Все псы попадают в рай

      День начинался относительно неплохо. В последнее время все дни, по ее мнению, были одновременно и по-своему хороши, и от души печальны. То, что она вдруг оказалась предоставлена сама себе и окружена совершенно невероятной обстановкой, выбило ее из колеи, куда она с трудом входила с того момента, как оказалась в этом мире.       Оксель находилась и чувствовала себя в безопасности.              - Доброе утро, Сириус! Как спалось?       - Мистер Блэк, зайдите за новым заданием.       - Сириус, милый, съешь еще бараньих почек. Говорят, они полезны для памяти!       - Я… это… приходи попить чаю с кексами!              Вокруг все желали ей добра. Кровать под балдахином слегка пахла пылью, но была мягкой и удобной, комната огромной, домовые эльфы – услужливыми, а еда – вкусной, хотя и более жирной, чем она привыкла. Было легко избегать неудобных вопросов о прошлом, приятно учиться новому, иметь свободный доступ к огромной библиотеке и полдюжины готовых ответить на любой вопрос преподавателей… Но многое не давало покоя. Поэтому все дни в Хогвартсе проходили под маркой «и плохо, и невероятно хорошо».       - Вас не было сегодня на завтраке, Сириус, - столкнуться с Макгонагалл в коридоре было скорее правилом, чем исключением.       - Домовик принес его в мои комнаты. Доброе утро, профессор, - Оксель слегка склонила голову, здороваясь.       - Вы плохо себя чувствуете?       - Ничего страшного, всего лишь кошмар.       Беспокойство было искренним, иного от гриффиндорского профессора Оксель и не ожидала. Даже совесть проснулась, чтобы ощутимо уколоть, что нехорошо обманывать пожилых людей. Но не признаваться же, что она быстро устает от навязчивого внимания. А куда бы она ни пошла, лицо Сириуса Блэка продолжало притягивать чужие взгляды. Поэтому она пропустила завтрак и пыталась сбежать туда, где ее не сразу найдут.       Расставшись с Макгонагалл, Оксель не спеша взобралась по ступенькам на самый верх Астрономической башни. Она приходила сюда уже не первый раз - подышать воздухом и полюбоваться окрестностями. В крохотном закутке ее ждал удобный раскладной стул, старинный, с поеденной молью обивкой. Она устроилась удобнее и подготовилась к тому, с чего начинала каждый свой визит сюда.       Из внутреннего кармана мантии появлялась на свет тетрадь в зеленой обложке, импровизированный дневник. Ее пальцы с неровно остриженными ногтями, а она все никак не могла приспособиться к широким мужским ладоням, когда требовалось выполнять мелкие операции, аккуратно раскрывали тетрадь где-то посередине. А совсем немагическая ручка со слегка пожеванным колпачком становилась точным проводником мыслей. С первого взгляда все было просто. Сложности начинались потом.       «День восемнадцатый от переезда в Хогвартс. 4 июля».       Оксель в жизни никогда не вела дневников. Она писала статьи, комментарии, рецензии, отзывы, правила студенческие работы, составляла лекции, высказывала свое мнение в письменном виде, что позже выливалось в диссертации… Но никогда не вела дневник жизни или переживаний. Зачем? Времени на это действие выделать не хотелось, потому что на память она пока не жаловалась. Эмоции достаточно быстро переполняли ее и либо прорывались в итоге наружу, либо перерабатывались путем долгого копания и исследования собственных реакций и психики. Записывать о том, как плохо или хорошо подготовились студенты к семинару, или об очередном скучном собрании кафедры, или о поездке к родителям не доставляло Оксель никакого удовольствия.       Здесь же, наконец, казалось, совпали так звезды, что есть и время, и смысл, и значимость записей. Но каждый раз, как она открывала тетрадь, возникал вопрос: что написать? О чем рассказывать, так ли на самом деле все происходило, каким слогом писать и насколько детально описывать…       Может, когда-то Оксель смела надеяться, что сядет за собственные мемуары. Реальность же такова: каждая мысль, каждая попытка рефлексии над собственными действиями и происходящими событиями вводила ее в ступор. Листы тетради были заполнены достаточно вяло. На некоторых ничего не было написано, кроме очередной даты. Часть были разрисованы кругами и странными геометрическими конструкциями. Вот и сегодня, собравшись с силами и взявшись за ручку, она так и не написала ничего толкового. Мысли разбегались в стороны.       Уже стукнуло полгода, как она оказалась здесь. Оксель слабо верила в это, но факты, увы, указывали на другое. Прошла зима, а за ней и весна с теплым ветром и безмятежными буднями. Первые дни в этом мире казались теперь далекими, будто пролетело не несколько месяцев, а десяток лет.       О чем же писать в дневнике? О начале всего?       Оксель точно знала, что никогда не хотела попасть сюда, в мир Сириуса. Причин было немало, она легко могла составить маркированный список. Была бы необходимость. Это и определенный страх остаться без толкового дела, и возможность оказаться за бортом повседневной жизни, или даже хуже того - потерять свои цели. Лишиться контакта с родными, утратить привилегии и свой уютный уголок. Покинуть зону комфорта и обесценить все, чего уже добилась. Остаться без друзей, вечерних бесед, доступа к привычным для нее вещам…       До появления Сириуса тоже не было легко: старательная учеба, две ошибки с выбором специальности, ремонт дома, студенческие организации и тяжелая работа над статьями и диссертацией, профессора – один скучнее другого, конференции, лекции, вечные споры. Но у нее было выполнимое задание, теплый уютный дом, приобретенный статус и уровень жизни. А что ждало ее в другом мире? Над предложением Сириуса она не смеялась, просто оно было неуместным для нее, несоблазнительным. К тому же весомая часть ее сущности до конца не верила, что такое перемещение реально.       Оксель просчиталась. Она никогда не предполагала, какой ужас охватит, когда воронка перемещения действительно подхватила ее вместе с Сириусом. Можно ли перенести его на бумажный лист, какими словами или символами это сделать? Чувство было настолько всепоглощающим, что казалось вот-вот - и ее сердце просто разорвется на мелкие клочья. Мысли не просто не путались, они замерли, замерзли, исчезли. Наверное, она могла бы выбраться, зацепиться за часть своего мира, удержаться в стороне от центра воронки, но все тело стало одним огромным куском льда, неспособным пошевелиться.       Ручка в пальцах Оксель задрожала от одного только воспоминания. Поэтому она никогда не винила Сириуса в том, что произошло. Все же она давно вышла из того возраста, когда результат собственной самонадеянности, чрезмерной самоуверенности и неосторожности, принято перекладывать на других. Конечно, Сири тоже замешан в этом – его ошибка очевидна. Оксель уверена: скорректировать результат самой процедуры переноса она могла. Но не была готова к происходившему, поэтому оказалась там, куда открыл проход Сириус. А дальше ей едва хватало времени, чтобы перевести дух.       Оксель никогда особо не болела фатализмом, но в сложившейся ситуации просто не знала, что она лично могла бы сделать. А раз так: что сделано, то сделано. Не рыдать же от бессилия, когда нужно разбираться с последствиями. Вот и решала проблемы, постепенно увязая в окружении еще сильнее. Наконец, настал тот момент и то место, когда относительная передышка стала возможна: она попала в Хогвартс, а он был вне журналистов, похищений, незнакомцев в плащах… И это существенно сбивало ее с толка.       До сих пор в тетради не появлялось ни одного упоминания ее родного мира. Оксель обосновывала это конспирацией. Но на самом деле все это время, насыщенное и полное странных впечатлений, она почти не задумывалась о том, что осталось далеко позади. Ее поведение до боли напоминало стандартные действия человека, переехавшего из маленького городка в метрополию. С трудом успевая за стремительным изменяющимся прямо на глазах окружением, она забывала думать о прошлом, было некогда. А теперь, когда появилось это время, она сознательно гнала мысли о доме. Слишком они были болезненными.       Оксель действительно старалась не отматывать воспоминания назад. Но в тишине и тени прохладных стен образы иногда возникали прямо перед ее глазами. Нередко преследовал образ брошенного жилья. В ее забытом и опустевшем доме, скорее всего, мрачно и тихо. Наверное, соседи уже заметили пропажу хозяйки и ее гостя, а родители и братья оборвали все телефоны и расклеили ее фото на всех столбах. Через сколько месяцев ее объявят пропавшей без вести? Вряд ли семья опустит руки даже через годы, они будут продолжать искать. Университет со стопроцентной вероятностью уже отделался чеком и письмом родственникам. В память о ней в университетских стенах максимум, что осталось, это мемориальная доска в самом неосвещенном углу, рядом со списками вышедших на пенсию сотрудников кафедры.       Писать об этом в дневнике значило вскрыть едва зарубцевавшиеся раны. Ей вряд ли хватит этой тетради, чтобы вместить все, что она пыталась не оплакивать.       «Может упомянуть погоду?»       На первый взгляд это решение было верным. Проще начать разговор с погоды. Погода – нейтральная тема, разговор пустой, но необходимый и всегда актуальный. К тому же лето выдалось переменчивым: то лили дожди, то неожиданно жарило солнце. Интересно было бы сравнить его с летом в ее мире. Дома такие атмосферные перепады тоже были не в диковинку. Интересно, насколько коррелировали два мира между собой в этом показателе? Оксель почти заинтересовалась темой, но отдернула себя. Спрашивать у окружающих, насколько такая погода характерна для этой местности, значило привлечь к себе внимание. Последнего ей и так хватало.       Исчезновение Блэка оказало на Оксель гораздо большее влияние, чем она могла показать кому-то из окружающих. Они восемь лет жили нос к носу и старались не создавать лишних поводов для беспокойства. Это казалось естественным, если живешь рядом так долго. Поэтому она всегда знала, куда Блэк уходил и когда предполагал вернуться. Существовали негласные правила, и одно из них Сириус нарушил. Это сводило Оксель с ума. А все эти пожилые волшебники, пытающиеся разрядить обстановку отвлеченными беседами, отнюдь не добавляли ей желания находиться среди них.       С каждым новым днем беспокойство все нарастало. Она обнаружила себя в опасной близости от мнения, что магия может все. Надеялась, что поиск займет часы, а не сутки. Но Сириус все не находился. Окружающие продолжали говорить о нем и про него, но не с тем и никакого толка от слов не было. В действительности обсудить исчезновение настоящего Блэка было не с кем. Если бы они открыли правду хотя бы Гарри… Возможно, тогда Оксель смогла бы разделить свои опасения, найти сочувствие и оказать поддержку одному храброму одинокому мальчику, у которого вечно что-то случается. Но сейчас она была всего лишь больным на голову Сириусом Блэком, бесполезным человеком, неспособным даже толком пользоваться палочкой. Потому листы в ее дневнике оставались едва заполненными.              ***              Рядом заухала сова, спускаясь на соседнюю башенку, и вовремя отвлекла погружения в неприятные мысли. Оксель, будто хватаясь за соломинку, вскочила на ноги, засовывая тетрадь и ручку в карман, и выглянула с балкона, пытаясь увидеь, как можно больше. Охота днем исключалась. Значит, сова принесла кому-то из оставшихся в замке преподавателей письмо.       В последнее время, кроме размышления о собственных решениях и их последствиях, о положении, в котором она оказалась и прошлом, Оксель выбиралась на Астрономическую башню еще и за тем, чтобы услышать жизнь: звуки природы, шумного Хагрида, животных и птиц. В огромном замке сейчас можно было поговорить только с привидениями, библиотекарем, медиком и несколькими преподавателями. Пышная декан Хаффлпаффа готовила теплицы. Низкорослый Флитвик вчера распрощался со всеми и укатил в отпуск. Кое-кто задерживался в Хогвартсе, чтобы дописать программы на следующий год.       Ей же не хватало обычного шумного города, посиделок с друзьями, университета с чудаковатыми коллегами, слишком занятой администрацией, вечно спорящим деканатом, юными умниками и умницами. Она соскучилась по своей комнате и гостеприимных родителях, по братьям. Последних она с трудом заменяла Сириусом и Гарри. Они были лишь слегка похожи по характерам и голосам, но даже такие мелочи помогали держаться.       Когда же сил больше не оставалось и ее начинало бесить все, Оксель или закрывалась в комнате, опционально в библиотеке, или взбиралась на Астрономическую башню. По крайней мере, вид, открывавшийся отсюда, стоил усилий, затраченных на подъем по ступенькам.       Сова исчезла где-то среди хмурых облаков, скопившихся вокруг башен. Оксель в задумчивости почесала подбородок и недовольно скривилась. Руку неприятно укололо, хотя еще позавчера она побрилась так чисто, как смогла. Сначала мужское тело скорее удивляло, потом забавляло, сейчас же даже легкая щетина осложняла ей жизнь. Можно было принять многое из ее положения, смириться даже с необходимостью ходить в туалет стоя, но не с волосами. Эффект депиляция, которую Блэк сделал на спор, давно испарился. Иногда глядя на себя в зеркало, Оксель ужасалась, откуда у мужчин столько волос. Когда к общему депрессивному настрою, который пытался соперничать с эйфорией от вида и внутренностей Хогвартса, добавлялись еще такие мелочи, как ежедневное бритье, ей начинало казаться, что сойти с ума легче легкого.       Наверное, существовали и более цивилизованные способы избавления от нежелательных волос, но спросить о них было не у кого. Та же Гермиона сознательно игнорировала ее с того дня, как пропал Сириус. Судя по сплетням других преподавателей, она всерьез взялась за научную работу. Но Оксель чувствовала, что девушка не простила ей исчезновение Сириуса. Хотя фактически она в этом как раз не была виновата.       К июлю людей в Хогвартсе осталось так мало, что собрать их вместе получалось только ко времени приема пищи. И то не все приходили. Было ли ей одиноко? Да. Но хотелось ли оказаться в компании здешних жителей? Нет. Оксель бродила по пустым коридорам, читала книги или тренировалась по выданным конспектам. Эти волшебные по четкости изложения инструкции, написанные узким острым почерком, домовые эльфы доставляли ей почти каждый день. Так что ей было чем занять глупую голову. Одно раздражало: если Оксель что-то не понимала из написанного, то спрашивать приходилось в записках и отсылать послания совой или вызывать домовика.       Еще и поэтому башня Астрономии была таким удобным местом для ее посиделок в одиночестве. Здесь было тихо, светло и бедная птица, которая уже запыхалась летать из одного крыла Хогвартса в другое, всегда могла ее найти. А еще здесь действительно хорошо думалось.       Над головой захлопали крылья. С момента, как она отправила вопрос, прошло чуть больше часа. Оксель кивком поприветствовала хорошо знакомую птицу и подставила ей обвернутый в несколько раз шарфом локоть. Во внутреннем кармане мантии вмещалось столько всего, что она устала удивляться и теперь молча пользовалась, например, доставала из небольшого кармана шарф. Сейчас Оксель как никогда была похожа на неподдельного волшебника: одета соответствующим образом, в руке палочка, а самая настоящая сова, глядя на нее с откровенным укором, сидела на ее локте и ждала, пока с нее снимут записку.       - Сейчас, сейчас, - пробормотала Оксель. Нужно было поспешить и освободить птицу. Та и так была недовольна из-за постоянных полетов на краткие дистанции.       «Нет» - значилось на кусочке пергамента.       - Что «нет»? Да какого дьявола?! – Оксель скомкала послание и швырнула в окно. Белый комочек довольно быстро исчез где-то внизу. Она резко села на стул и прижала к лицу ладони. «Он всерьез? Как можно было ответить на вопрос так односложно? Ни один толковый преподаватель не примет такого ответа!»       - Северус Снейп, ты издеваешься надо мной!       Оксель сквозь зубы пробормотала с полдюжины совсем нелестных эпитетов в адрес уже упомянутого Снейпа, нашла в кармане маленький блокнот для записей, вырвала обычный лист в клетку и застрочила ответное послание.       «Должно быть, вы не поняли вопроса, профессор Снейп. Иначе, чем объяснить краткость вашего ответа? Или же вы специально саботируете процесс обучения по субъективным причинам?»       Было, конечно, проще спуститься вниз по ступеням, преодолеть длинный коридор, пару лестниц, подняться на один этаж и зайти к автору чудных инструкций… Но Северус Снейп, великий и ужасный, тот, который сунул свой длинный нос туда, куда его не звали, уже неделю всерьез ее избегал.