У истока расходящихся кругов

Этим вечером Пересмешницы готовились ко сну в возбуждении меньшем, нежели после бала, но тем не менее полные светлых и радостных чаяний. Салон, который выпросили у сестры Марии и матушки Прискиллы Дятлы, напомнил им что-то из детства — без тех рамок и правил, которые подразумевал бал, и на нём можно было держаться проще и откровеннее в силу его камерности и особого уюта. И в то же время каждая Пересмещница, оборачиваясь назад, сравнивала себя прежнюю с собою нынешней и видела десятки различий, и совершенно понятно было: сегодняшний вечер был вечером взрослых юношей и девушек, почти уже мужчин и женщин. Они учились примерять на себя эти роли, хотя понимали, что те нечастые развлечения, которые они находили себе в приютских стенах, — развлечения высокого общества, мечты и яркие обёртки, которые едва ли будут доступны им после окончания учебной программы. В других приютах не бывало и такого — лишь тяжёлый труд и усердные молитвы, они знали это по рассказам, услышанным в городе, и по печальной истории Клопова детства.  Дом призрения обездоленных сирот давал им кров и пищу, знания и полезные для будущности навыки, тепло и счастливые моменты детства и отрочества, и большего нельзя было и желать. Наверно, многие и не желали, с благодарной радостию принимая каждый день своей жизни здесь. Дни, подобные сегодняшнему, — дни праздников, совместных вечеров и отдыха от тяжёлого труда, — ценились особенно сильно, и покинув общую гостиную, девушки Дома хотели немного продлить этот зимний вечер. Вьюга, которая не застала времени, когда Пересмешницы и Дятлы проводили время вместе, была впечатлена тем, как дружны они оказались несмотря на пролетевшие годы. Вьюга пришла сюда, когда ей было тринадцать, и привела с собою братьев, мал мала меньше — Лету было четыре, а Лютику всего два, когда она осталась с ними одна. Строгая и холодная, даже жёсткая, она была уверена, что не сможет обеспечить достойной жизни двум мальчишкам, и, хотя сама страшно не хотела жить в приюте, осталась в Доме. Когда они — старшие воспитанники — кончат обучение, она, верно, заберёт их с собою, хотя как знать: парнишки не видели другого дома, и прощание с приютом может статься для них непростым.  Теперь Вьюга задумчиво болтала ногою и слушала других девушек. Клоунесса тихонько пела, Щука — щёлкала ногтем по железному подсвечнику, вызывая резонанс и создавая лёгкий аккомпанемент. Несмеяна уговаривала Незабудку сыграть на флейте ещё немного, а Незабудка опускала долу голубые глаза, флейту брать не хотела и то и дело прижимала пальцы к губам. Незабудке случилось сегодня целоваться с Кармином — жук этот, ничуть не краснея, коснулся своими пухлыми губами её — тонких и розовых, — пока Фараон заговаривал зубы сестре Марии. Незабудка не знала, как к этому отнестись — поцелуй был ей приятен, но в душе у ней возникло противоречивое чувство: не стала ли она теперь распущенной девицей? Краем глаза Незабудка посматривала на Барышню, дорогую свою подругу, и не знала, поделиться ли с нею случившимся, не осудит ли Барышня теперь, когда у неё самой что-то случается на душе и в сердце. Барышня готовилась спать и тихонько мурлыкала в тон Клоунессе, застёгивая ночную сорочку. С недавних пор она стала не так строго блюсти распорядок в дортуаре, позволяя девушкам гасить свечи позже положенного и не донося о том сёстрам, как это было прежде. Все догадывались, что причиной тому стали сердечные её чувства, но о ком пело её сердце, знала, похоже, одна Язычница — даже Незабудка не представляла, кто снится ночами тихой Барышне.  Барышня улеглась в постель и укрылась одеялом. Она рассеянно улыбалась — ей радостно было, что Пепел выбрал её, когда вытянул фант, велевший подойти к самой очаровательной девушке. Кажется, фант этот придумала Вьюга, и Пересмешницы единогласно одобрили его, каждая втайне надеясь, что самой очаровательной выберут именно её. Мог ли после этого Пеплова жеста кто-то из них понять, как сильно она влюблена, или ей удавалось скрывать свои чувства достаточно хорошо? Пепел был учтив и добр к ней, и он почти дописал её портрет на небольшом холсте — получалось очень славно, и время, которое она делила с ним в иконописной мастерской до рассвета, стало для неё самым счастливым временем за последние дни. Пепел говорил с нею об искусстве — они могли часами обсуждать живопись или музыку, получив достаточно знаний от учителей Дома и делясь ими друг с другом. Будучи воспитанными в христианской вере, они говорили также и о Боге, и Барышне было трогательно узнать, что Пепел каждый день молится о её благополучии. Порою он робко касался пальцами светлой пряди её волос, чтобы убрать за ухо, и всегда — при встрече и прощании — брал её руку в свою, чтобы поцеловать: дежурный жест этот, приличествующий правилам хорошего тона, выходил у него всякий раз таким трепетным и ранимым, что хотелось расплакаться. Барышня всюду носила с собою цветок дикой розы, который он подарил: крепила на платье или вставляла в причёску, но никто отчего-то не замечал этого цветка, будто его и не было. Даже спустя несколько дней он был свеж и удивительно благоухал, и Барышня не могла с ним расстаться. Язычница как-то спросила, подарил ли ей Пепел розу — хотя ту розу Барышня в этот момент теребила в руках прямо перед глазами товарки. Получив утвердительный ответ, Язычница, довольная, умчалась по своим делам.  Сейчас Язычница сидела в своей постели и листала записи в старой тетрадке. Читала она заклинания или разучивала рецепт колдовского зелья, можно было лишь догадываться, но вид у неё был хмурый, и она то и дело чесала бровь и вертелась, поджимая под себя ноги или вытягивая их, переваливаясь набок или запрокидывая одну ногу на другую, обнажая белые коленки. То, на что ей указал сегодня Безумный Шляпник, казалось немыслимым. Это не было неоспоримым доказательством, но было безусловным фактом: они нашли в Доме призрения человека с волдырями на ладонях. Волдыри были точь-в-точь такие, как те следы, что оставили розовые лоскуты не-Язычницыной магии на руках колдуна, терроризировавшего лес. Это могло быть, разумеется, лишь совпадением, но Язычница нашла ещё одно: в присутствии человека, на ладонях которого были волдыри, становилось дурно одной из Пересмешниц — той самой, которая исколола себе пальцы в кровь, пытаясь спасти Лес. Одна кровь супротив другой — на лицевой стороне она не выдерживала гибельной силы, но мог ли тот, кто так добр к ним, бедным сироткам, так жестоко уничтожать прекрасную Изнанку Дома?.. Было ли это истиной или совпадением — Язычница готовилась проверить это назавтра. Если опасения Шляпника верны, то тягаться с таким противником станется ох как трудно. Язычница вздохнула о матушке Анне: та обладала большой созидательной силой, и хотя Язычница не встречалась с нею на той стороне, но матушкиной любовью там дышал едва ли не каждый придорожный фонарь, ровно так же, как её строгая доброта теплилась в каждой скамейке и в каждой занавеске Дома призрения. С матушкой Прискиллой всё было не так: она следила за дисциплиною, имела уважение среди воспитанников и среди воспитателей, но было ясно: она придумала, как должно быть правильно, и последовательно к этому шла. Правильно или праведно — тут уж было неясно, но сей же миг, как Язычница подумала о новой настоятельнице Дома, ей представилось, что у той была слишком фанатичная, негибкая вера. Иного сложно было ожидать от монашенки, разумеется, но, верно, они все слишком уж прикипели к матушке Анне.  Язычница тряхнула головой и оглядела дортуар. Она много думала о горьком и сложном, вынашивая непростое решение, а Пересмешницы лелеяли послевкусие сегодняшнего вечера — им было мечтательно и хорошо. Цикута загадочно улыбалась и рисовала карикатурку на Гроба на маленьком листе бумаги. Сурьма же улыбалась хищно и насмешливо поглядывала на Незабудку. Чуяла, что с той случилось событие, и это её потешало. Сурьма на таком собаку съела, если можно так выразиться, и целоваться ей доводилось: однажды с Фараоном, а потом ещё — много раз с Вермутом, и о том, наверно, кто-то уж точно знал, хотя Сурьма не была склонна делиться подобными делами с кем-то из подруг. Хранить их в тайне, впрочем, она тоже была не склонна, а потому её отношения с некоторыми из Дятлов не были секретом для некоторых из Пересмешниц. По счастью, сёстры и матушка оставались в неведении, иначе Сурьме было бы несдобровать, а всех остальных ждала бы назидательная и целомудренная проповедь, которой Незабудка и Барышня внимали бы с благоговением, Цикута — со скукой, а Несмеяна — с живым интересом и толикой застенчивости. Несмеяна мечтала о любви и ждала, что это к ней подсядет кто-то из Дятлов, вытянув нужный фант. Она считала себя прехорошенькой: у неё были густые каштановые волосы, тонкая талия и румяные щёки. Цикута смеялась, что щёки её румяны оттого, что она слишком любит конфеты и пореветь, и Несмеяна находила это замечание прелестным поводом для того, чтобы капризно изогнуть пухлые губы и нахмурить чёрные брови. Некоторым девушкам лёгкая меланхолия бывает очень к лицу, однако ж обиженный вид Несмеяны едва ли вызывал у кого-то желание её приголубить, и оттого она кривила своё личико — в общем-то миловидное — в ещё более тоскливой гримаске. Пожалуй, что она завидовала Сурьме, хотя не призналась бы в том ни под какими увещеваниями. Голубка зевала, прикрывая ладошкой рот. Креветка тёрла глаза, но продолжала беседовать с Амазонкой. Наконец, кто-то предложил укладываться спать. Когда в дортуаре наконец погасили свечи и всё погрузилось в тишину, Барышня села в своей постели и вытащила из-под подушки охапку лоскутков подвыцветшего розового ситца.  В комнате Дятлов царила суета. Фараон подначивал Кармина, пытаясь разузнать, с кем тот целовался и ради кого он, Фараон, так усердно отвлекал беседою сестру Марию. Кармин упирался и вопреки своему обыкновению молчал, хотя прежде Дятлам не раз доводилось слушать о том, как он смущал хорошеньких девушек своим обаянием. Девушки были разные — некоторые из Пересмешниц робко опускали глаза при виде Кармина, а у иных ему довелось украсть поцелуй — конечно, если верить самому Кармину, — а сердца других, не менее хорошеньких девушек он покорил за стенами Дома, в дни, когда они уходили работать в город. Прежде Кармин был любителем похвастать о таком, хотя далеко не всем Дятлам нравилось это слушать. Сургуч хмурил брови, Соня прикрывал глаза и старался не запоминать подробностей. Пепел качал головой.  — Если Фараон говорит о той, про кого я думаю, — строго проговорил он теперь, внимательно глядя на Кармина, — то я очень надеюсь на твою порядочность. Не смей её опорочить!  — Да не собираюсь я никого порочить! — взвился Кармин. — Я вообще молчал, сами полезли. Я, может, влюбился впервые в жизни. А ты, Пепел, за собой следи, все мы видим, что с тобой происходит и куда ты таскаешься по ночам. Думал, я один такой, кому твои ночные бдения спать не дают?  — Замолчи, — устало потребовал Пепел. — Не замолчу. Ты сам не свой стал, и теперь всем ясно, кто твоя зазноба и что она с тебя твои пепелинки счищает!  — Не смей говорить о ней! И Незабудку не трожь.  — Да чёрта с два! Почему тебе, Пепел, всё дозволено, а мне ничего?! Не хочу я про тебя дурного говорить, но братцы, разве же я неправду сказал? Видали вы его?! А будешь лезть в мою душу, не посмотрю, что однорукий: ей-богу, врежу!  — Тише, Красный, ты что на него взъелся? Ты пьян? Вермут что-то налил?  — Никому я не наливал, — раздался меланхоличный голос Вермута. — У меня нет ничего.  Кармин шумно дышал, только что пар из ноздрей не шёл.  — Ну, брат, Пепел только попросил Незабудку не обижать, а ты разошёлся, — примирительно вскинул руки Акробат.  — Скажите ещё, что я наврал, — уже тише и как-то обиженно пробормотал Кармин. — Его ж разорвёт сейчас, а вы молчите. Ну молчите дальше. А ты помни, братец, что я тебе сказал той ночью. Пташка-то под твоими рёбрами уже совсем большая стала, тесно ей.  — Кармин, — начал было Пепел, но Соня перебил его едва различимым шёпотом: — Он правду говорит.  — Ещё бы не правду! Похоже, что Язычница тогда не ошиблась, — хищно потирая ладони, заметил Шляпник. Вид у него был, как обычно, самый безумный. — Не зря всё было. Лицо у Сони, и без того бледное, побелело еще сильнее:  — Так что же это, она специально?  — Что специально? — Загорелась рядом с ним. — Соня смотрел укоризненно и был готов, кажется, разорвать Шляпника в клочья за то, что тот знал об этой истории и ничего не предпринял.  — Откуда ты знаешь? — вытаращил глаза Безумный, подсаживаясь к Соне и переходя на такой тихий шёпот, что едва ли кто-то мог услышать.  — Да я латал его, когда от кожи остались чёртовы головешки, а под волдырями живое мясо краснело! — Никто и никогда не видел Соню в таком нервном возбуждении, таким рассерженным и гневливым. — Какая дурь взбрела ей в…  — Да закройте вы уже ваши рты! — вскричал в сердцах Пепел. — Никто не виноват, ясно? Я сам нарвался. Соня?.. Ты был там?.. Соня поджал губы и опустил голову. Конечно, он никогда и никому не рассказывал про тот мучительный кошмар, отголоски которого преследовали его ещё не один месяц. Он знал, что Пепла они преследовали тоже, и не хотел говорить с ним о том: навряд ли это могло сделать его счастливее.  Пепел не винил Спичку-Язычницу, будто принимая и принося себя в жертву осознанно, и, наверное, так оно и было. Он всё-таки сгорел не столько там, на другой стороне, сколько в самом Доме — от одиночества и от усердия, от того, что не всё оказался способен удержать на своих плечах. А теперь выяснялось, что у этой душераздирающей сцены там был ещё один свидетель — нет, не свидетель: Шляпник не видел всего, но Язычница, верно, поделилась с ним, потому что она была всё-таки девчонкой, и если кто-то и понимал в Изнанке что-то лучше неё, то это, конечно, был Безумный Шляпник. Тогда, пять лет назад, Соня не знал этого, но со временем уяснил — и что сны его были не снами, тоже.  Пепел закрыл глаза и рухнул в постель. — Спасибо, Соня. Я не знал, кто исцелил меня, но без тебя было бы совсем худо. — Кажется, он плакал. Дятлы предусмотрительно держались в стороне. Кто и что успел понять в этом бессвязном потоке реплик, было уже не важно. Ясно только, что Тулуз-Лотрек, ошалело переводя взгляды на всех присутствующих по очереди, уж точно ничего не понимал. Бедняга.  — Шляпник, зачем?.. — едва слышно спросил Соня, когда Дятлы понемногу стали переговариваться друг с другом. Мозаичные фрагменты не срасталась в его голове в целую картинку. — Она хотела облегчить его боль. От утраты Василиска и Сказочницы. Но получилось не так, как она думала.  Больше Шляпник ничего не сказал. Шелкопряд тихонько перебирал струны гитары, и мелодия его понемногу остужала жар этого вечера. Вспыливший Кармин тихо что-то напевал, приходя в себя. Успокоившись, перебрался на постель Пепла и заговорил: — Прости, дружище. Я в сердцах. Не думал о тебе дрянного и за всю эту грязь виноват сегодня. Но Незабудку и правда не обижу, слышишь? Пепел? — он провёл рукой по матрасу, не дождавшись ответа, и обнаружил, что на кровати никого нет.