Однажды в куче пейрингов

Эмма задыхается. Она плачет, и слезы застревают где-то в горле, а ещё — где-то в районе солнечного сплетения; боль сковывает по рукам и ногам, не даёт ступить и шагу. Позади — дом, впереди — ничего; люди, машины, огни — все сливается в одно ничего не значащее пятно. В голове — зияющая пустота, а в груди — слишком сильно бьющееся сердце, готовое вот-вот остановиться. …Как? Как можно быть такой слепой?.. Боль, поначалу сковывающая, начинает распространяться по всему телу, заставляет дрожать, и Эмма до боли закусывает щеку, чтобы не завыть. Вечер душный и жаркий, но Эмма уже не замечает ничего вокруг — она дрожит словно в лихорадке, стучит зубами о зубы и опускается на колени, силой зажимая рот ладонью. Облокачивается на шершавую стену дома. …Джефферсон не любил слезы — по крайней мере, Эмма ни разу не видела его плачущим. Джефферсон… Эмма сжимает кулаки и стискивает зубы. Джефферсона не существует, его нет нигде, и главное, никогда не было. Джефферсон Хеттер если и живет где, так только в её голове и сердце, и его уже трудно оттуда вытащить. Джефферсона Хеттера нет — есть Себастьян Соно, страдающий раздвоением личности псих, не раз сбегавший из сумасшедшего дома. Эмма не понимает и не осознаёт ровным счётом ничего; она и помнит-то мало что, ведь всё в голове путается, память пытается причинить ещё больше боли, подкидывая отрывки, благодаря которым можно было обо всем догадаться. … — Джефф, кто это на фотографии за стеклом шкафчика? Очень на тебя похож, только уж лицо слишком серьёзное, и волосы ужасающе прилизаны. — Это… Считай, что мой брат-близнец. Можно сказать, давно почивший. — Ох, прости, пожалуйста… — Не стоит… Она была глупа и ослеплена — верила в то, что наконец нашла дом и счастье. Эмма понимает, что за три месяца отношений ни разу не видела его паспорта или каких-либо документов; не задавалась вопросом, почему он ходит в шляпе и солнцезащитных очках вне зависимости от погоды, и откуда у него на шее ярко-красный шрам. Почему он не спит ночами, почему шепчет имя какой-то Грейс во время шитья… Удивительно, насколько ты можешь не знать человека, которого, кажется, чувствуешь и понимаешь без слов. Собственно, Эмма хочет сказать «спасибо» и одновременно расцарапать лицо своей коллеге Реджине Миллс, благодаря которой она и пошла в сумасшедший дом. Недавно у той объявилась чокнутая сестра, в прошлом наблюдавшаяся в этом самом доме. Эмма пошла туда навести справки — и черт же дёрнул её за язык спросить о Джефферсоне Хеттере! Именно в тот момент ей остро захотелось о нём узнать, как раз в ту секунду показалось, что его поведение может быть связано с психическими расстройствами в частности и всем этим зданием в целом… А дальше уже всё смешалось, и сейчас, сидя на холодном асфальте, Эмма не понимает, где просчиталась, и вместе с этим осознаёт всё предельно ясно. Она и ненавидит Джефферсона-который-на-деле-Себастьян, и испытывает к нему неимоверную жалость. Она хочет забыть его как страшный сон. Или сильнее за него вцепиться, помочь забыть прошлую жизнь окончательно и начать всё заново. В истории болезни сказано, что Себастьян сопоставляет Джефферсона с Безумным Шляпником, оттуда и тяга к шитью, и количество головных уборов… Эмме кажется, что она сама скоро сойдёт с ума, и часть её от неё отделится. Одна останется Эммой Свон, охотницей за головами из Бостона, в очередной раз потерявшей веру в людей; а вторая станет не менее безумной спутницей Безумного Шляпника, не задающей вопросы, не желающей знать ответы, и для которой в этой жизни будет иметь смысл только чай, вовремя подаваемый к столу. Эмма думает о возможном раздвоении со злой усмешкой и иронией, уж точно не воспринимая идею всерьёз. Но после этой мысли, пускай нелепой и абсурдной, боль отчего-то стихает. Отчего-то становится легче. Пускай всего лишь на мгновение.