У истока расходящихся кругов

В нагрудном кармане Пепла лежал пахнущий розами конверт. За два дня своего наказания он перечитал Барышнино письмо с полсотни раз — украдкою, всякий раз, когда появлялась свободная минута. По случаю Рождества воспитанникам полагалась передышка от учёбы и от работы снаружи; Дом, благодаря подготовке к рождественскому балу и визиту попечителей, сверкал чистотой и свежестью, а потому воспитанники, не имея почти никаких обязательств, были предоставлены сами себе, так что свободных минут у Пепла в эти дни выдалось немало. Находиться в праздности в Доме призрения было не принято, а потому в мужской гостиной никто не сидел без дела: юноши, лишённые строгого надзора старших, играли в шахматы и даже в карты, читали, мастерили различные безделушки; иные, вроде Фараона с Акробатом, упражнялись в гимнастическом зале. Один лишь Безумный Шляпник стоически колол дрова, исполняя наказание сестры Урсулы, но на второй день после их общей с Язычницею и Пеплом провинности она над ним сжалилась, и Шляпник помчался проведывать Креветку, когда та вернулась в чувство. Пепел, не имея возможности бывать в иконописной мастерской, прятался от любопытных глаз в углу гостиной, у небольшого круглого столика: там он сперва читал и перечитывал письмо Барышни, а затем — мучительно пытался составить внятный ответ. Все слова получались пошлыми и пустыми, и передавать такое девушке — совершенно дурной тон, но не ответить — ещё дурнее, и Пепел тосковал и маялся. Барышня писала о том, что прочла недавно притчу, которая очень тронула её сердце, «и если вдруг Вас тоже трогают подобные истории, спросите о ней в библиотеке». Пепел аккуратно выписал название на листе бумаги и тем же вечером прочёл притчу, чтобы при возможности обсудить её с Барышнею. Но его, Пеплово сердце, куда сильнее тронула не книжица и не то даже, что Барышня вновь восхитилась в письме его иконой, которую поставили в храме, — растрогали его совсем другие строки. «Мне, милый Пепел, так радостно было оттого, что Вы пригласили меня танцевать с Вами на балу! Вы замечательно танцуете и ведёте в паре не хуже госпожи Лебёдушки. Я чудесно провела этот вечер с Вами!», — писала она.  Пепел даже раскраснелся, читая эти строки, и поскорее спрятал письмо, боясь, что кто-то может его увидать. Сердце билось так громко, что не услышать мог только глухой: Барышня назвала его хорошим танцором, но в этих словах угадывалось что-то большее, что нельзя было объяснить человеческим языком. Пепел вспомнил её тонкую руку на своём плече и свою — у неё под лопатками. Вспомнил, как она кружилась и кружилось вместе с нею её бальное платье, и как лучились теплом её глаза. Вспомнил — и пропал. Ловил её взгляда в трапезной, но Барышня, стоило ей заметить, что он на неё смотрит, тут же отводила глаза и старалась сбежать из обеденной залы как можно скорее: сперва — в лазарет с Креветкою, затем — мыть посуду или приглядывать за малышами. Пепел изводился, занеся над бумагою грифель, пока на второй день мучений вместо ответа на письмо из-под его руки не вышли очертания девичьего лица с тонким вздёрнутым носиком и нежным взглядом. И тогда он придумал, что делать.  Складно писать письма Пепел оказался не мастак — а вот писать картины получалось будто бы неплохо. Медленно и старательно он вывел на новом, чистом листе: «Приходите, пожалуйста, завтра в иконописную мастерскую. Я буду ждать Вас ранним утром, пока все спят, — я приду в мастерскую в четыре часа пополуночи и пробуду до самых колоколов к подъёму». Потом подумал и дописал: «Вы сделаете меня самым счастливым человеком на свете, если придёте». Пепел сложил письмо, старательно загнув уголки к центру. Теперь нужно было запечатать его, но сам он бы не справился: нужна была вторая рука, чтобы придержать уголки, пока он капает воск на бумагу.  Кругом было шумно: Дятлы общались, стучали шахматами по доске и даже пели. На небольшом диванчике напротив сидел, полуприкрыв глаза, Соня — Соня точно не стал бы подшучивать и задавать вопросы, и Пепел подошёл к нему, осторожно откашлявшись.  — Мой друг, мне очень нужно запечатать вот это письмо, а я… — он виновато посмотрел на безрукое плечо. — Нуждаюсь в помощи, строго говоря.  Соня понимающе подошёл к его столу и аккуратно придержал края листа, пока Пепел занёс над ними горящую свечу из канделябра, что стоял здесь же. Несколько капель подплывшего воска упали ровно в сердцевину, и, поставив свечу на место, Пепел запечатал письмо прямо большим пальцем руки. Соня встревоженно посмотрел на него из-под густых ресниц и получил ответ вперемешку со слабою улыбкой: — Кто сгорел однажды, того уж не поджечь. — И, поняв, что друг всерьёз встревожен, поспешил успокоить: — Мне правда не больно. Спасибо!  — Иногда мне кажется, что в этом Доме больше сумасшедших, чем мы привыкли считать. Просто каждый сходит с ума по-своему, — многозначительно заметил Соня. — Но ты светишься, твоё лучезарное высочество, — добавил он и вернулся на своё место. Пеплу казалось, что у него горячка — до того он возбуждён был тем, что приглашает Барышню на свидание. Оставалось найти сестру Урсулу, просить её об отмене наказания — она запретила посещать мастерскую до завтра, а значит, если он покаянно склонит голову, брат Захария вернёт ему ключ. Вернёт, чтобы Пепел снова нарушил запрет и подставил под угрозу Барышню, но Соня оказался прав: в этом Доме каждый сходит с ума по-своему.  — Вы поняли тяжесть вашего проступка, молодой человек? — строго спросила сестра Урсула, когда Пепел, печально глядя себе под ноги, пришёл признать, что совершил ошибку. И он, конечно, сказал, что понял, и сестра Урсула, напомнив, что наказания она даёт лишь из добрых побуждений, чтобы воспитать из них достойных людей, отвела его к брату Захарии, чтобы поручиться: запрет и в самом деле снят. Брат Захария, усмехнувшись, протянул Пеплу ключ — «Только не проведи там всю ночь, знаю я тебя», — и Пепел сжал его в кулаке так крепко, что зубцы отпечатались на ладони.  За ужином Пепел был сам не свой — он всё искал минуты, чтобы столкнуться с Барышнею и передать ей свою записку. Внутри у него всё пылало, а Барышня, словно избегая его, снова осталась помогать с посудою. Все уже давно покинули трапезную — лишь Барышня хлопотала, прибирая со столов. Обыкновенно она работала в паре с Незабудкою, но Незабудку на каникулы забрали домой её маменька и папенька. Другую помощницу Барышня, верно, не захотела — может быть, оно к лучшему, и Пепел молчаливым истуканом замер у дверей в обеденный зал, ожидая, когда она наконец выйдет. Минуты текли так медленно, что хотелось лезть на стену, но вот дверь распахнулась, и Барышня вскрикнула от неожиданности.  — Вы меня напугали, — проговорила она, и Пеплу показалось, что эти слова дались ей с огромным трудом.  — Я не хотел, простите меня. — У него самого в горле пересохло, но отступать было нельзя. Барышня, он уверен был, промучилась в эти дни не меньше его — в ожидании своего приговора. Почему ему пришло в голову, что она сочтёт его реакцию на письмо приговором, Пепел не знал, но спешил исправить эту фатальную ошибку. — Я… Прочёл притчу, о которой вы писали. Благодарю вас, она очень светлая — мне было это нужно. Но ваше письмо оказалось нужнее. Мне не удалось написать достойный ответ, однако я не мог и дальше мучить вас ожиданием, — и он передал ей свою записку. Барышня взяла её трясущимися пальцами и прижала к груди. Её губы дрожали, и было неясно, готова она улыбнуться или расплакаться. Она сказала что-то — Пепел не расслышал, но в интонациях уловил нежность, — и упорхнула вдаль по коридору.  Что ж, наверно, он ничего не понимал в девушках, но нутро продолжало печь невыносимым жаром — ему хотелось побежать за нею, поговорить… Другая часть влекла в мастерскую, но брат Захария был прав: если Пепел зайдёт туда, то пропадёт на всю ночь, а ему не мешало бы отдохнуть, если он хочет увидеться с Барышней. К вечеру в дортуаре Дятлов царил привычный порядок — или, вернее было бы сказать, беспорядок. Готовились читать «Оливера Твиста», но вечерние приготовления, перемежаясь с разговорами, прервались вдруг предположением Кармина: — …если бы нам упросить сестру Марию проводить по вечерам салоны с Пересмешницами! В большой гостиной есть пианино: девушки могут играть, кто-то из нас споёт романсы, Сургуч прочтёт свои стихи, ещё можно поиграть в шарады, а? Каково?  Предложение поддержали со свистом и улюлюканьем: после бала всем хотелось разнообразить жизнь в Доме, и оставалось только убедить сестёр и настоятельницу в том, что такие салоны будут совершенно безобидны, ежели Дятлы и Пересмешницы будут под надзором старших. Ведь ничего предосудительного делать они не собирались, и даже Пепел нашёл эту идею привлекательной — ведь тогда он сможет чаще видеть Барышню…  Дятлы принялись воображать, как они уговорят сестёр проводить такие вечера: решили, что говорить надо непременно с сестрою Марией. Та имела большое влияние в Доме, обладая при этом мягким характером, и упросить её было бы проще, чем кого-то другого. Пепел задремал, не участвуя в обсуждении, утомлённый своими собственными волнениями, но просыпался часто и спал беспокойно: мечтал скорее увидеть её и побыть с нею наедине. Наконец, после трёх часов пополуночи, он понял, что уж нет смысла ворочаться в постели, и принялся одеваться. Выглядеть нужно было достойно, но к достойному виду приблизиться не удавалось — он разве что волосы смог привести к опрятному состоянию, а вот пока в темноте пытался застегнуть рубашку, наделал шуму.  — На свидание собираешься? — раздалось с постели Кармина, и Пепел раздосадованно прикрыл глаза. Кармин оживился: — Неужели правда? Думал, смучу-пошучу, мало ли, какие у кого дела, а оно вон что! И кто твоя зазноба?  — Молчи уже, Красный! — шикнул Пепел, теряясь в пуговицах.  — Да не скажу я никому, — распевно протянул Кармин. — Только сам ты не оденешься, и тебе нужна помощь, верно?  Пепел почему-то злился, хотя стоило быть благодарным. Кармин дразнился, как мальчишка, но чего ещё можно ожидать от парня, который в детстве носил имя зловредного духа? Кармин не был жестоким и не хотел задеть за живое — просто взял на себя роль того, кто лениво и насмешливо подтрунивает над другими. В другой раз Пепел не смутился бы, но сейчас нутро его накалено было до предела, и на Кармина страшно хотелось накричать.  — Ты так напряжён, дружище, что она, верно, испугается, если увидит тебя таким. Поверь моему опыту, твой страх неудачи только всё испортит.  — Пожалуй, что так, — Кармин читал его, будто Пепел был совсем нараспашку, — только иначе я всё равно не могу.  — Ох уж эти неопытные влюблённые — держат бедную пташечку в клетке собственных рёбер, подкармливают сладкими надеждами… А коли она у тебя в груди вырастет больше тебя самого, что делать будешь?  — Что? — машинально спросил Пепел.  — Вот и я не знаю, — лукаво улыбнулся Кармин, оказываясь рядом. — Ничего себе, бальная сорочка, — присвистнул он, помогая Пеплу заправить подол в брюки и надеть жилет. Не то чтобы он не мог справиться сам, но помощь всё-таки оказалась кстати. К тому ж, Кармин ловко повязал ему шейный платок: без платка перед девушкою — моветон! — а затем продолжил: — Пусть её крылья — той пташки в грудной клетке — станут твоими. Прямо… вот… здесь! — и он закрепил висящий рукав у него за спиной, надавив где-то промежду лопаток. — Ну-ка, повернись! Пепел послушно обернулся вокруг себя. Было ещё темно, но Кармин, пристально глядя на него, заметил: — Щегол!  — Дятел, — поправил его Пепел, и они оба рассмеялись. Стало не так волнительно. Кармин не мог увидеть, но Пепел бережно вдел в петличку своего жилета цветок дикой розы, который Язычница велела сорвать в Лесу, так что вид у него был ещё щеголеватей, чем казалось. Роза не вяла, и видеть её, со слов Язычницы, могли лишь двое, «потому как шиповник зимой не расцветает просто так в больном Лесу, а я чую, что он расцвёл».  — Спасибо, Кармин. Мне полегчало.  — Ещё бы. Но ты бы, верно, справился и без меня. С одеждою. — Он иронично похлопал Пепла по плечу и вернулся в свою постель.  Пепел растерянно улыбнулся и вышел в коридор. Было ещё рано и темно — он не подумал взять с собою лучину и пробирался ощупью, но в мастерской разжёг лампы для работы. Подготовил мольберт, открыл краски — здесь всё было устроено и установлено так, чтобы в любую минуту Пепел с одною своею рукой мог легко управиться с организацией рабочего пространства. Но вот всё было готово, и он уселся на скамью, привалившись спиной к стене: четыре ещё не пробило, и он мог подумать о том, что скажет Барышне, когда она придёт. Если придёт — время текло медленно, как густая смола, но коли смола исцеляет раны деревьев, то и Время исцелит его, Пепельные, раны.  Тихий стук в дверь — и Пепел подскочил со своего места, чтобы открыть.  — Вы пришли… — прошептал он, замерев перед Барышнею: она стояла напротив, едва дыша, и он чуть склонился, взяв её за руку и легко коснувшись губами белой кожи.  — Мне захотелось посмотреть на вас, когда вы счастливы… И провести с вами немного времени. — Я боялся, что пригласил вас слишком рано… Но иначе было нельзя.  Он провёл её внутрь и запер дверь на ключ.  — Пожалуйста, если вам наскучит моё общество или вдруг станет дурно от запаха краски — скажите мне, и я вас отпущу.  — Вы не наскучите мне, милый Пепел, — ответила она, зардевшись, и осмотрелась, разглядывая иконы и наброски начатых работ. — Вы сейчас что-то пишете?  — Нет, сейчас не пишу. Но я… Прошу разрешения написать ваш портрет. Вы позволите мне?  Она раскраснелась ещё сильнее, прижимая ладони к щекам.  — Мой портрет?… — Пожалуйста, будьте моей музой. Я никогда, по правде сказать, не писал ничьих портретов, но… — Я согласна! — вспыхнула она. — Прямо сейчас, здесь? Что мне нужно сделать? — Присядьте, пожалуйста, вот здесь, — Пепел придвинул к Барышне стул. — Обернитесь чуть боком и склоните голову.  — Вот так?  — Не совсем. Чуть… Ох. Вы позволите мне?  Пеплу казалось, он сейчас сгорит со стыда, но Барышня улыбалась, и ясно было, что ей любопытно позировать для портрета, поэтому она кивнула, и Пепел осторожно дотронулся до её головы, наклоняя. Барышня приняла нужное положение, и он отошёл к мольберту.  — Придётся сидеть неподвижно, — виновато проговорил он, — и нам потребуется несколько таких встреч, чтобы я закончил работу. — Я понимаю, — кивнула Барышня. — Я готова.  — Тогда я начну. Только, пожалуйста, не прячьте ваших рук.  Она ещё сильнее прикрыла ладони складками платья. Пепел опечаленно вздохнул и опустился перед Барышней на колени.  — Вы стыдитесь ваших царапин? Отчего бы ни были эти раны, они не делают вас менее прекрасной. Вы плачете? Вам больно? По щекам Барышни и впрямь потекли слёзы. Пепел бережно взял одну её ладонь в свою и поцеловал тонкие пальчики. Проделал то же с другой рукой.  — Вам не нужно говорить, что приключилось, — прошептал он. — Только, пожалуйста, примите этот цветок. Он защитит вас, когда это будет нужно. — Пепел коснулся губами дикой розы, как научила Язычница, и вложил её в Барышнины руки. Роза, ему показалось, слабо засияла, и лепестки потянулись к порезам. Барышня неотрывно смотрела — сперва на цветок, а потом — прямо в Пепловы глаза, сверху вниз, потому что он сидел перед нею на коленях, подняв лицо и с нежностью глядя на милые его сердцу черты.  — Прошу вас, встаньте! — сказала она наконец.  — Только если не будете больше плакать. Иначе я не смогу вас утешить. Можно?.. — он бережно, словно она и впрямь была из фарфора, провёл большим пальцем по её щеке, утирая слезу. — Вот так.  — Мне жаль, что вам пришлось увидеть меня в минуту слабости. Это оттого, что вы так ко мне добры. Это ничего, что я буду позировать с заплаканными глазами?  — Вы прекрасны, когда плачете, не меньше, чем когда смеётесь, — уверил её Пепел, возвращаясь к мольберту.