Пролог
15 сентября 2015 г., 22:52
Декабрь 1476 г.
Фьора сидела в углу сырой и тесной камеры на догнивающей соломе, источающей дурной запах. С потолка и стен темницы сочилась плесень. Серые крысы, коих в камере было много, сновали туда-сюда, иногда подбегая к девушке и взирая на неё своими чёрными глазками-бусинками, ожидая, что юная узница их чем-нибудь угостит. Но их надеждам не суждено было оправдаться, так как свой положенный на день кусок чёрствого хлеба она уже давно съела, предварительно размягчив в кружке воды. Как бы ни была сильна в наследнице рода Бельтрами брезгливость, но ничего другого, кроме чёрствого хлеба и воды ей её тюремщики не приносили, а силы надо было как-то поддерживать. Хотя у Фьоры было такое чувство, что сил у неё не осталось, как и мужества, чтобы держаться и бороться за свою жизнь дальше. Эта самая её жизнь окончательно погублена, так по-настоящему и не начавшись, а ей всего семнадцать лет. Надежду когда-нибудь выбраться из Бастилии Фьора утратила давно. В плену этих затхлых стен она провела три месяца. Здесь же, в королевской тюрьме, содержался близкий друг Франческо Бельтрами — покойного отца Фьоры, граф Никола ди Кампобассо, до заключения под стражу занимавший должность капитана гвардии короля Карла Смелого. С первого дня юной Бельтрами в школе рыцарей «Мерсей» Никола по-отечески опекал Фьору, в ту пору только начавшую изучать рыцарское искусство десятилетнюю девочку. Собственная дальнейшая судьба не так сильно заботила её, как то, какая участь ожидает графа. В мыслях своих Фьора вернулась к тому дню, когда она решилась избавиться от своего сеньора герцога Филиппа де Селонже, в свои тридцать лет занимающего пост первого маршала Франции.Три месяца назад. Сентябрь 1476 г.
Нерешительно потоптавшись у дверей кабинета Кампобассо, Фьора вздохнула и повернула ручку, потянув дверь на себя, после переступила порог. — А, Фьоретта, здравствуй, — поприветствовал Никола вошедшую девушку, — я ждал тебя, дитя моё. Садись, — граф указал на кресло напротив его собственного. Фьора присела, скрестив руки на груди. — Вы приглашали меня, вот я и пришла. Рада видеть вас в добром здравии, — Фьора улыбнулась Никола. — Фьора, моя дорогая, я позвал тебя по той простой причине, что дело очень серьёзное. Как ты знаешь, семья покойного светлейшего короля Людовика пребывает в ссылке, в Оверни… По милости узурпатора Карла, сжившего со свету своего брата. — Да, мне это известно, — Фьора грустно улыбнулась и устремила взгляд своих больших серых глаз в окно. Одна прядь чёрных волос выбилась из причёски и девушка заправила её за ухо. — Фьора, твой сюзерен замыслил уничтожить бывшую королеву Шарлотту, принцесс Жанну и Анну с принцем Карлом. — Я поверить в это не могу, граф! — Фьора в ужасе зажала себе рот рукой. Девушка очень симпатизировала покойному королю Луи и эта симпатия распространилась на его семью, живущую в изгнании, поэтому её очень тревожило, что с ними будет. С самого раннего детства Фьора росла на рассказах своего отца о славных деяниях доброго короля Людовика, которому Франция обязана законом двадцатилетней давности, уравнявшим в правах мужчин и женщин, и упразднившим Инквизицию. — Но тебе придётся в это поверить, Фьора. У кардинала дю Амеля в кабинете я нашёл список смертников, где первыми значатся имена королевы с детьми. — Взяв со стола лист бумаги, Кампобассо протянул его Фьоре. Девушка бегло проглядела написанное на листе бумаги, не веря прочитанному и пробегая текст глазами по второму и третьему разу. Увы, граф Кампобассо не шутил насчёт того, что в списке была указана семья покойного Людовика XI. — Сама видишь, Фьора, до чего дошёл в своей жестокости твой сеньор, — Кола покачал головой и возвёл глаза к потолку, — не забывай, именно он застрелил на дуэли твоего отца… Фьора ощутила, как сердце что-то болезненно кольнуло. То, что герцог де Селонже — виновник гибели её отца, девушка никогда не забудет, пока дышит и живёт на свете. Тот холодный зимний день навеки отложился в памяти Фьоры, когда Филипп со своими людьми привёз в Бертен на носилках бездыханное тело её отца. На рубашке Франческо багровым цветком смотрелось кровавое пятно, прямо на простреленной левой груди. Молва о том, что герцог де Селонже такой же прекрасный стрелок, как и фехтовальщик, не была пустой. — Право же, мадам Иеронима, — обратился Филипп к её мачехе, к которой сиротливо жались четырёхлетние близняшки Бельтрами — Карла и Пьетра, — мне очень горька кончина вашего мужа. Но он восстал против короля Карла, а это уже измена короне. Как известно, за измену королю карают смертью на плахе. Я не мог допустить, чтобы такой человек шёл на смерть под оскорбления тупой толпы… — в глазах мужчины застыло выражение скорби и смятения. Иеронима лишь смерила Филиппа угрюмо-высокомерным взглядом. Тут, откуда ни возьмись, выскочила одетая в красное платье худенькая девочка невысокого роста. Чёрные волосы заплетены в две косы, серые глаза горят ненавистью и презрением. Несколько чёрных, как смоль, кудряшек выбились из причёски девочки. Филипп дал ей на вид лет семь, уж очень тщедушной и болезненной она выглядела. — Настанет день, мессер де Селонже, когда вы заплатите своей жизнью за жизнь моего отца, — едва ли не выплюнула ему в лицо девочка эти слова. — Фьора, в конце концов, этот человек старше тебя. Для своих десяти лет ты что-то слишком наглая, — зашипела Иеронима на падчерицу. — Не стоит, мадам Иеронима. Девочка ненавидит меня и я её понимаю. — Филипп ловко вскочил в седло. — Что ж, юная герцогиня, я буду ждать того дня, когда вы станете старше и захотите со мной расквитаться. Филипп пустил коня галопом, подняв ворох снега. Его люди умчались следом за ним. Франческо Бельтрами похоронили в семейной часовне замка Бертен. Спустя неделю после похорон в замок вдовы герцога Бертенского и трёх его дочерей нагрянули с обыском солдаты Карла Смелого; подобно саранче они обрушились на Бертен, расхитив всё самое ценное: золотые и серебряные украшения и столовые приборы, картины и скульптуры, книги. Срывали со стен гобелены, топча их своими коваными сапогами. Кабинет покойного герцога уцелел благодаря тому, что Иеронима закрыла его и спрятала ключи за корсаж. Всё то время, что длилось это разграбление, малышки Пьетра и Карла испуганно держались за мамину юбку, а Фьора скрежетала зубами от бессильной злости, сжав кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Ребёнок дал клятву самой себе отомстить Филиппу де Селонже и Карлу Смелому. Обогатившись всем ценным, что только было в замке, солдаты шумной кавалькадой покинули Бертен. С того злополучного дня миновало семь лет. За эти годы ненависть в душе Фьоры не иссякла… — Фьора, хватит считать ворон, — прервал Кампобассо поток её воспоминаний. — Я вас внимательно слушаю, граф, — Фьора села в кресле ровнее. — Фьора, герцога де Селонже нужно остановить, причём немедленно. — Вынув из кармана своего колета какую-то прозрачную склянку с серым порошком, Никола отдал её в руки Фьоры. — Фьора, девочка моя, возможно именно в твоих руках находится судьба законных властителей Франции и всей страны. Не дай же своему бессердечному сеньору лишить страну её будущего. — Что от меня требуется? — сразу перешла она к делу. — Подсыпь этот порошок в вино герцогу. Отомсти за своего отца и спаси семью покойного короля Людовика. Довольно мессер де Селонже гневил небеса своими делами. — Вы хотите, чтобы я его убила? — Фьора ощутила, как похолодело у неё в животе. Кровь прилила от лица к пропустившему удар сердцу. — Мне кажется, что убийство… — Порой единственный выход, Фьора, — не дал ей закончить Кампобассо, — увы, с такими как мессер де Селонже решать всё словами бесполезно. — Я сделаю это, — девушка вздохнула и спрятала склянку с ядом в карман своих бридж. — До свидания, граф. — Фьора встала с кресла и покинула кабинет. «Глупая девчонка. Никто и не собирался убивать семью Людовика. Не думал, что состряпанный мной от балды список так на эту дурочку подействует. Уже скоро пост первого маршала Франции будет моим!» — думал Кампобассо, посмеиваясь и потирая руки.***
Наступил вечер. Негреющее зимнее солнце ушло спать, через узкое зарешёченное окошко камеры подул ветер. Фьора зябко поёжилась от холода, поджав босые посиневшие ноги и обхватив себя за плечи. Грубое рубище, когда-то белое — теперь грязно-серое, представляло из себя довольно жалкую защиту от холода. Но это единственное, что было на теле Фьоры — в день, когда девушка попала в Бастилию, у неё отобрали одежду и обувь. Не без грусти герцогиня Бертенская подумала о том, что когда-то блистала в дорогих нарядах на балах, даваемых Карлом Смелым. Носила изысканные украшения; одевалась в бархат, шелка, сатин и атлас. Но теперь всего этого нет. Вместо роскошных платьев — рубище. Дорогим духам пришёл на смену запах тюрьмы, въевшийся в кожу и волосы. О горячей ванне с лавандовым маслом и розовым мылом оставалось только мечтать. Фьора вспомнила о своём сеньоре, взявшим её год назад оруженосцем в день святого Мартена, двадцатого июня. Когда девушка высыпала в его бокал порошок, данный ей графом Кампобассо, руки её дрожали и сердце будто провалилось в пятки. Неуверенной поступью, неся в руках бокалы вина, Фьора вошла в кабинет Филиппа. Он указал ей на диван, где сидел, откинувшись на спинку. Бельтрами присела рядом с ним и отдала ему бокал. Видя, как герцог де Селонже подносит бокал вина к губам и делает глотки, Фьоре хотелось закричать «Не пейте!» и вырвать сосуд с отравленным вином у него из рук. Но ей на ум пришли слова Никола о том, что её сеньор задумал убить жену и детей Людовика. Успокоив свою совесть, Фьора молча смотрела на опустошающего бокал Филиппа. За то, что она отравила своего сеньора, Фьора и оказалась в Бастилии, с подачи мажордома отравленного — Матье де Прама. С ней же был арестован и препровождён в Бастилию граф Кампобассо, заподозренный в сговоре с Фьорой. Юная герцогиня не знала, выжил ли Филипп в тот вечер или же отправился в мир иной к праотцам. За своего отца Фьора отомстила, но платой за это стала собственная окончательно и бесповоротно загубленная жизнь. В этой юдоли девушку больше ничего не ждало, кроме эшафота на Гревской площади. Она могла лишь успокаивать себя тем, что смерть её будет быстрой и по возможности не такой болезненной. Помолившись на ночь, Фьора зарылась в солому и постаралась уснуть, что ей не очень-то удалось. Всю ночь она просто пролежала в соломе, свернувшись клубком, не сомкнув век.
