У истока расходящихся кругов

Креветка — Барышня! — Язычница окликает её, когда мы спешим к завтраку. — Да, милая? — Ты не знаешь, что у матушки с руками?  — Таз с кипятком на неё опрокинулся в прачечной — едва успела отскочить. Но ладони ошпарила всё равно.  — Ты видала?  — Да, видала. Ледяную воду ей принесла и за доктором побежала. Страшно было, у меня даже у глазах помутнело, как ожоги увидела.  — Часто у тебя так? — Что часто? — В глазах мутнеет.  — Ах… Случается порою. Меня стала мучить бессонница — с тех пор и слабость иногда появляется.  По её лицу я вижу, что Барышня о чём-то умалчивает, но Язычница, похоже, узнала всё, что хотела. Она берёт меня под руку и увлекает в глубь коридора.  — Что с тобою? — спрашиваю я.  — Что ты знаешь о Другой стороне? — вопросом на вопрос отвечает она, и я механически говорю: — Что Дом забрал туда тело матушки Анны…  Язычница удивлённо кивает. Мы не обсуждали с нею то, что я видела на той стороне, — об этом не принято спрашивать и не принято рассказывать, но ясно одно: теперь всё совсем не то, что было раньше. Поэтому все рассказывают больше, чем привыкли, и откровеннее, чем следовало бы.  — Это хорошо.  — Что хорошо?  — Что Дом позвал тебя и дал увидеть, что случилось. Теперь у нас есть ещё один кусочек мозаики.  — Я говорила Безумному, что со мною было.  — Он сохранил твою тайну — я ничего не знала. На него всегда можно было положиться.  — Это же ничего?.. Что я ему сказала? Мне было важно хоть кому-то… — Безумному можно. Иногда — даже нужно.  За завтраком Язычница сосредоточенна. Безумный подаёт ей сигналы, вращая глазами, кивая в сторону Пепла и размахивая руками так сильно, что столовые приборы рядом с ним падают под стол, а тарелка каши чудом не опрокидывается на колени сидящего рядом Сургуча. Сургуч — само спокойствие. Он сидит, мрачно загораживая собою Пепла, но из-за его спины я всё равно вижу золотистые кудри и невольно улыбаюсь. Замечаю смутное облегчение в глазах Язычницы — уж не знаю, в чём дело и что просемафорил ей Шляпник, но почти физически чувствую её вздох — такой, будто только что она избавилась от тяжёлого груза. Но после Язычница вновь подбирается, серьёзнеет и бровями указывает Шляпнику на матушку Прискиллу, прижимая палец к губам. Я тоже смотрю на матушку — она выглядит уставшей, бледной, и под глазами её залегли тёмные тени. Вчера матушка была улыбчива и благодушна, благословляя наши посиделки с Дятлами, и неясно, что приключилось за ночь: захворала или, быть может, просто мучилась бессонницей?.. Безумный бегло перебирает пальцами по столу, изображая движущегося человечка. Затем «человечек» падает под стол, и Шляпник вопросительно наклоняет голову. Язычница качает головой и изображает, что после завтрака вместе со мною отправляется на урок, где мы будем прилежно изучать грамматику. Подаёт ему знак, чтобы ничего не предпринимал и что она встретится с ним позже. Шляпник шумно и разочарованно выдыхает, охлопывая карман своей жилетки — верно, спрятал туда что-то, что пригодится для их очередной с Язычницей авантюры. В этот раз я твёрдо намерена выяснить, что эти двое затеяли.  Разоблачать Язычницу мне в итоге не приходится. Она, похоже, сама настроена делиться большими тайнами, и по её решительному взгляду я понимаю: дело нешуточное. В учебном классе она увлекает меня за стол подальше от учительской трибуны, и пока все Пересмешницы усердно выводят в тетрадях незамысловатый текст под диктовку учительницы, Язычница шепчет мне на ухо:  — Нехорошие вещи творятся.  Со стороны нехороших вещей не видно. Странные — да, но вот так, чтобы какая-то явная гадость приключилась, я не замечаю. Чувствую, что Дом нуждается в нас, но это и понятно — умерла его любимица, матушка Анна, и время ещё не успело залечить эту рану. А Дом, как живой организм, переживает эту утрату. Как и мы все. Поэтому я спрашиваю Язычницу: — Ты о чём? — Да хотя бы о том, как Дом утащил тебя на Изнанку спустя столько лет, хотя ты так сопротивлялась. — Я это приняла. Я даже, знаешь, научилась смотреть на это как на Чудо. Я очень много думала эти дни.  — Значит, вот как Изнанку видишь ты, набожная до мозга костей? Как Чудо?  — Не знаю уж, столь ли я набожная, раз вожу с тобой дружбу и хожу ночами на кладбище, — полушутливо, полу-всерьёз отвечаю я. — Но побывав там, увидав своими глазами, я подумала, что… Обратная сторона Дома — это дар Божий. Для сирот вроде нас. И сам этот Дом.  — Думаю, она тоже это понимала. Матушка Анна. Она и хотела, чтобы Дом Призрения был таким — безопасным приютом для каждого сироты, который сюда попадёт. Ты знаешь, он почти сразу показал мне Изнанку — наверное, я была очень любопытной, раз Дом позволил мне зайти туда самой.  — Ты была просто невыносимой, и он решил, что тебя необходимо чем-то занять, пока ты не довела сестру Урсулу до нервного припадка. Или до греха.  Язычница усмехается, понимая, что я, в общем-то, права.  — Кто-то мучает Дом с той стороны. Карлица с бородавками на носу отравляет самое его сердце. Мы хотели выследить её здесь по следам, которые оставила на её руках защитная магия. По всему выходит, что это матушка Прискилла, — очень тихо, осипшим от напряжения голосом произносит моя дорогая подруга. Я молчу, обескураженная таким заявлением, и Язычница вынуждена продолжить: — В детстве я знала, что все священнослужители одинаковы и яро уничтожают всё то, что не вписывается в христианскую религию. Но из-за матушки Анны… Из-за неё я потеряла бдительность, — вздыхает она. — А Прискилла… совсем другая. — Если это она, значит, Дом сам впустил её? Да ещё не просто перекинул на Изнанку, но дал найти путь… туда, куда не даёт дороги даже Шляпнику.  — У Шляпника своя тропа. А матушка… — Ты думаешь, она правда хочет уничтожить Изнанку? Тогда почему Дом позволил ей туда попасть? Потому что она настоятельница? — Или потому, что там каждый из нас проходит свой урок. Хотя если бы я была Домом, то остановила бы её. Неужели же она настолько сильна, что он молча терпит?.. Мы говорим о Доме как о живом существе. Мы всегда делаем это, потому что каждый из нас чувствует его дыхание, слышит плач в скрипе половиц и видит, когда смеются его глаза за резными ставнями в погожий день. Не всем это приходится по душе, но ни одна из нас не пытается сделать вид, что ничего не замечает. Даже если, как и я, боится встретиться с самым большим своим страхом или с самой сладкой надеждой.  Язычница чертит на листе бумаги график.  — Смотри, — говорит. — В этой точке жива матушка Анна, и всё у нас хорошо. Здесь Анна уже больна, и попечительский совет настаивает на том, чтобы у ней была замена, и посылает в Дом матушку Прискиллу. Та осваивается, но никуда не вмешивается и остаётся на подхвате. А вот здесь, — она рисует жирный крестик, — матушка Анна умирает. В этот миг мы все чувствуем перемену, и с Домом начинается что-то не то. Он выворачивается наизнанку где попало и после похорон подбрасывает Цикуте бабочкино крыло. И той же ночью вы с нею, Сургучом и Гробом едва ли не оказываетесь на той стороне — и всё это за территорией Дома. — Похоже, что так.  — Шляпник просит Пепла выбраться в Лес и посмотреть, в чём там дело. Пепел обнаруживает логово, в котором колдует неведомая тварь, и от её колдовства гибнут лесные звери, а сам Лес перестаёт светиться.  Она перестаёт подбирать слова и говорит всё напрямую, как есть. Если мы хотим восстановить прежний порядок, то полуфразы и недомолвки могут сбить с толку, и раз Язычница выкладывает мне всё как на духу, она рассчитывает на мою помощь.  — Пепел провожает нас к логову. Вокруг него есть следы Барышни — она не слишком скрывается и на каком-то интуитивном чувствовании защищает Лес от колдовства. Я совершенно уверена, что прежде Барышня была лишь Прыгуньей, но она так сердобольна и так старается помогать всем, что в итоге Лес позвал её. Однако её сил не хватает, и я готовлю противоядие. Оно обжигает руки того, кто уничтожает Лес, а спустя время мы обнаруживаем волдыри на ладонях матушки Прискиллы. Незадолго до этого Дом забирает тебя на Изнанку, хотя ты и сопротивляешься: такого прежде никто не видел, и ты была одновременно там и не там, пока я не дала тебе снадобье. Креветка? — Да? — Ты слушаешь меня? Может, тебе есть что добавить?  — В первую очередь — что не стоит бездоказательно обвинять матушку: ты ведь не уверена наверняка? Но я заметила, что сегодня за завтраком она выглядела измученной, будто провела всю ночь без сна. А ещё сегодня Барышня сама не своя.  — Ах, оставь, она влюблена по самые уши. Хотя… Есть ещё кое что. Но это уже чужая тайна, и я не знаю, как всё было в самом деле… Но в сказках, когда с красавицей случается беда, прекрасный принц всегда оказывается рядом, чтобы её спасти.  — И ты, конечно, знаешь, кто этот принц.  — Знаю. И по всему, беда, от которой он её спасёт — или уже спас? — должна случиться на той стороне. И тогда это будет связано с нашим делом, но подробностей мы не узнаем. — Но Язычница загадочно улыбается, будто что-то ей и впрямь известно. Наверное, моё лицо выдаёт какую-то чрезвычайно живую эмоцию, потому что я не слишком люблю недомолвок, и Язычница хочет что-то добавить, когда к нам подходит учительница. Она, вздёрнув брови, смотрит на чертёж, который Язычница не успевает прикрыть тетрадью, и просит её ответить урок перед всем классом. Цокнув языком, моя дорогая подруга выходит вперёд, и мы откладываем наш разговор до лучших времён.  За обедом продолжить беседу не получается: Язычница исчезает, и Шляпника тоже нигде нет, так что мне думается, они отправились на поиски доказательств против матушки Прискиллы. Я не знаю, что делать: за один разговор с Язычницею у меня в голове всё перевернулось вверх тормашками. Всё и без того шло немного наперекосяк, но мне казалось, что я сумела разместить в своей голове все эти новые события, которым я так долго противилась. Теперь приходится осмыслять новые данные, которым ещё не нашлось подтверждения, и я, вольно или невольно, поглядываю на матушку Прискиллу. У неё рассеянный вид, и слова молитвы перед обедом она роняет как-то обречённо — без привычной благодарности и надежды. Кроме меня этого, кажется, никто не замечает. Разве что Барышня задерживается, чтобы справиться о здоровье матушки и предложить свою помощь во внеурочное время.  Из новых странностей — сегодня я то и дело цепляюсь взглядом за Пепла. Он словно нарочно попадается мне на глаза, в то время как Дятлы — тоже словно нарочно — стараются загородить его: то широкой спиною Гроба, то лощёными улыбками Кармина и Акробата. И если на матушку Прискиллу никто кроме меня не смотрит, то к Пеплу то и дело оборачивается кто-то из воспитанников, старших или младших, причём делаем мы это помимо своей воли: как будто Пепел разом стал очень видным и примечательным для всех. Его это крайне смущает, и он старается слиться со стенами и укрыться за спинами товарищей. Снова углядев его в нестройной шеренге Дятлов, покидающих обеденный зал, я невольно улыбаюсь — то ли Пеплу, то ли сама по себе — и продолжаю убирать со стола.  В сторонке перешёптываются Щучка и Клоунесса. Клоунесса — наш главный связной между Пересмешницами и Дятлами: она легко и играючи передаёт все новости через Акробата, находя всякий раз совершенно законный повод переговорить с ним из-за того, что он её брат. Так что если у Дятлов случается нечто интересное, то мы скорее всего узнаем это от Кики точно так же, как Кики передаст Акробату важную весть для юношеского крыла. Язычница такой посредницей бывает редко, хотя с Дятлами и общается: в основном по делу, когда речь идёт о чём-то из разряда чудес. Бытовые новости её волнуют нечасто.  Язычница появляется так же неожиданно, как исчезла: как ни в чём не бывало приходит в гостиную, где мы штопаем потрепавшиеся платья и юбки в предназначенное для труда время. Говорит мне, что вместо Барышни направляется помочь матушке Прискилле, которой нездоровится — потому что присутствие Барышни срочно потребовалась в детской. С полчаса она ещё остаётся в гостиной, с невиданным усердием орудуя ниткой и иголкой, а затем, отметив, что ей пора, уходит по поручениям Прискиллы.  Я подсаживаюсь ближе к Клоунессе и собравшимся вокруг неё кумушкам, чтобы послушать свежие новости от Дятлов. У Клоунессы на лице мучительное выражение, будто она знает что-то весьма любопытное, но не может об этом рассказать.  — Этой ночью у них случилось что-то очень интересное, ведь правда? — с горящими глазами спрашивает Несмеяна, падкая на всяческие сплетни.  — А вы видали сегодня Пепла? — взбудораженно спрашивает Голубка. — Он как будто… другой! — Клоунесса, душенька, признайся, что-то сталось с Пеплом?  Клоунесса краснеет — кажется, теперь её щёки могут сравниться по цвету с моими, вечно розовыми, и восклицает в сердцах:  — Не могу я так, не могу! Сами выспрашивайте у них, что хотите, а я Акробату пообещала молчать. Они, все Дятлы, сейчас какие-то слишком уязвимые. Дайте им пережить эту перемену. — Но Пепел точно не такой сегодня.  — А может, это оттого, что он вчера при всех признал, что считает Барышню очаровательной? Барышня! Барышня!..  — Её нет, она ушла присмотреть за младшими! — Ну вы и болтушки, недаром Пересмешницы!  — Можно подумать, ты не одна из нас!  В гостиной воцаряется страшный гомон. Все взбудоражены — я и сама включаюсь в пустопорожнюю болтовню, вызванную девичьим любопытством. Прерывает нас тихое покашливание: сестра Урсула явилась на шум и заметно недовольна происходящим.  — Разве, девушки, ваша работа на сегодня — молоть языками, а не чинить бельё? — строго спрашивает она. — Или вас до сих пор нельзя оставлять без присмотра?  Мы виновато поджимаем губы и переглядываемся: только бы не назначила наказание! — Время с юношами дурно влияет на вашу дисциплину. Поразительно, но в случае юношей всё обстоит с точностью наоборот: преподаватели отмечают их усидчивость и сплочённость после ваших совместных вечеров. Это обстоятельство даёт вам шанс исправиться — в противном случае я тотчас же просила бы матушку Прискиллу ужесточить правила.  — Это я виновата, сестра Урсула, — вступается за всех Клоунесса. — Я хотела узнать у моего брата, как они оценили вчерашний салон, ведь мы приложили немало усилий в его подготовке. Если и наказывать кого-то за этот беспорядок, то меня.  Сестра Урсула окидывает нас всех строгим взглядом, но, кажется, нам повезло: сегодня она в хорошем расположении духа и ограничивается выговором и «последним предупреждением». В гостиной всё утихает, и мы возвращаемся к работе. Спустя время в гостиной вновь появляется Язычница. Она немного взволнованна, и по лицу её я явственно вижу: что-то её тревожит, и это не связано с матушкой Прискиллой.  — Ты что-то выяснила? — спрашиваю я, когда она усаживается рядом со мною и достаёт шитьё, чтобы не бросаться в глаза сестре Урсуле, которая осталась присматривать за нами. — Не так много. За обедом мы с Безумным пробрались в её дортуар, чтобы изучить вещи.  — С ума сошли! Решили поиграть в сыщиков? — Мы почти ничего не нашли. Только записку в книге учёта — матушка сама её написала, и из неё ясно, что она точно бывала на той стороне. Поэтому я и вызвалась помочь ей, чтобы понаблюдать. Могу сказать с уверенностью, что с обеда и до этого времени она точно не уходила на Изнанку или, если угодно, не перепрыгивала. Но, пожалуй, самое удобное время для посещения Леса — ночь, а потому нам нужно будет проследить за матушкой… снова. Но не сегодня. Если я что-то понимаю в людях — а я понимаю, — то сегодня ночью она никуда не пойдёт и будет следить за порядком в Доме. Ну, и кроме всего, ей дурно. Сейчас она прилегла и мгновенно уснула — похоже, ей и впрямь нездоровится. Или что-то сильно выбило её из привычного русла. Но теперь о другом. Мне удалось забежать к Дятлам — у них там… — Мне кажется, что в этот миг на её глаза наворачиваются слёзы, но Язычница быстро смаргивает их и улыбается: — Мы со Шляпником думаем, пришло время рассказывать друг другу истории. Сегодня ночью. Дятлы у себя, а мы у себя. Это поможет собрать крупицы информации отовсюду, откуда только можно, и тогда мы лучше будем понимать, что творится с Домом. Безумный пообещал, что самые примечательные истории он запишет для нас на бумаге, и попросил сделать то же самое взамен.  Не могу сказать, что я удивлена. Многие из нас собирают и рассказывают друг другу правдивые сказки. Некоторые пишут стихи. Но так, чтобы посвятить всю ночь тому, чтобы каждый желающий рассказал свою историю, случившуюся или выдуманную…  — К такому нужно подготовиться заранее.  — Это ничего — до отхода ко сну ещё много времени. Я всех предупрежу. Ты пока готовь свою сказку!