У истока расходящихся кругов

Креветка Я не помню, как очутилась на большаке, но платье моё потрёпано донельзя, тёплые чулки порваны, а башмаки так сильно стоптаны, что подошва почти истёрлась в нескольких местах. Пальцы на руках красные, едва гнутся и искусаны до кровоточащих заусенцев, во рту — металлический привкус, в животе — страшное чувство голода, а в голове — совершенная пустота и ни одной мысли о том, кто я, где я и почему здесь оказалась. У меня нет с собою никакого узелка с вещами, ничего, что могло бы дать подсказку, и я чувствую, как будто мне знакомо это, будто я уже просыпалась однажды, не помня себя. Хочется пить. Меж тем, хоть солнце и светит на безоблачном небе, воздух морозный, и всё кругом покрыто инеем, а одета я в одно шерстяное платье да какую-то шаль. Мне будто не холодно — наверно, от обморожения уже ничего не чувствую, — и неясно, отчего я одна, на дороге, в таком виде. Ясно только, что не выживу, если останусь здесь, у обочины, и в этом состоянии беспамятства я не могу придумать ничего лучше, чем пойти вперёд. И я иду — медленно, на деревенеющих ногах. Пейзаж всё тот же, и впереди — ничего, что было бы похоже на деревню или город. В глазах мутнеет, и вновь я открываю их оттого, что меня бьёт по щекам, приводя в чувство, незнакомый молодой человек — подле него лежит костыль, и он, заметив, что я могу его видеть, умоляюще просит: — Сестра, помоги до часовни добраться! — чем же я помогу тебе, милый человек, когда сама едва на ногах держусь, и неужели же похожа на ту, кто может куда-то проводить? — Без памяти я, добрый человек, не знаю, в которой стороне она, часовня-то.  — А я тебе подсоблю, чем смогу, — говорит. — Видать, тебе тоже несладко пришлось. Вместе — оно проще будет. В часовенке-то, поди, не бросят убогих. Думал, ты как раз туда путь держишь.  И мы идём, опираясь друг на друга — хромой да немощная. До часовни оказывается недалеко: я успеваю увидать крест, прежде чем снова лишаюсь чувств, и вновь прихожу в себя уже в крохотной келье, где надо мною склоняется озабоченное лицо молодой женщины. Она прикладывает к моему лбу влажную тряпицу и слабо улыбается: — Очнулась! — Очнулась… — повторяю я и зачем-то спрашиваю: — А где хромой?  — Хромой? — Который дотащил меня сюда. Мы шли в часовню, просить приюта. — Одна ты была, когда я тебя нашла. Лежала без памяти у дороги. — Без памяти, — соглашаюсь. — Я не помню, кто я. И откуда — тоже не помню. Женщина говорит, что я была без сознания несколько дней. Приходила в себя, пила воду и снова засыпала. Но сейчас я не слышу в своём теле признаков болезни или переохлаждения. Лишь чувствую голод и слабо прошу: — У вас не найдётся корочки хлеба или, может быть, немного похлёбки?  Следующие дни я помогаю здешней смотрительнице приглядывать за порядком. Мою полы, очищаю подсвечники от копоти и застывшего воска, натираю маслом деревянные рамы икон, чтобы те блестели. На груди моей висит нательный крест, так что я, вероятно, верую в Бога или по крайней мере веровала в него в прошлой жизни. Молитвы, странное дело, мои губы произносят без запинки, хотя их звучание и кажется отчего-то непривычным. В остальном память не возвращается.  По утрам в часовне бывает священник, и каждый день кто-нибудь да заходит помолиться. Вечерами мы со смотрительницей остаёмся вдвоём, и каждая из нас молчаливо удаляется в свою комнатушку. Мне — нечего рассказать, а она — немногословна по природе своей. Загадочный хромой, который привёл меня к этой часовне и без которого я, верно, обморозилась бы насмерть, так и не объявился, и я думаю, уж не ангел ли он, что спас меня от погибели и пропал.  На седьмой день кто-то из путников, зашедших в часовню просить благословения Божьего, делится новостью. Говорит, мол, на большой реке причалила к берегу обожжённая ладья, а в ней — нетленное тело почившей Благодетельницы. Кто такая Благодетельница, я не знаю, но чувствую, что должна посмотреть на чудо, о котором толкует приезжий.  Смотрительница часовни говорит, что Благодетельницу редко видели окрест. При жизни она появлялась всегда у благословенных мест и источников с целебной водой, выделяла средства на строительство храмов, купелей, часовен, а затем исчезала на месяцы и даже годы. Слухи рождались и разносились по округе, портрет таинственной меценатки описывали и приукрашали немыслимым образом, и вскоре женщина эта стала местной легендой. Поговаривали о ней, что её видели и на капищах идолопоклонников, и среди примкнувших к учениям Лжепророка из дальнего городишки, и всем она помогала воздвигать молельни и святыни, каждому — по вере его. Мне отчего-то с трудом верится, что такую неоднозначную даму могли в равной степени уважать представители если не враждующих, то явно не признающих друг друга религиозных течений. Здешний священник при нашем разговоре не присутствует, чтобы я могла узнать его мнения, однако же меня уверяют, что Благодетельница была вне конфессий и уважала в людских потребностях всё то, что дарует им надежду. И её в ответ принимали все, кто хоть раз, хоть по чужим рассказам соприкасался с её благодетелями.  Как скончалась Благодетельница, никто не знает. Она, по обыкновению своему, сколько-то лет не появлялась ни в одном из близлежащих городов; потом объявилась у тракта и просила о возведении часовни, той самой, где я провела всю минувшую неделю, а спустя какое-то время начали баять, будто она погибла. Тела никто не видел, так что брать на веру то, что почудилось одному и разнеслось другими по разным углам, спешили не все. Но вот теперь — новые слухи, которые бегут впереди любых честных вестей: якобы тело нашли. Проезжий путник, тот самый, от кого я узнала о Благодетельнице, говорит, что направляется к реке, чтобы самому лицезреть чудо, ведь с того дня, как начали толковать о её смерти, прошло поболее месяца.  Я прошу его взять меня с собою, чтобы тоже взглянуть. Путник соглашается, и на его повозке мы вскорости оказываемся в нужном месте. Обугленную ладью с покойницей оттащили в склеп-усыпальницу, и к нему уже выстроилась толпа паломников, будто бы усопшая не просто жертвовала деньги на строительство святынь, но сама была по меньшей мере поцелована кем-то свыше. В толпе я вижу публику самую разношёрстную: прилично одетые молодые люди и чопорные дамы, заламывающие руки в театральном жесте; чумазые ребятишки в драных пальтишках; разношёрстная группа в меховых жилетках поверх длинных, до земли, рубах; люди, на чьих лицах нарисованы причудливые символы алой краской; женщины в монашеских одеяниях и мужчины, перебирающие в руках деревянные чётки. Их не меньше сотни, и к месту прибывают всё новые экипажи и повозки, пока мы с моим провожатым стоим в ожидании. Он умудряется проникнуть в усыпальницу первее меня, а затем, утолив своё любопытство, уходит прочь, бросив мне на прощание: «Бывай, Ничейная!» — дальше каждый сам за себя.  Толкающаяся и гомонящая толпа несёт меня к склепу, и я стараюсь вслушиваться в их речи, чтобы узнать подробности. Кто-то берёт меня за руку — я смотрю в сторону, вижу напротив незнакомые глаза и разжимаю ладонь. Прохожу в крохотную тёмную залу — здесь пахнет сандаловой смолой, — и вижу её: женщину, чьей белой кожи не коснулось гниение и чьё доброе лицо с мирною улыбкой обращено к потолку. Здесь меня прошибает острой болью, как будто иголку вонзили куда-то промеж шейных позвонков, и смутное чувство узнавания закрадывается мне в голову: уж не я ли отправила вниз по реке горящую ладью с телом Благодетельницы?  Поначалу я думала, что впадаю в какое-то умопомешательство. Оно давно уже стало подкрадываться ко мне — с той самой ночи, когда я согласилась с Язычницею и Шляпником на их безумство. Сперва решила: что-то привиделись мне, отняв всего мгновение, из-за беспокойных нервов, дыма и благовоний Язычницы. А после это начало мерещиться мне ночами и открываться среди бела дня: я смотрела кругом, и стены вдруг расплывались, оставляя вокруг меня поле, а меня — на краю большака, или у бревенчатых домов, или босыми ногами прямо в холодной быстрой речушке. Потом я жмурилась, видение исчезало, Амазонка говорила, что я бледна, а Цикута подсовывала мне нюхательный табак. Мне казалось, что Господь лишает меня рассудка в наказание за ночной поход на кладбище, и я усердно молилась, однако ж пойти исповедаться страшилась: этот грех был чем-то постыдным, и я уже воображала себе, как святой отец неодобрительно качает головою, хотя, строго говоря, любые грехи он должен выслушивать беспристрастно.  Не знаю, как бы я выносила это всё и дальше, но в один день я упала без чувств в трапезной, и видения поглотили меня целиком. Тогда-то я увидела тот яркий сон, не похожий даже на сон вовсе. Очнувшись в лазарете, я решила, что брежу: никак не удавалось отделить видения от реальности. Меня лихорадило. Рядом не было никого, хотя в дурмане мне казалось, что присматривать за мною Змей поставил Барышню. Наверно, состояние моё в итоге сочли сносным, а у Барышни отыскались другие дела в Доме, и я осталась одна. Еле дождалась появления доктора, молча стерпела все его манипуляции, ответила на все вопросы и, наконец, нашла в себе смелость просить привести «того, кого мы зовём Безумным», названного брата моего, которого я люблю сильнее всех в Доме, потому как из ныне живущих тут мы с ним — самые старожилы.  Пока Шляпник идёт, я извожусь ожиданием. Когда приходит — жарко благодарю Змея, что позволил повидаться. У Шляпника взбудораженный вид: в глазах — зловещие огоньки, на курчавой макушке — съехавшая набекрень тюбетейка с изумрудной кисточкой (где он их только берёт?), и мелкие зубы сверкают полухищной улыбкой. Как будто он хочет меня сожрать, но я всё равно рада его видеть.  — Добро пожаловать домой? — то ли утверждает, то ли спрашивает он, и я не знаю, что он имеет в виду под «домом».  — Я видела сон.  — Я так и подумал. Я тоже их иногда вижу.  Шляпник слишком подвержен непонятным всплескам настроения: никогда не поймёшь, серьёзен он или шутит. В любой другой ситуации, несмотря на всё тепло, которое я испытываю к нему, я позвала бы кого-то другого, но своим сумасшествием я могу поделиться только с истинным Безумцем.  — В моём сне, — говорю, — тело матушки Анны.  Лицо Шляпника, и без того крайне заинтересованное, ещё оживляется.  — Ты знаешь, где была?  — Там, откуда бежала все эти годы. — Я выдыхаю. — В детстве я обижалась на Дом, что он не впускает меня, а потом — сама не захотела его впускать.  — Ты его боялась. А он в тебе нуждался всё это время. Особенно сейчас. Ты хочешь рассказать, что видела?  — Да, потому что ты хочешь послушать. — Не только поэтому, но Безумному приятно получить такой ответ. И я рассказываю всё, что помню. Пока говорю, многое становится понятным, но вопросы всё-таки остаются. И когда мой рассказ окончен, я спрашиваю: — Почему Тулуз-Лотрек не дал мне замёрзнуть насмерть? — Там не было Тулуз-Лотрека. Думаю, и не могло появиться. Ты придумала его, потому что он стал ключевой фигурой твоего страха. Ведь ты считаешь, что матушка Анна скончалась из-за него, хотя и знаешь, что это не так. Поэтому ты придумала ему искупление: его образ спас тебя, и вы как будто поквитались, ведь так? К тому же, это была его часовня.  — Его?..  — Похоже, что своя святыня на той стороне Дома есть у каждого из нас. Даже у тех, кто никогда там не побывает. Хотя я видал только Язычницыну, твою да близнецов, но факты — вещь упрямая.  — Ты хочешь сказать, она посвящала нам святые места? Да нет, не может быть. Часовня, куда я попала, построена несколько лет назад, а Тулуз живёт в Доме… Полгода? Даже меньше.  — Душенька, ты думала, что провела на той стороне пару недель, а в самом деле лишилась чувств лишь вчерашним утром. Аккурат в девятины. Время — хороший шутник, хотя сам шуток не понимает.  Я не отвечаю. Что тут скажешь? Шляпник из книги Кэрролла был обречён Временем на бесконечное чаепитие. На что обречён наш Шляпник, мне бы не хотелось узнать.  — А я и не думал, что Дом может забрать посмертно, — рассуждает он, видя, что я молчу. — Не верил тогда, на кладбище. Не оставляет своих. — Шляпник погружается в себя: его редко можно увидеть таким сосредоточенным. — Спасибо, что поделилась, Креветка. Это важно. Впишу кое-что в историю Дома, оставлю на память потомкам. Уверен, средь них найдётся пытливый ум вроде меня и сложит эту головоломку.  Я улыбаюсь: по мемуарам Шляпника сложить историю Дома сможет разве что его двойник. Чтиво у него получается эксцентрическое, гротескное, по степени абсурдности сравнимое с произведениями Льюиса Кэрролла, будто бы и он сам вылез из Зазеркалья. Я уже не говорю о почерке: хвала тому смельчаку, кто решится расшифровать каракули Безумного Шляпника.  — Мне много спокойнее теперь, Шляпник. Я думала, что сама становлюсь безумной, но, похоже, всё возвращается на свои места. Я поняла, что хотел сказать мне Дом.  Шляпник не задаёт лишних вопросов, а я не спешу озвучивать всё, что на душе. В тишине — обоюдной тишине между двумя людьми — есть момент какого-то особенного доверия, когда вы проникаете мыслями друг в друга и расходитесь напоёнными, продолжая хранить вашу общую молчаливую тайну. Шляпник никогда не расскажет никому о том, чтó я прожила в Не-Здесь, и только впишет длинным белым пером строку о последней часовне Благодетельницы да о том, куда пропало из могилы тело матушки Анны, в свои мемуары. А я сохраню его печаль, скрытую на дне зрачков, потому что, хотя он и уверен, что для каждого воспитанника в Доме Призрения на изнаночной его стороне воздвигнута молельня, молельни Безумного Шляпника там, по его мнению, нет. Убедить его в обратном я не смогу и не буду, да ему это и не нужно, — каждый из нас проходит в Доме и за его пределами свой собственный путь, и мы лишь можем быть рядом и держать за руку в нужный момент.  Я всё ещё не люблю тени. Они всё так же кривятся и искажаются, но теперь я знаю: они не искажают реальный мир. Они — такая же его часть, как блики луны и солнечные зайцы, и что бы ни пряталось в тени, оно дополняет мир вокруг нас. А иногда в тени прячешься ты сам, и тогда — хочешь или нет — рано или поздно придётся выйти и столкнуться с собою нос к носу.