У истока расходящихся кругов

Один лепесток дикой розы он всегда держал при себе, как и велела Язычница. Он носил его в нагрудном кармане, близко к сердцу, и ему приятно было думать о том, что вся остальная часть цветка, как и всё оставшееся сердце его, хранит у себя милая Барышня — на своей белокурой головке или на воротничке её платья. Он думал, Язычница дала ему дельный совет, как расположить к себе Барышню, потому что Пепел вовсе не был ловеласом, как Фараон, или обаятельным нахалёнком вроде Кармина. Он совершенно не знал ничего другого, кроме как быть собой и слушать внутренние порывы души своей, а Язычница как будто по-женски помогла ему — он думал так, а потом этот крохотный лепесток так припёк ему грудь, что прожгло до самых лопаток. Дятлы как раз мусолили его имена, как будто не понимая, что ему от этого почти физически больно — хотя они все видели, как он потихоньку сгорал тогда, а Спичка просто ускорила этот процесс. У входа в Дом не мешало бы повесить табличку: «Когда человек не хочет назвать своего имени, это значит, что у него есть причины его не называть. Не спрашивайте его об этом»*. Это должно касаться любых имён — старых и новых, настоящих или вымышленных. Они мусолили его имена, а в это время в кучке золы разгорелся крохотный уголёк, и на него заново нарастала горячая плоть.  Он зажмурился — от боли или от страха, — а когда открыл глаза, то был уже не в общей спальне: он был в Лесу. Он не чувствовал под собою ног и не видел собственных рук — ни левой, ни даже правой; он видел вокруг себя только сполохи яркого пламени, и это пламя больше не причиняло боль: кто сгорел, уж тот сгореть не может, это непреложный закон, но что же тогда сияет огнём?  Лес двигался мимо — отчего-то не привычными голыми стволами, а заиндевевшими ветками. Если это его тело горит — не опалить бы…  Опоры не было — лишь ощущение контролируемого падения, если таковое вообще возможно. Он повёл плечами, махнул рукой — сперва той, что была всегда, а затем той, что появлялась лишь на этой стороне: сейчас рук не было вовсе, но взмахи он ощутил — от каждого его равновесие покачнулось, сперва влево, а затем вправо. Подчиняясь инстинкту, он расправил обе: мир стал ровнее. Полёт?.. Пепел никогда не летал во сне, но это не был сон: его выдернуло — вывернуло наизнанку, как когда-то в детстве; с тех пор он научился уходить туда сам, но теперь всё пошло наперекосяк. «А коли пташка в твоей грудной клетке вырастет больше тебя самого, что делать будешь?»  Тогда Пепел не понял, про что ему толкует Кармин. Теперь же, похоже, пташка вырвалась наружу — что за пташка, откуда, и где тогда его человеческое тело?.. Мысли проносились ошмётками; быстрее мыслей неслись мимо него деревья — он не управлял полётом, а подчинялся неудержимому зову и неясному чувству тревоги: что-то плохое случилось в Лесу, раз он оказался здесь помимо своей воли.  Странный инстинкт побудил его снижаться; сложив крылья — это были огненные крылья, он готов был биться об заклад, — Пепел стукнулся об землю и наконец увидал свои ноги. Они были тонкие, четырёхпалые, с острыми когтями: ну точно, птичьи. Ощутив себя устойчивее, он посмотрел кругом: птичье тело опустилось на прогалину, подле которой росли кусты шиповника; то самое место, где он обнаружил прежде логово колдуна, убивающего Лес. Те самые кусты с окровавленными лоскутками ситца на ветвях. Птичье зрение было острее человечьего, птичье тело двигалось бесшумней. Несколько шагов, и из-за кустов стало видно разверзнувшуюся почву — яму, где в котле варились колдовские зелья. Чутьё подсказывало, что сам колдун где-то рядом — о том шептались светлячки и крохотные птицы: об этом и о чём-то тревожном. Пытаясь разобрать их голоса и вращая птичьей своею головой, он увидал невдалеке ловушку — большой паутинный кокон, а в коконе том — человечье тело; не своё, нет, но от присутствия его внутри Пепла разгоралось новое пламя, и огненная птица горела жаром ста тысяч солнц. Только не спалить всё кругом, только бы не спалить.  В коконе была Барышня.  Она висела в нём, смиренно ожидая своей участи, словно мушка, влетевшая случайно в паучье логово. Паутина оплетала её ноги, грудь и талию, руки, прижатые к телу. Он увидал в её ладонях, сжатых в кулаки, кусочки розовой ткани, а на пальцах — уколы от шипов. Пепел догадывался, а уж Язычница — та наверняка знала, что это Барышня оберегает Лес ценой своей нежной белой кожи. Видно, лесной колдун открыл охоту на хранительницу розового ситца. Барышня не шевелилась в своём плену, и лицо её было чисто даже теперь, хотя меж бровей и пролегла несвойственная ей упрямая складка. Она была бледна и дрожала — от холода или страха, или от того и другого вместе. То, что билось у Пепла в груди, — сердце или кусочек угля, он уж не знал, — сжалось в комок. Верно, цветок дикой розы был для того, чтобы призвать его в нужную минуту, в ту самую, когда Барышня окажется беспомощна и когда более всего будет нуждаться в защите.  Пепел никогда не думал, что снова сможет защищать кого-то — не после того, как он не смог удержать Домовное Королевство. Он и сейчас не думал — его звало и влекло за собою светлое чувство, которое вновь пробудило в нём огонь. Он сделал вдох и медленно расправил крылья — так, словно делал это тысячи раз прежде. Лес озарился ярким светом, и огненная птица, вырвавшаяся из его груди, полетела освобождать из колдовской паутины ту, благодаря которой сама обрела свободу.  Теперь, когда он обогнул логово колдуна и не боялся сиять, Барышня могла его видеть. «Узнает ли, — билось в груди, — не испугается?..» Она смотрела, не отрывая глаз, и уже не дрожала — беззастенчиво, доверчиво и открыто наблюдала за тем, как он приземляется подле неё. Ясный взгляд её не отрывался ни на мгновение, хотя из глаз текли слёзы — он был уверен, слёзы текут оттого, что она так долго и так близко глядит на огонь, и он засмотрелся в ответ. В своём человечьем теле он не мог наглядеться на Барышню вдоволь — кротость характера не позволяла ей смотреть на него прямо, и она всякий раз чуть отводила взор.  Узнала или нет?  Он сложил крылья. Нельзя было обжечь её, такую хрупкую и беззащитную. Осторожно, клювом и птичьими когтями он пытался разорвать паутину, но та была прочной и липкой — тянулась смолой и не рвалась, хотя клюв его был очень крепок.  Я тебя не обожгу. Не обожгу.  Кошмар его детства плыл перед глазами — тогда, когда он прикоснулся к Спичке и вспыхнул. Пламя Спички было пожирающим и жадным, уничтожавшим всё то, что не могло уж больше жить. Его пламя не должно было нести разрушения или боль.  Несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, и он выпрямил одно крыло. С перьев посыпались искры, заиграли рыжие сполохи. Он протянул крыло и провёл им вдоль паутины — между коконом, в котором ждала спасения Барышня, и стволом дерева, за которое он крепился: сперва с одной стороны, а затем, когда паутина оплавилась и кокон покачнулся, наклонившись к земле, — с другой. Барышня упала на колени, выставив перед собой ладони, и он бережно объял её крыльями — размах их оказался столь велик, что внутри его объятий она очутилась словно в уютном гнезде из простыней и стульев, какие они сооружали в детстве. Она улыбалась. — Здравствуй… Я так тебе рада!  Он попытался нежно коснуться клювом цветка в её волосах. Внутри всё трепетало.  — Позволь, я… попробую избавиться от паутины. Только мне не дотянуться до твоих крыльев, — виновато проговорила она: её ноги всё ещё были спутаны до самых колен, руки — от плеча до локтя привязаны к телу. Похоже, Барышня хотела сама приблизиться к огню, ничуть не боясь обжечься, и он осторожно, едва дыша, придвинул пылающее крыло к ней ближе. Он казался себе таким большим и неуклюжим — куда более неуклюжим, чем с одной рукой, к этому он хотя бы привык и уж точно не мог нанести никому увечий, — что испытывал страшную неловкость. Чуть приподнял маховые перья рядом с Барышниным локтем, и она легко, грациозно подставила под них липкую паутину, освободив руку. После — проделала то же с другой стороны. Оставалось распутать ноги и не повредить при том её платье, как вдруг скрежещущий вопль пронесся над Лесом. — Оно! Пришло проверить, кто попался в ловушку, — пискнула Барышня, и крылья огненной птицы сомкнулись крепче, защищая её.  Отчего-то он твёрдо был уверен, что тот, кто уничтожает Лес, не должен увидеть Барышниного лица. Иные совершенно меняются обликом, оказавшись по ту сторону Дома, но Барышня осталась собою так, как никто другой. Узнав её здесь, он не даст ей жизни в Доме. Нельзя этого допустить.  Феникс гортанно закричал. Пронзительный клёкот разнёсся по Лесу, оповещая колдуна о том, что ничто не может продолжаться вечно, и на каждое дрянное колдовство найдётся свой добрый герой.  Спиной Феникс чувствовал недоброе; повернув голову, увидел его: низенькое, сутулое тельце, крючковатый нос, бородавки на лице — точно самая ведьма сошла из сказки про Гензеля и Гретель, которую так любил рассказывать Корень.  Уже в третий раз он видел в Лесу это существо, и неясно было, то женщина иль мужчина: Изнанка Дома преобразовала его или её до неузнаваемости — похоже, что так же, как самого Пепла. Впервые они встретились тогда, когда Пепел был слабее, и пусть у него было две руки, в тот раз он едва ушёл из Лесу целым. Тогда они встретились с колдуном взглядами, но он так и не знал, был ли узнан за то короткое мгновение.  Второй раз он был с Язычницею и Безумным Шляпником, и они могли уже остановить разрушения, которые чинило здесь это существо. Лесу с тех пор стало видимо лучше — он не кашлял уж поседевшим снегом, и бедные лесные создания не гибли от чёрного колдовства.  Теперь, в третий раз, он не был уж больше Пеплом и мог открыто бороться — но он был здесь для защиты, а не для борьбы. И он снова крикнул — птичье горло издало пронзительный грай, огненные перья полыхали ярко и жарко, не давая приблизиться. Феникс наблюдал за колдуном — или колдуньей — одним глазом, другим приглядывая за Барышней, продолжая укрывать её крылами. Барышня выбиралась из паутины — спустя время она нашла способ и не без труда стянула её вниз, выйдя наружу, словно бабочка из кокона; платье её и руки были сплошь покрыты белыми липкими нитями, но она могла свободно двигаться, и от этого становилось легче на сердце.  Если бы он мог произносить человеческие слова, он бы попросил её не покидать надёжного укрытия, созданного его крыльями; но он не мог, а она попросила: — Пожалуйста, дай мне выйти.  Эти слова вызвали в нём горечь и страх, но он не мог держать её. Феникс распахнул крылья и развернулся — Барышня отбежала в сторону, а он теперь был лицом к лицу с врагом своим, но не решался нападать. Колдун бормотал чёрные слова, и от него расползались во все стороны мрачные тени. Но ни одна тень не осмелилась приблизиться к Фениксу, отступая прочь, и ни одна тень не посмела коснуться Барышни, стоявшей за его спиной. Барышня спешно перевязывала веточки шиповника там, где ещё не было её розовых лент, и за спиною Феникса её было не разглядеть. Феникс оборонялся, хотя едва ли можно было назвать это обороной: он клекотал и кричал гортанно, устрашающе размахивал крыльями, и только — но этого хватало для того, чтобы чёрные заклинания не работали. Наверное, он мог бы напасть, но причинять боль — нет, он не для того здесь, и любую беду можно решить миром. Противник напуган, взволнован и разгорячён, и оттого его колдовство идёт из рук вон плохо, — этого ли не достаточно?  Усмиряя гнев и отчаянное рвение защитить Барышню и Лес, огненная птица шагнула вперёд. Феникс хотел, чтобы этот шаг был примиряющим — он перестал кричать, присмирил огонь и склонил голову в полупоклоне, но его не поняли. Тот, кто стоял напротив, закричал, словно в агонии. На мгновение ему показалось, что то были слова молитвы, а затем они с Барышнею остались в Лесу одни. Колдун исчез, словно его и не было. Феникс устало осел на землю. Сейчас ему больше всего хотелось снова стать Пеплом — или хотя бы просто человеком, чтобы поговорить с Барышнею; птичье тело, его огненное птичье тело было сильным, выносливым и могучим, но, милосердный Боже, быть птицей — это совсем не то, что быть юношей. Он ещё не свыкся.  Птичьи перья искрились и тлели, мерцая, как красные угольки в печи. Феникс медленно дышал, успокаивая стук сердца об рёбра. Птицей дышалось непривычно — он наблюдал за циклом дыхания, сравнивая с дыханием человека. Молчал и прикрыл глаза, ища свой центр, от которого теплилась жизнь. И сколько-то времени спустя почувствовал прикосновение — Барышня гладила его голову, совершенно не обжигая своих белых рук. Он вопросительно взглянул на неё, но она не ответила: она пела. Может быть, она пела колыбельную, а может — что-то ещё, но от пения ему стало так сладко и в то же время так горько, что из птичьего глаза скатилась слеза и зашипела, закипая от жара.  Они просидели так очень долго — ему показалось, что целую вечность. А потом Барышня сказала: — Наверное, пора возвращаться в Дом. Ты сможешь уйти? Он кивнул, надеясь на то. Больше всего на свете сейчас ему хотелось стать — нет, всё же не Пеплом, но снова человеком: обрести свою правую руку и без страха коснуться Барышниных ладоней; обрести голос и сказать что-то невероятно важное.  Ему хотелось, чтобы они очутились в Доме вместе, рука об руку, и, что уж там, не расставались более ни на минуту, но такое, разумеется, бывает лишь в сказках.  Пепел был в своей постели, когда Лес — когда Барышня — позвала его. Но Феникс хотел очутиться в иконописной мастерской и мысленно звал с собою и Барышню. Она, наверно, поняла его: прикоснулась пальцами к перьям, и Лес выпустил их — прямо в мастерской.  Он почувствовал себя глупо, едва оглядевшись. Лес забрал его из постели, а значит, на нём была ночная рубаха и брюки для сна. Хорош ухажёр, нечего сказать. Захотелось провалиться под пол, лишь бы не смущать Барышню своим видом. В мастерской было темно — лунный свет слабо освещал помещение, и это, пожалуй, спасало его от неловкости, а Барышню — от компрометирующей её ситуации, — однако ж она, бедная, зарделась и отвела взгляд.  Она деликатно подождала, пока он спешно сорвал с одного из мольбертов кусок тканого полотна и закутался в него, пробормотав: — Господь милосердный, простите мне мой внешний вид!.. — Полноте, минуту назад я видела вас в облике птицы, а сама билась в паутине, как какая-то крохотная мошка. Трудно представить что-то более волнующее в моём положении. Вы были так храбры! Её лицо горело огнём, глаза наполнились слезами. Он попросил её присесть на стул, а сам опустился рядом на колени. — Ведь всё теперь хорошо?.. — Кажется… Кажется, да. Я уже давно хожу в Лес, вяжу эти ленточки на кустах. Они такие колючие, эти кусты, но зато чудовище не может причинять им боль, и лесные птахи и зайчата могут прятаться там от беды. Но это такая малость… И я так нелепо попала в ловушку, — виновато проговорила Барышня. — Хорошо, что вы носите с собою цветок, который я подарил. Мне кажется, это он позвал меня.  — Вы возродились, — улыбается она. — Вы теперь счастливы?  — Я счастлив, что с вами всё в порядке.  — Я немного напугана и уж точно не смогу уснуть этой ночью. И моё платье… Нужно будет его почистить и починить. Но я не знаю, как мне вас оставить.  Он хотел сдержать улыбку, но губы выдали его самым предательским образом. В груди клокотало, и он правда, похоже, был счастлив, несмотря на нелепый свой внешний вид. — Барышня, милая, — тихо проговорил он. — Наверное, вы не так себе это представляли, и я готов всё исправить при случае, но, похоже, я вынужден вас умолять. Прошу, примите мою любовь. Вы видите, она так сильна, что я уже теряю человеческий облик.  — Так сильна, что из горсти золы разгорелся пожар, и Феникс возродился из пепла, — поправила его Барышня. — Как я могу не принять такое светлое чувство, когда сама вас… полюбила ещё в детстве? — её голос прозвучал едва слышно, словно она всё ещё считала, будто не должна говорить этих слов. Переживания этой ночи так сильно взбудоражили его душу, что он закрыл лицо ладонью, не находя слов в ответ. — Вы достойны лучшей партии, нежели я с моим увечьем, — вымолвил он наконец. — Я даже помыслить не мог, что гожусь для любви. — Прошу, прекратите! — в сердцах воскликнула Барышня. — Это… больно? — Она невольно протянула руку к его пустому плечу.  — Нет, физически — не больно. Я не знаю наверняка, но может быть, я родился калекой. А может быть, случилась беда, и мне отняли эту руку ещё в младенчестве. Но во всех моих воспоминаниях я такой, как есть. И почему-то в детстве это даже не было грустно, а вот теперь… Я порой чувствую себя беспомощным и никчёмным. Только не жалейте меня, пожалуйста. И не любите меня из жалости — это горько.  — Я полюбила вас из уважения. За то мужество, с которым вы старались сплотить нас, когда нас разделили. И ещё — за ваши глаза, в них всегда было так много мудрости и глубины. Я и в Фениксе вас признала благодаря вашему взгляду. — Напугались ли вы, увидав меня в птичьем обличье?  — Я не успела. Но вы выглядели внушительно. Может быть, даже устрашающе. — Не то что сейчас, — он попытался пошутить. — Стало быть, я теперь Феникс?  — Когда другие углядят в вас эту перемену. Я буду молчать — я бы хотела оставить сегодняшние события между нами. Но если ваши товарищи обнаружат в ваших волосах огненные перья, новое имя будет неизбежно. Поверьте, это очень заметно.  — И что же будет?  — Мы попробуем освободить Лес. И будем счастливыми, потому что вы любите меня, а я люблю вас.  Они посидели ещё немного, уставшие, но сияющие, а затем Барышня поспешила в дортуар — пока не рассвело и кто-нибудь её не хватился. Пепел, который больше уж не был Пеплом, покинул мастерскую следом за ней, а вернувшись в спальню, обнаружил, что Дятлы не спят — ни один из них.  — Ты, братец, сошёл с ума — уходить вот так, пока все смотрят! — набросился на него Шляпник, стоило ему переступить порог. Правда, едва он глянул на него повнимательнее, тут же притих и отошёл в сторону. Дятлы уставились на него во все глаза.  — Я же говорил, что пташке станет тесно, — философски заметил Кармин.