Коварные соблазнители

Мама бы им не гордилась. Соло растянулся на кровати. Он не знал, сколько так провалялся, но знал точно, что берег свою задницу не для этого момента. Он уже установил в номере аппаратуру и теперь ощущал себя участником порнографического фильма – не хватало только лепестков роз и вина. Хотя русский легко мог притащить все это с собой. Наполеон со стоном стукнул по простыням кулаками. …И как будто ему было мало физических страданий, на него набросилась совесть. Он не мог так подставить напарника. Друга. Господи! Почему до Соло такие вещи всегда доходили с запозданием?.. Зато останавливали не хуже фонарного столба. Американец вскочил с кровати. Русский совершенно точно был в него влюблен. А кто не был? Наполеон мог бы догадаться о чувствах партнера еще в Берлине. За свой кретинизм американцу хотелось себя избить, но, кажется, он нашел идеальный способ отвести красную угрозу от себя, не нарушив приказа босса: всего-то требовалось побыть жеманным извращенцем, которым еще не так давно считал его Курякин. Едва ли после такого советский минималист устоит перед желанием его послать. А Соло ничего не выдаст – пусть Илья хоть трижды будет голубым, лишь бы не по отношению к его заднице. Это решение стало бальзамом для его совести. С довольной ухмылкой Наполеон окопался в своем гардеробе. Русского ждал сюрприз. Оставалось только надеяться, что Сандрес подавится попкорном и умрет при просмотре кинопленки. *** Прошло еще какое-то время. И вот, к добру или нет, в номер Наполеона раздался стук. - Я уже заждался, - произнес Соло, приоткрывая для напарника дверь в одном банном халате. Илья стоял на пороге – как полагается, с цветами и бутылкой вина. Какую-то секунду Наполеона мучило желание закрыть дверь и убежать плакаться в подушку. Но он преодолел в себе этот жалкий позыв. Ради их дружбы и его шкуры… Соло обвел напарника изучающим взглядом. И облизнулся «в предвкушении». Какую-то секунду казалось, что Илья хочет отмотать время вспять и поменять бутылку вина на бутылку водки. Но Наполеону это, конечно же, показалось, потому что в следующий момент Курякин «заманчиво» дернул бровью. Русские не сдаются? Ну, посмотрим. Наполеон гостеприимно пропустил напарника в свой номер и прикрыл за ним дверь, воровато оглядев пустой коридор. Как только он развернулся, Курякин вручил ему букет – так же торжественно, как веник в бане, и ушел вглубь его шикарных апартаментов в поисках фужеров и штопора. Им обоим требовалось выпить. К такому вообще никогда нельзя быть готовым. - Спасибо, - поблагодарил Соло, отложив цветы и получив бокал. - За нас? – предложил Курякин. - Да, - они чокнулись, но Соло не спешил отпивать. – Кстати, я побрил ноги. От такого «кстати» у скромняги Ильи запершило в горле, и он от кашля согнулся пополам. Лишь спустя минуту у него получилось отдышаться. Вновь выпрямившись, Курякин залпом опустошил свой бокал и отставил его обратно вместе с фужером Наполеона. - Чудесно, - после паузы проговорил он вместо: «Вlyat’». - Скажи, какую позу в постели ты предпочитаешь? – томно продолжил Соло, как бы случайно поглаживая пояс своего халата. – Я вот люблю «раком». Боже правый, он это сказал. Хотя, по правде говоря, Наполеон ничего не брил и отдавал предпочтение классике, но лицо Ильи того стоило – на памяти Соло оно еще никогда не было таким пунцовым. - Ты не возражаешь? – сухо поинтересовался русский, указав на бутылку. Соло дернул плечом, с ухмылкой наблюдая за тем, как Курякин приложился к горлышку. Сейчас трудно было представить, как им удастся общаться дальше, когда миссия завершится. Но даже теперь американцу было приятно, что во всем этом кошмаре он болтался не один – с ним всегда был Илья. Это был порыв то ли сострадания, то ли искренней признательности, что толкнул Соло сжать рукой предплечье коллеги. Курякин тут же оторвался от бутылки и уставился на него с таким испугом, как будто его было реально завалить и изнасиловать без письменного согласия. Наполеон нервно улыбнулся, пожалуй, впервые позволяя своей неуверенности просочиться за маску блистательного альфонса. Напарники застыли, глядя друг на друга. Все это было неправильно, но камеры продолжали снимать, а начальство требовало от них решительных мер. Им нужен был компромат. Но… разве он стоил их дружбы? Соло не знал. Он опустил вторую руку на другое предплечье напарника и растянул улыбку шире, очень надеясь, что Курякин не станет все усложнять и разденется сам, чтобы спозировать для компромата и уйти. Но русский что-то не торопился. Вместо этого Илья неожиданно сгреб его в охапку. Сначала американец вздрогнул, испугавшись, что это ОНО САМОЕ, но потом расслабился, потому что Курякин и не думал распускать руки. Русский устало вздохнул где-то над его ухом, словно испытывая те же затруднения, что и Наполеон. Прикрыв глаза, Соло ощутил новый укол совести. Он вернулся мыслями к тому, что не мог так поступить с коллегой. Может, Курякин и был от него без ума, но это не давало Наполеону никаких прав использовать его в своих экспериментах. Илья доверял ему, и Соло нестерпимо захотелось оправдать его доверие. - Я не гей… - едва слышно шепнул американец в шею напарника, замечая мурашки на его коже. - Я знаю, - раздалось такое же тихое в его волосы, а потом Илья приткнулся к его макушке подбородком. – Ты слишком часто бегаешь за юбками. Соло не представлял, что переворачивалось сейчас внутри него – наверное, все собранные за годы жизни принципы. Ладно, от одного объятия от него не убудет – с такими мыслями американец обвил талию русского. И застыл, ожидая… чего-то. Возможно, того, что он «оголубеет». Но все оставалось по-прежнему: тот же хмурый Илья, твердый, как кирпич, и неуступчивый, как осел. Но между ними определенно что-то изменилось – и объятия сделались крепче.