Коварные соблазнители

Вот дружишь ты с человеком, дружишь, думаешь, что знаешь его, а потом оказывается, что он пидрила. И как с этим жить? Илья сильнее прижался подбородком к макушке Наполеона. Ладно, смирится-слюбится. У русских была широкая душа, и Курякин не относился к исключению из правил. Тем более, Соло сам сказал, что не был геем. Бисексуал – это же поправимо! Наверное, Наполеону и так жилось тяжко, а тут еще он со своим заданием, букетом и вином. Илья вздохнул, ощущая, как что-то расширяется в его грудной клетке. Эти гнусные приказы руководства почти лишили его стыда и совести. А ведь Курякин никогда не испытывал ни к одному человеку столько благодарности, сколько переполняло его сейчас к Соло. В огонь и в воду… И этого человека он собирался подставить?.. Может, Илья и был лучшим агентом КГБ, но, по ходу, оставался кошмарным товарищем, раз готов был променять дружбу на компромат. Запутавшись в собственных приоритетах, Курякин прижался губами к макушке Наполеона – чтобы подумать, успокоиться и выместить хотя бы каплю той душевной теплоты, что переполняла его. Это был поцелуй, каким бы он поцеловал ребенка или котенка в минуту особенной слабости. И… Стоп. СТОП! Русский в ужасе распахнул глаза, понимая, что он только что сделал. Ядрен батон! Соло на мгновение окаменел и, кажется, даже похолодел в его руках, а потом оттаял и вдруг уткнулся носом в его шею, крепче стискивая в объятиях. Он не был котенком или ребенком – по крайней мере, ни то, ни другое не вызывало у Ильи эрекции (и хорошо). А вот Соло – вызывал. Конечно, во всем были виноваты алкоголь и дебильное задание, из-за которого они весь день проторчали в обществе друг друга, играя на нервах, как на волынках. Никаких других причин в голову русского не шло, а в штанах тем временем значительно тяжелело, потому что напарник был горяч и был даже ближе, чем Теллер в их лучшие времена. Вероятно, со всеми друзьями такое случалось. По пьяни… На самом деле, у Ильи не было так уж много друзей, чтобы знать наверняка. Курякин прикрыл глаза и сильнее прижался к темной макушке. Вообще, это было ненормально, как ни крути, и правильному русскому было паршиво осознавать себя единственным извращенцем в комнате. Но когда он чуть сдвинулся, то ощутил бедром, что был не таким уж и «единственным». Иметь друга-гомосека, оказывается, было не так уж и плохо. Ну, в ЭТОМ плане. Курякин нервно усмехнулся, чувствуя такую же ухмылку у партнера. Надо сказать, «дружок» Соло не был каким-то особо выдающимся, какие бы байки ни рассказывал про него американец. Член как член, такой же, как у Ильи, только капиталистический. Прочистив горло, Курякин опустил одну руку вниз, чтобы незаметно поправить свой стояк, а лучше – как-нибудь избавиться от него вовсе. Однако партнер расценил его действия как-то по-своему и прижался своим пахом к его руке. …Илья касался члена напарника. Потом они обязательно поговорят об этом у семейного психолога. Решив, что на сегодня с него хватит потрясений, русский рискнул отстраниться. Но тут Соло неожиданно подобрался к его советскому достоинству и сжал его в порыве своей необъяснимой содомитской природы. С непривычки Курякин вздрогнул – и попал рукой, вместо своего паха, прямо под чужой халат. Таким образом, он узнал еще кое-что новое о своем напарнике. Оказывается, после душа Наполеон Соло не надевал белья. Blyat’. Почему он не надевал белья?!.. Курякин едва удержался от душераздирающего вопля. Прямо в данный момент в его ладонь упирался чужой стояк, и он готов был продать Родину, лишь бы получить ответ, как ему выпутаться из этой истории. Его разрывало от стыда и возбуждения, и, наверное, разорвало бы, не переключи американец его внимание с кризиса личности на происходящее вокруг. Соло громко вздохнул и сильнее зарылся носом в складки его воротника. Кажется, ему это нравилось – эта ласка. Вот же черт. Курякин сглотнул. …И осторожно подвигал рукой ТАМ, вновь задевая ЭТО. От его действий Наполеон предсказуемо засопел, а затем вжикнул ширинкой на брюках Ильи – и уставился на его член, как на зенитно-ракетный комплекс. Курякин закатил глаза. Но тут, преодолев робость, горячие пальцы сжали его потяжелевшее «орудие», и Илья втянул воздух сквозь зубы, забыв, какую гримасу до этого строил. Происходящее между напарниками напоминало соревнование: «Кто плюнет дальше». Соло двигал рукой по «дружку» Ильи, а Курякин ласкал его в ответ. В полной тишине. Вопрос для жюри – кто справлялся лучше. Хотя, по правде говоря, американец терял над собой контроль успешнее, чем русский. Наполеон вообще не казался таким уж искушенным для похитителя мужских сердец. Чем ласки становились настойчивее, тем теснее он прижимался к Илье, вдыхая глубже и чаще, заставляя русского невольно поддаваться его ритму и желаниям. Самому Курякину лучше было не задумываться, какая нелегкая понесла его шуровать в штанах лучшего друга. Так что он успешно делал вид, что таков был его план с самого начала. И это работало. Агенты двигались навстречу, терлись и согревали друг друга дыханием, не имея духа отстраниться и посмотреть в глаза. Соло сдавленно пробормотал что-то в шею Курякина, когда тот особенно резко двинул рукой. Похоже, это было ОНО. Илья с энтузиазмом пионера повторил движение еще пару раз, пока его ладонь не стала влажной. О да. Американец позорно слился, но торжествовать у русского долго не получилось. Как только Соло очухался и подключил к ЭТОМУ процессу обе руки, Илья увидел кремлевские звезды... Какое-то время они еще побыли рядом, пыхтя щека к щеке, но потом отпрянули – каждый на свою сторону. - Было чудесно, - проговорил Соло, быстро запахивая халат. – Но не будем спешить с повторением. - Согласен, - прокашлялся Илья, пряча глаза и сводя брюки. – Я заберу бутылку с собой?.. - Да, конечно, - Наполеон махнул рукой и отошел к постели. В воздухе повисла такая неловкость, что об нее можно было стукнуться лбом. Примерно это с Ильей и случилось, когда он, забрав скрытую камеру вместе с вином, остановился на пороге. - Ковбой, – Курякин обернулся перед тем, как закрыть дверь. Он не знал, зачем позвал напарника. Американец приподнял голову, и его взгляд показался русскому знакомым. Словно его мучило что-то схожее с тем, что терзало самого Курякина. Совесть. Они смотрели друг на друга, впервые после близости, и, если честно, терялись в этом долгом и странном взгляде. Слишком много всего было в нем намешано, но ясно горело лишь одно – то, что понималось без слов и на уровне инстинктов: «Ты знаешь мои инструкции».