Интермедия
30 июля 2025 г., 20:55
— Эй, соня! Что, опять уснул? — над ухом раздался дразнящий хохот. Мальчик встрепенулся и потряс головою. Похоже, Плутишка, Анчутка и Фараон теперь не отвяжутся: они вот уж несколько недель кличут его соней, и само по себе это не обидно — ему и впрямь часто хочется спать, а недавно он уснул на уроке истории, — но мальчишки выставляют эту его новую черту как что-то постыдное. Это неприятно, потому что в лазарете он скучал по ним всем — и по Плуту, и по Анчутке с Фараоном. Разве его вина, что борьба с болезнью отняла так много сил?..
Когда ему удавалось задремать лишний разок, он чувствовал себя много лучше — слабость в теле унималась, и он находил в себе силы на игры, более или менее подвижные. Хотя бегать доктор запрещал: говорил, что с его врождённой болезнию это опасно, тем более что недавняя лихорадка дала свои последствия. «Тебе нужно беречь себя, мой мальчик», — назидательно повторял он, но когда тебе почти десять лет, не так-то просто усидеть на месте, ежели все бегут играть в снежки или кататься с горы. По крайней мере, прогулки доктор не запрещал и, напротив, находил их целительными. Это привносило разнообразия в его существование, однако после прогулок на свежем воздухе спать хотелось особенно сильно.
Когда он спал, ему снились сны. Он начал видеть их ещё в лазарете — повторяющиеся сказочные сны, в которых он был совершенно здоров, красив и ловок. У него были сильные руки и крепкие ноги, и он мог быстро бегать, лазать по деревьям, не боялся защищать девочек от хулиганов, а ещё о нём заботился добрый пожилой господин, у которого в клетке жила настоящая ручная крыса. Крыса была белая, с лысым хвостом и красными глазами, и умильно грызла хлебные корки, держа их передними лапками.
Ещё в своих снах он умел залечивать синяки и раны одним прикосновением — любые, только не на себе самом. Свои собственные залечивались у него наяву, когда он открывал глаза после чудесного сна и обнаруживал, что там, где болело накануне, больше уж не болит. Болело чаще всего за левым ребром, и если это приключалось, мальчик загадывал увидеть чудесный сон. Когда желание сбывалось, боль отступала, и это была его маленькая тайна, с которой он никем не делился. Хотел было рассказать доктору, но доктор заверил, что во сне человеческий организм может излечиваться и это такой закон природы. Мальчик расстроился, что доктор ничего не понял, и больше уж не заговаривал с ним про это.
Со временем они перестали звать его Оспой. С подачи Плута и Анчутки имя Сони прикипело к нему куда крепче. Он понял это, когда его назвал так Безумец, а за ним — Длинный и даже девочки, Плясунья и Сластёна. Это было немного грустно, хотя ни Длинный, ни Плясунья со Сластёной не хотели его огорчить. Но когда тебя все кругом кличут Соней, это не так гордо и грозно звучит, как Оспа: Оспой он казался себе устрашающим и всемогущим. Хотя, конечно, какой ты Оспа, когда во сне лечишь чьи-то чужие синяки? В какой-то миг он решил, что, наверно, когда заболеет вновь, он уж не сможет заразить кого-то, и от этого стало легко и светло, и новое прозвище показалось правильнее предыдущего.
Один раз, когда Сластёна до крови расшибла коленку, Соня — по сонной своей привычке — протянул руку к образовавшейся ссадине, но его пальцы не засветились, как во сне, и рана не затянулась, а Сластёна только расплакалась ещё громче, потому что когда ты трогаешь свежую ссадину, она, конечно, начинает болеть пуще прежнего. Соне пришлось заверять Сластёну, что ничего дурного он не хотел, и провожать в лазарет, чтобы доктор обработал её коленку, и всё это время Соня выспрашивал, что следует делать в таких случаях, потому что ему страшно захотелось научиться помогать другим. Он уже запомнил, какие сиропы и растирки доктор прописывает от кашля и какие травы смешивает, чтобы сделать лекарство от кишечного расстройства, и твёрдо уверился в своём намерении постигнуть азы медицинской науки. Доктор с лёгким смешком пообещал сделать его своим преемником, и Соня с чистым сердцем и всей детской своею наивностью в это поверил.
Доктор и вправду принялся учить его время от времени, показывая, как перевязать рану или остановить кровь. Сониным новым положением начала пользоваться Спичка, его спасительница — он всё ещё не знал, помог ли ему её таинственный порошок, или он выздоровел благодаря своей вере в его целительную силу, — Спичка просила раздобыть для неё из лазарета кое-каких трав и настоев, чтобы делать волшебные зелья. Интересовали её засушенные веточки душицы и настойка валерианы, семена укропа и корень солодки, и другие лекарственные растения, которые хранились на полках у доктора. Иногда Соня приносил ей кое-что и всякий раз боялся, что однажды она попросит что-то из лекарств, которые хранятся в запертом стеклянном шкафу на самой верхней полке: туда бы он не полез ни под каким предлогом, страшась лишиться доверия доктора. Оттуда, впрочем, доставались лишь те пилюли, которые лекарь давал Соне во время припадков его сердечной болезни, от которой нельзя было излечиться, и Спичка, по счастью, так ни разу и не попросила его заглянуть в этот шкаф.
Спичка очень быстро прижилась в Доме призрения, легко сдружилась с Безумцем и Креветкою, но с Соней подружиться не пыталась — чувствовала, наверно, что он опасается её, особенно когда она просит его принесть каких-нибудь целебных трав. Соня не то чтобы боялся её — просто с его складом характера ему куда спокойнее было находиться а компании тихих детей, которые привыкли следовать правилам и принятому распорядку, были скромны и послушны. Спичка послушной не была — в ней царил своевольный дух, и она могла нарушать запреты, поступая согласно своей личной правде. На самом деле она была хорошей девочкой, вовсе не злой, но очень загадочной: взгляд у неё был пронзительный и жгучий, а ещё она не веровала в Господа и была, похоже, идолопоклонницей, хотя напрямую её никто об этом не спрашивал. Фаэтона она называла Сварожичем, на шее вместо креста носила ладанку с травами, а во время богослужений в храме ей делалось дурно. Её хотели окрестить в христианской вере, но она упёрлась, пыталась кусаться и даже ревела, говоря, что её насильно пытаются лишить воспоминаний о почившей маменьке, и что маменька её никогда б такого не приняла. Это был единственный раз, когда Спичка вспоминала о своей маменьке, и единственный, когда её видели плачущей. Никогда более, даже будучи сурово наказанной, даже обжёгшись, когда сунула из любопытства руку в пламя свечи, — ни разу эта упрямая девочка не позволила другим увидеть её слёз.
В конце концов вопрос с крещением Спички закрыла сама матушка Анна, объявив, что её Дом готов пригреть всех обездоленных сирот, а не только тех, кто крещён во Христе. Соне думалось, что с этой минуты матушка стала усерднее молиться о спасении Спичкиной души, хотя он не уверен был, что Спичка в этом нуждалась.
В конце концов, Дом принял Спичку как свою, это было видно по тому, как свободно и вольготно она чувствовала себя в его стенах, а будучи подданной Домовного Королевства и придворной ведьмой Его Высочества Фаэтона Лучезарного, Спичка делала много хороших и полезных дел для всех его жителей. Временами даже казалось, что это место она знала лучше многих из тех, кто провёл здесь не год и не два — а когда прошёл год, а затем почти два, Спичка стала уж очень дельной, серьёзной и шустрой.
В тот год они все — вся их группа — балансировала на грани между детьми и подростками. Кому-то к лету уж должно было исполниться тринадцать, другим ещё не было и двенадцати, но общие настроения виделись всем разрозненными и немного тревожными. Смуты вносило и то, что те, кого прозвали старшими, покидали Дом призрения — их срок обучения подошёл к концу, и теперь им пришло время выйти в наружный мир, устроиться на работу и постараться прожить достойную жизнь.
Матушка Анна устроила для них прощальный вечер. На него пригласили всех воспитанников, от самых маленьких до тех, кто теперь мог считаться почти взрослыми. Тот вечер начался со сказки, рассказанной седовласой Сказочницей — сказка имела начало, но не имела конца, и вместо развязки малыши Дома радостно выбежали на сколоченные старшими подмостки, чтобы инсценировать историю Сказочницы и подарить каждому выпускнику самодельную открытку. Потом вышел Опий и прочитал какие-то стихи — а затем Поэт, их Поэт тоже поднялся на сцену и читал вместе с Опием в унисон, и речь Опия текла так мягко и плавно, будто он их всех баюкал, а Поэт раздувался от гордости из-за того, что они с Опием, похоже, сочинили эти стихи вместе. Правда, раздувался Поэт очень скромно, прячась за спиною своего старшего покровителя — но был, несомненно, очень счастлив. Потом под аккомпанемент Свирели танцевали Плясунья и Клоунесса, играли на гитаре Василиск и Медяк, и им подпевал — верней, подвывал, не открывая рта, — Анчутка, удивительно мелодично и явно опасаясь, что о том кто-то узнает.
Они пили чай с пирогом, который испекла сама матушка Анна, и с пряниками, которые приготовили старшие девушки Дома. Они были очень красивыми — и пряники, и девушки, и даже юноши; кто-то уже достиг осьмнадцати годов, иным было чуть меньше, но все они назавтра уходили из Дома призрения обездоленных сирот и благодарили матушку Анну и всех своих наставников за славные и тёплые годы. Вспоминали тех, кто был до них, и тех, кто был с ними, но кого уж теперь нет. Передавали знамя старших тем, кто будет после, — не классу Сони, нет: через пару лет Дом призрения обездоленных сирот покинут Косолапый, Актёр и Рыба, Рябина и Хитрый, и только потом настанет их очередь — Сони, Фаэтона, Спички и Безумца, Плясуньи , Поэта и Плута, и многих других, и как будто их группа в доме, заметил Соня, была самой многочисленной.
Тем вечером Фаэтон сидел сам не свой и печально обсуждал что-то с очень серьёзным Василиском. Фаэтону не хотелось прощаться. Те, кого они короновали в своём беззаботном детстве, Василиск и Сказочница, первые лица Домовного Королевства, уходили в дальнее странствие, чтобы уж не вернуться — или зайти пару раз в этот Дом гостями, тут уж как повезёт, — и придворный шут, Безумец, взвалил на Фаэтона тяжесть короны, решив, что принц готов стать правителем. Соне думалось, что для принца это всё было куда серьёзнее, чем для Василиска. Василиск правил не по-настоящему, а потому, что им когда-то показалось, что он уже управляет в Доме. А Фаэтон — он крепко вжился в эту роль и поистине горел своим делом.
После прощального вечера было лето. Лето было жарким и знойным, сухим и безветренным. Учебные классы отменили, но от безделья никто не маялся: они помогали наводить в Доме чистоту, а потом их стали отправлять на разные работы наружу, в город: осваивать ремесло. Это был первый год, когда их начали определять в подмастерья или на фабрики. Иных спрашивали о том, кем бы они хотели попробоваться, других распределяли по силам и умениям, а третьих — хоть куда бы пристроить полезному делу учиться. Соня страшно боялся, что окажется в этой третьей группе, однако ж за него поручился приютский лекарь, и Соню отправили в аптеку. Малолетнему Соне в аптеке доверили немногое: поначалу он лишь наблюдал за течением вещей, а спустя время ему позволили читать, что написано в рецептах больных, и лишь потом передавать те рецепты аптекарю. К лекарствам мальчишку не подпускали, но он не терял надежды, что однажды ему поручат более серьёзное дело.
В свободное от работ время, предназначенное для досуга, они пытались занять себя чем-то интересным: запускали самодельного змея во дворе, вырезали свистульки, играли в кости… Но всё шло как-то неверно. Девочкам и мальчикам запретили проводить время вместе — оказывается, когда вы почти взрослые, это уж нельзя, и теперь они видели друг друга лишь в трапезной или во время общих молитв, но перекинуться словом почти не удавалось. Акробат и Фараон пытались бунтовать. Фаэтон грустил и маялся. В Домовном Королевстве чуялся неясный разлад, и хотя никто прямо не говорил об этом, похоже было, что многим тяжело чтить прежние уклады, как будто они выросли из своих плащей, картонных мечей и коней на палках, из ролей придворных, оруженосцев и простого народа. Свирель стала реже играть на флейте — или они просто не слышали её игру, ведь не за завтраком же ей музицировать? Безумец, чтобы скрасить всеобщую тоску и негодование, втайне вынес из библиотеки Псалтирь, и хотя читать в спальнях запрещалось, у мальчишек появилась общая тайна и общий интерес: перед сном кто-нибудь зачитывал вслух священные тексты.
То ли от погоды, то ли от неожиданных перемен у Сони пуще обычного разыгралась его врождённая болезнь. Доктор описал его симптомы как «сердцебиение и приливы крови к голове» и настоятельно рекомендовал остаться на время в лазарете. Соня знал, что в таком состоянии с ним может случиться обморочный припадок, и потому согласился. Чудесные сны давно не снились, в лазарете пахло спиртом, доктор настоял на том, чтобы сделать кровопускание, и Соня стоически перенёс эту пренеприятную процедуру, потому как ненадолго она могла облегчить его состояние. Но после процедуры сделалось хуже, и он пытался спать целыми днями, моля Господа о том, чтобы тот послал ему облегчение или один из тех снов, после которых уходит боль. Сны не приходили, облегчение — тоже. Приходил бледный Фаэтон, проведывал и уходил, как тень. Забегал Безумец, болтал без умолку и исчезал. Однажды ночью в лазарет прокралась Спичка, подержала его за руку и ушла. Разок заглянул Поэт, почитал стихов, сказал что-то вроде «Ну, бывай тут» и ушёл. Потом Сластёна принесла конфету — как от сердца оторвала, наверное, — в общем, Соня даже не скучал особливо и вниманием обделён не был. А потом наконец к нему пришло то, о чём он так молил: он закрыл глаза и увидел сон. Правда, кажется, сон этот был чужой.
Во сне на главной площади деревушки, где Соня жил в своих видениях, было какое-то собрание. В центре толпы деревенский староста говорил какую-то речь. Соня пробрался ближе, чтобы понять, о чём он толкует, и понял, что речь старосты была обвинительной. Обвиняли девицу — в чём, Соня не понял, может, украла что, — и девица яро защищалась. Поверх холщовой юбки у ней была обмотана вокруг талии пёстрая вязаная шаль, голову покрывал платок, на руках болтались какие-то тесёмки и браслеты из бусин, и они гремели, когда девица жестикулировала, доказывая свою правоту. Щёки её пылали. Толпа кричала и жаждала возмездия.
В толпу вышел красивый юноша, похоже, одних с Сонею лет. Волосы у него падали волною по спине, собранные на затылке, у рубашки были широкие белые рукава, а на губах застыло недоумение.
— Она невиновна в том, о чём вы все говорите. Я ручаюсь за неё. Это не она.
— Докажи, малой! Почто выгораживаешь гадину?
— Ни к чему ей кур ваших резать. Она лошадей врачует. Добрая душа.
— Пустим ей красного петуха во двор да узнаем, ой ли добрая!
— Ещё раз я вам говорю, зверь сюда хищный забирается по ночам, а считаете, коли я виновата, так докажите! А нечем доказать — да и будьте тогда… — Она не договорила: юноша тихо взял её за руку и шепнул что-то. Девица вырвала руку и упрямо мотнула головою: — Пусть что хотят делают!
— Ещё раз говорю: ручаюсь за неё. Проследить готов, всю ночь глаз не сомкну.
— Вот ещё! — дёрнулась обвиняемая. — Уеду из вашей деревни, да и будете знать тогда. — Она развернулась и гордо пошла прочь с площади, не оборачиваясь. В спину ей полетел камень — юноша вмиг оказался около обидчика и схватил того за запястье. Получил за то кулаком в челюсть, гневно сверкнул глазами и побежал за девицею:
— Постой!..
Соня не слышал их диалога. Юноша в чём-то убеждал её, она — упрямо качала головой, не желая слушать. А затем в глазах её мелькнуло что-то виноватое, смешанное с горечью правды. Соне почудилось, он услышал её слова: «Это будет к лучшему». Потом с её головы соскользнул платок, обнажив рыжие пряди волос, она зажмурилась, закусила губу и… Соня не понял, что случилось дальше, но мгновение спустя девушки уж нигде не было, а юноша стоял, обескураженный, и вкруг него был круг пламени, в его руках горел огонь, и горела его рубаха, и волосы, и само нутро горело. Казалось, рыжая оставила вместо себя столп огня и дыма, и по улице неслись крики людей, и юношу повалили наземь, накинули тяжёлые одеяла, сбили пламень — картинки сменялись так быстро, как будто Соня наспех листал книжку с иллюстрациями или альбом с рисунками Фаэтона. Он ничего не помнил до того момента, когда на негнущихся ногах подошёл к лежащему на земле молодому человеку. Сквозь свои тихие, робкие шаги он слышал шёпот через слёзы: «Уйдите!»
Соня молча приложил ладони к обожжённым ранам, и кожа юноши замерцала, заживая, не оставляя рубцов.
Это был кошмар, а вовсе не чудесный сон. Соня очнулся в холодном поту, вовсе не чувствуя себя лучше. К концу катился август-месяц, в лазарете на соседней койке лежал посеревший Фаэтон с блёклыми, как сажа, волосами. На негнущихся ногах Соня спустился с собственной постели и подошёл к своему дорогому другу. От Фаэтона тянуло жаром лихорадки, но ожогов нигде не было.
К концу катился август-месяц, и за окном барабанил по карнизам первый за это лето дождь. По щекам спящего Фаэтона текли горячие слёзы.
