волнует выходка Джерарда, а не случайный перепих с условным врагом. Разумеется, это правильно. Сказать хочется – но охотник молчит. — Я могу идти? — это не вопрос толком, Крис уже делает шаг вперед, мимо, чтобы уйти и скрыться с глаз, пока не ляпнул лишнего. У него нездоровые реакции на Хейла, и, если сначала казалось, что они смогут поговорить как нормальные люди, сейчас же всякая надежда испарилась напрочь. Ничего не выйдет. Ты идиот, Арджент, забудь и займись делами поважнее. Своим спятившим отцом, например, это поможет Питеру и им всем куда больше бессмысленных выяснений отношений. Питер придерживает Криса на движении предплечьем, перекрывая ему дорогу и тут же убирает руку, но заставляет посмотреть в глаза. От пары минут разговора Крис не рассыплется. Не хочется говорить, что тот плохо справлялся с авторитетностью и влиянием в семье, говорить в слух, но так оно и было. При всем уважении, тот ничего не мог сделать против Джерарда. – Она была в перспективе. И ведя себя как примерный мальчик, ты никогда не повлияешь на его действия. Жалкие попытки не меняли ничего в целом, спасти одного оборотня от пули – не свернуть танк по имени «Джерард» с его намеченного пути. Тот никогда не отступится, и Крис не сможет его переубедить, как и его людей, пока тот жив. Не сможет его и убить. Он не говорит: «Ты же хочешь его выбесить больше, чем довольствоваться затишьем одобрения от своей послушности». Питер живет среди волков, он лучше всех знает, что словить на ошибках человека проще всего во время срыва контроля. – Пригласи меня. Кодекс ведь не запрещает приводить друзей позаниматься вместе. Крис упрямо сжимает губы, но останавливается, прямо и бесстрашно глядя Хейлу в глаза. На пару секунд. «Не лезь в это» хочется уже выпалить напрямую. «Ты тоже ничерта не сможешь сделать, ведя себя как наглый самоуверенный засранец» —вертится на языке. Но Крис молчит и смотрит почти с вызовом. И становится легче. Между ними сейчас не напряжение после случайного секса вопреки любым доводам рассудка, а ставшее уже привычным противостояние на грани «нам бы с тобой презирать и недолюбливать друг друга, но вместо этого мы похожи на парочку заговорщиков». — Ладно, — Крис неожиданно сам для себя улыбается — нагловато и делано-доброжелательно. Решение дается проще, когда на первый план выходят не их взаимоотношения, а общая идея противостоять Джерарду. — Сегодня в семь. На ужин не рассчитывай. Питеру уже не двенадцать — мягкий податливый контроль и игривый волк, ему даже не шестнадцать — кровь из бурлящих гормонов, он вполне способен держать себя в руках и абстрагироваться хотя бы от таких незначительных вещей, как изменившийся запах Арджента или знание того, почему на том водолазка, а не привычная футболка. Почему Крис так тяжело выбирает реакцию и почти не смотрит в глаза. Это всё не важно и не обязательно к обдумыванию прямо сейчас. — Если не будешь лезть на рожон. Я уже не уверен, что Джерард хочет хранить хотя бы видимость перемирия, а значит, единственный, кто не будет желать продырявить тебе голову в моей доме — это я. — Я умею проявлять воспитанность, Крис, — сладко произносит Питер с шутливой укоризной и удовлетворенно расходится с охотником.