Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 1.

      Александр тронул дверь, она легко открылась, впуская в знакомый, но успевший забыться уют. Налившееся зноем солнце тяжело клонилось к земле, щедро одаривая утомленный город. Рыжеющие лучи проскальзывали в зал, впиваясь в силуэты птиц, разбросанные вышивальщицами по зеленому шелку покрывал. Золотые нити оперения вспыхивали, возбужденно переливаясь разноцветием искр, оживляя веселых порхальщиц. Старинные чеканные вазы довольно подставляли крутобедрые бока солнечному дождю, и он выбеливал потемневший от времени орнамент. Древние боги юно улыбались, снисходительно глядя с мозаичных стен. Они словно замерли, отложив извечные дела, чтобы вновь приветствовать равного себе. Резная мебель сочилась ароматом сандала, густо сбрызнутого запахом полуденного зноя. Граненные солнечные струи, пробивающиеся сквозь шестиугольные отверстия в ставнях, выхватывали из тени сотни искрящихся пылинок. Они казались стайкой живых мотыльков, вздымающих в чуть голубоватом дымке томящихся прикуриваний.       Дворец в Экбатанах, не столь величественный, как в Вавилоне или Персеполе, был любим Александром. Он напоминал Пеллу, будоража в душе ранящую тоску по дому и детству. Сквозь приоткрытые ставни виднелось множество крыш, беспорядочно слепленных друг с другом. Нагромождение это разливалось на многие стадии и, срастаясь с холмами, терялось где-то в вершинах.       Глядя в закат, Александр думал о противоречивости желаний. Там в Пелле ему грезились персидские просторы, манящие славой, приключениями и богатством, а теперь, изведав это, он тосковал о времени, когда мечты были всего лишь мечтами. Вокруг суетились рабы, неслышно ступая босыми ногами, но царь даже не заметил, как, сменив пыльные одежды, тело мягко окутал персидский халат.       Солнце скатилось и исчезло, вспенив кровавые облака. «Завтра будет ветер», — думал Александр, нежась в уюте вечера. Тихо щелкнула дверь, и он ощутил теплоту ладоней, опустившихся на плечи. Не обернувшись, он прижался щекой к рукам, потерся и улыбнулся. Ягуары, охранявшие граненый камень в перстне, принужденные ювелиром вечно гнаться друг за другом, возмущенно кольнули щеку. «Они не любят, — как-то сказал Гефестион, — когда им мешают. Вот и возмущаются». — Сколько крови, — заметил Аминторид, глядя в закат. — Боги вновь не поделили что-то, — Александр понял по голосу, что Гефестион улыбается. — Того и гляди, прольется. — Огранщикам будет работа.       Александр потянул руку друга и поцеловал темно-красный камень перстня. — Ты веришь, что кровь небожителей дает бессмертие? — Бесстрашие приносит бессмертие. Кровь лишь убивает страх.       Последние отблески солнца тонули во мраке. Он медленно наползал, позволяя холмам поглотить домики с черепичными крышами, а после слизнул и их. — Прости, я не спросил, как себя чувствует Дрипетида? Критобул уже назвал причину обморока? Гефестион наклонился к уху царя, и теплое дыхание коснулось волос: — У меня будет сын. Александр напряженно замер. Слова Гефестиона вторглись в сознание лавиной, спутывая все, что было там ранее. Он обернулся, отстраняя друга, чтобы заглянуть в глаза. Гефестион смущенно улыбался, закусив губу, как в детстве, когда всполохи в глазах выдавали хитрые мысли. — Ге-фес-ти-он, — медленно, словно преодолевая напряжение, произнес Александр. — Ге-фес-ти-он. — У меня будет сын, — повторил Аминторид, и царь увидел искры зародившихся слез. — Я так рад! Так рад! — окончания слов утонули между схлестнувшимися телами. Мужчины обнялись. Крепко, почти вжимаясь друг в друга. — Как я рад! Вот оно бессмертие! Империя … Если боги не пошлют мне сына, ты вырастишь наследника! Я хочу видеть Дрипетиду… — Александр! — Идем же! * * *       Блики беспорядочно сталкивались на развивающихся полах халата, соскальзывали и, сорвавшись, гасли. Пики пламени в сдвоенных светильниках на стенах заметались в испуге, забились в поисках спасения, а, успокоившись немного, словно зашептались, приникая друг к другу: «Что это? Что случилось? Что… что… что?» Гефестион в сопровождении царской охраны едва поспевал за Александром. Царь миновал галерею. Его шаги зашелестели по коридорам. — Доложите госпоже, Александр желает видеть ее. — Да, мой царь, — юноша из охраны Гефестиона почтительно поклонился.       Александр в нетерпении топтался, то и дело останавливался, заложив руки за спину и глядя на дверь. Багровеющие пятна на щеках становились ярче, срастаясь и выдавая волнение царя. Гефестион постукивал костяшками пальцев по губам, стараясь спрятать улыбку. Царь мира таял под известием о ребенке Гефестиона. — Что ты на меня уставился? — раздраженно выпалил Александр. — Не делай вид, будто ты спокоен. — Но я спокоен. — Ты что, не понимаешь, что это значит? — Конечно, понимаю. Ты в нетерпении. — А ты в терпении?       В дверном проеме появилась рабыня. Приглашение войти сопровождалось поклонами. Александр почти оттолкнул ее. -Ай, глупые бабы! Вечно об них спотыкаешься!       Гефестион видел, как Александр, попрощавшись с Дрипетидой, поднимается с низкой прикроватной скамьи. Царь спустился по нескольким ступенькам, украдкой смахнув со щеки засеребрившуюся дорожку. Знакомые руки сомкнулись на спине Гефестиона, сердце засуетилось в груди, отвечая на удары второго. Здесь. Рядом. За тонкими решетками ребер. Александр едва сдерживался. Там, за этой дверью, под сердцем этой женщины зарождалась жизнь, жизнь, которая уже так дорога ему. Сын Гефестиона. Его частица… Александра разрывали волны сильнейших переживаний. Он готов был бросить к ногам Дрипетиды все сокровища мира. Маленький Гефестион… Александр не мог поверить. * * *       Сквозь тонкую материю Александр чувствовал уютное тепло вобравших солнце камней. Амфитеатр сбегал к арене ровными полукружьями. Каменные древние скамьи казались слегка загоревшими. Некогда белоснежные, нынче они гордо несли налет времени, молчаливо храня память о человеческих страстях, комедиях и драмах. Какая-то потаенная мудрость была растворена в их спокойном и размеренном порядке. Александр мысленно спускался к арене, переносясь в центр, где, спустя несколько дней, будет произносить речь, открывая гимнасические игры. Шум трибун коснулся его слуха, проник внутрь, заражая радостью кровь. Лица, знакомые до самых мелких черт, густым вкраплением мерещились среди тысяч рукоплещущих фигур. Они приветствуют его, царя мира, что пройден и завоеван им.       Легкое прикосновение обожгло колено, вырывая Александра из сладостной вязкости полусна. Он пощурился, пока глаза привыкали к остроте пронзительных лучей. — Что-то ты неважно выглядишь, — сказал он, глядя исподлобья на Гефестиона. — Устал. Да, и настроение никуда. — Ты какой-то бледный. Что случилось? — Ничего особенного. Сон дурной утомил. Пытался проснуться, но никак не мог. — Сон? — Александр задумался. — Спишь один, вот и мерещится всякое. Сны надо толковать у Аристандра. Он в этом деле мастер. Что тебе явил Морфей? — Лучше бы и не видеть то, что я видел. Ты, склоненный над моим телом и я, но я не тот, что всегда, а как бы вне себя. Ты зовешь меня, но не слышишь ответа, хотя я кричу тебе, что есть сил. Паромщик отказал мне. Сказал, заберет двоих, чтобы я ждал. Я спросил, о ком он говорит, а он ответил: «Ты должен знать». Что я должен знать, Александр?       Глаза Гефестиона потемнели. Александр видел, что в них плещется тревога. Все слова сразу позабылись, и царь молчал, словно ожидал чего-то.. — Что я должен знать, Александр? — голос Гефестиона прозвучал глухо. — Судьба выбрана нами, — спокойно произнес Александр, и голос его дрогнул. Царь старался скрыть это, но Гефестион схватил его руку, прижал к груди и склонился для поцелуя. — Выбрана и призвана… — Сохрани моего сына, Александр, — взмолился Гефестион, но тот резко одернул руку. — Больше ни слова!       Он гневно поднялся, взглянув сверху глазами громовержца. — И это ты говоришь мне сейчас?! Сейчас, когда мир лижет твои ноги?! Когда позади десять лет дорог и крови?! Когда пред всеми я признал тебя равным себе, а значит и равным богам?! — Все верно. Ты возвращаешься победителем в свою Трою, в Вавилон, но я уже не увижу его. — Тебе должно быть известно! — тон Александра стал царским, холодным и жестким. — Тебе одному я прощал все и всегда! То, что ты говоришь сейчас, я не желаю слышать, ибо… — Я пришел к тебе не как к царю. Я пришел к другу, — совсем тихо произнес Гефестион, —, но не нашел его. Здесь только царь. И ты прав, забудем то, что я говорил.       Гефестион тоже поднялся. Он молча взглянул на друга, и взгляд этот острием рассек его душу. В молчании было больше смысла, чем в словах. Души переплетались, закручивая в тугую спираль все, что прожито и пройдено, перечувствовано и выстрадано. Чем дальше расходились по жизни эти линии, тем сильнее стремились они друг к другу, тем сильнее скручивались, соединялись и срастались в единое неделимое. Гефестион не сказал больше ничего, лишь слегка задел плечом, уходя. Александр не повернул головы, не окликнул, не посмел. Страх взвился в нем обжигающим пламенем, поглощающим чувства, застрял комом в горле и взорвался, разлетаясь по телу потоками ранящих стрел. Уже несколько дней царь замечал, что с Гефестионом творится что-то неладное. Он был бледен и неразговорчив. Его беспокоили странные боли в животе, но Гефестион упорно не желал помощи врача.       Солнце по-детски заигралось на золотых лавровых листьях. Сияние веселых бликов проливалось на волосы, впитывалось, преображая волосинки в лучащиеся нити. Глаза Александра, светло-тигриные, искрились множеством граненых звезд. Он медленно развел руки, приветствуя возбужденно-бурлящую толпу. Ликование перерастало в гул приветствия великого повелителя. Царь был прекрасен в алом одеянии с золотой каймой, унизанной многоцветием дорогих каменьев. Мощное украшение покоилось на груди символом величия Великого.       Гефестион смотрел на Александра, и в глазах невольно зародились слезы, блеснули изгибами ниспадающих дорожек, сорвались и померкли на распаленной загорелой груди. Царь мира в лучах славы… Повелитель Персии, снискавший царство по себе… Воин, бросивший вызов богам… Наследный принц доблести и мужества… Гефестион смотрел на друга, и сердце наполнялось радостью, такой великой, что, проливаясь, она заполняла все его сознание. Казалось, что даже солнце склоняется перед равным себе. Гефестион был счастлив. Это было абсолютное счастье. Тот тонкий предел, когда дороги мечтаний пройдены, и та единственная звезда, к которой стремился, наградой покоится на твоих ладонях.       «Белобрысый мальчик с темным провалом выпавших молочных зубов и движениями лягушонка, так мечтавший о славе могучего Ахилла… Как я слушал тебя тогда! Как верил, что ты покоришь мир! Я видел каждый твой шаг, слышал каждый вздох, я знаю каждый изгиб твоих шрамов… Я знаю, сколько стоит этот мир, что сейчас рукоплещет тебе», — думы Гефестиона почти заглушили рев толпы, словно непроницаемая стена отделила его. Внезапно внутри взметнулась боль. Взметнулась и осталась. Тяжелые капли выступили на висках. Волосы на шее намокли, и несколько горячих ручейков скользнули между лопатками. Гефестион приподнялся и начал пробираться к проходу. Ему было нехорошо, и он стремился поскорее покинуть театр. Зрители не обращали на него внимания, увлеченные действом на арене.       Едва миновав верхние ступени, Гефестион согнулся, падая на руки телохранителей и теряя от боли сознание. Бледность разлилась по лицу, заостряя черты…       Неясный шум, напоминающий птичий клекот, сменялся голосами, но какими-то неестественно хриплыми. Тяжелые волны накатывали, оглушали и отступали, позволяя сознанию несмело выныривать из гнетущего провала. Голова стала столь тяжелой, что казалось, не найдется силы способной приподнять ее. Среди гула волн Гефестион неясно различил голос Александра где-то совсем рядом и откуда-то издалека. — Почему до сих пор не послали за Критобулом?! Разве я не распорядился еще утром?! — Гефестион очень разгневался, — оправдывался кто-то. — Он грозился собственноручно убить любого, ослушавшегося его приказа. — Что-о-о?! — взревел Александр, мгновенно покрывшись красными пятнами. — Я не припоминаю, чтобы давал распоряжения о праве отмены своих приказов кем бы то ни было еще! Исключения не было ни для Гефестиона, ни для самого Зевса! — Прости, Александр, но как можно выполнить два исключающих приказа? Ты сам распорядился слушаться повелений хилиарха, как своих собственных. — Как своих собственных! Но не отменяющих их! Неужели не ясно?! — Александр, то, что ты требуешь, невыполнимо. — Та-а-ак. Допустим. Но почему, в таком случае, не доложили мне?! — Гефестион запретил беспокоить тебя такими пустяками. — Пустяками?! Это, по-вашему, пустяки?! Если позднее, чем я закончу говорить, не будет послан отряд в Вавилон за Критобулом, я вздерну вас на ваших собственных кишках! — Александр! Александр! Гефестион приходит в себя! В следующее мгновение Гефестион ощутил щекой беспокойное дыхание царя. — Слава богам! Гефестион!       Дрожащая рука Александра опустилась на влажный лоб друга. Слабая улыбка едва обозначилась на оживающих губах. — Александр, — еле слышно прошептал сын Аминты. — Ничего не говори! Прошу тебя! — взмолился царь. — Не надо. Не надо… — Чего не надо, Гефестион? Скажи, я все исполню. — Не надо на кишках. Это больно.       Александр отпрянул от лица Гефестиона. — Ты точно убьешь меня! Боги, зачем вы послали мне его однажды?! — Чтобы ты боялся за меня, — уставшие, но озорные темно-серые кружочки вновь рождались в подрагивающих открывающихся ресницах. — Тебя не убили ни сражения, ни холод, ни боль. Неужели же ты думаешь, что уставшему и больному другу под силу свалить такую махину? — Именно. Ты, живущий во мне, точишь мои силы изнутри! Если б не ты, я жил бы сейчас спокойно! — Ты сам выбрал это. А теперь орешь так, что Аида сотрясает. — Я не выбирал. Это было всегда. — Значит всегда и будет. Гефестион с трудом приподнялся на локтях, свесил с ложа ноги и замер. — Устал, — виновато произнес он, глядя в каменное лицо Александра.       Царь помог ему подняться. — Принесите чистые одежды и покрывала! — крикнул он, чувствуя, как влажная рубаха облепила спину Гефестиона. Рабы засуетились. Александр нервно понукал их в нерасторопности. Наконец, Гефестион тяжело опустился на свежие простыни и откинулся на подушки. — Что-то мне как-то неважно, — грустно признался он. — Ерунда. Помнишь в Каппадокии на Кидне, — перебил его Александр, — я был не лучше. Ты тоже стенал так, что сам Аид вытолкнул меня назад, лишь бы ты замолчал. — Ну, если ты решил считаться, — улыбнулся Гефестион, — то ты должен мне за Кирополь, стену маллов… — Ты торгуешься со мной, как старая базарная пройдоха. Я поделил с тобой империю. И, кстати, — в глазах царя заиграли мальчишеские озорные блики, — не спросил сдачи. — Сдачи? Да, ты попросту не доплатил мне! — Сколько же ты хочешь? — Ну-у-у… Я подумаю. — Скажешь. Я рассмотрю твою просьбу, как первоочередную в списке самых важных дел. Уже от самой двери Александр добавил: — Только не продешеви. — Как бы мне не разорить тебя.       А после грустно добавил, глядя на закрывающуюся дверь: — Халка (1) будет много за такую развалину, как твой хилиарх, царь. Ты и, правда, переплатил.       Вечер густел в углах. Рыжие огоньки возились в плошках, трепетали тельцами, перешептывались, потрескивая. Бедра танцовщиц дрожали в блеске пересвечивающихся золотых пластинок. Бубенчики на тонких цепочках, оковавших босые ноги, весело позвякивали.       Гефестион смотрел на танец через полузакрытые веки. — Если ты устал, — шепнул на ухо Александр, — я велю им убираться вон. — Нет. Просто я вспомнил ту танцовщицу из Спарты… — Гетеру, которой ты был увлечен? — Ну, был. — У тебя просто слюни текли, когда ты смотрел на ее обнаженные бедра. — Никто не танцевал лучше. — Просто она умела увлечь тебя. Прошло столько времени и, наверное, я могу уже сказать тебе… — Что ревновал, — перебил друга Гефестион. — Думаешь, я не знал?       Александр удивленно посмотрел в засветившиеся хитрой улыбкой глаза. — Я теперь тоже могу признаться тебе. Думаешь, я не видел, что ты подглядываешь за нами в платановой роще, прячась в кустах? — сын Аминты нежно улыбнулся. — Так ты? .. — Да. Заставлял тебя ревновать, чтобы любил крепче. — Ну, знаешь! — Я хоть и не гетера, но тоже кое-что в этом деле смыслю. Такого наслаждения я не испытал больше никогда, вытворяя все это у тебя на глазах. — Это все знаешь от чего? — лукаво шепнул Александр. — Ну, наверное, от того, что больше не было кустов, в которых ты прятался с таким треском, что пораспугал в округе стадиев на пять всю живность. Хорошо еще, что македонянки не носят платья, оставляя бедра открытыми. — А то что? — А то бы ты перемял все кусты в округе Миезы. — Гефестион, ты просто наглец! — Может быть. Но ты всегда хотел завоевывать, а я просто позволял тебе это. Хотя жаль, что тогда ты еще не понял, что уже давно сделал это.       Александр улыбнулся, вспоминая свою глупую детскую ревность. * * *       Ночь стекала с белеющего неба, рвалась, пряча ошметки в укромные уголки. Александр позволил себе задремать. С наступлением сумерек Гефестион начал бредить, словно покрывало мрака застлало и его ум. Дыхание стало прерывистым, сбилось на хрип. Огонь, зародившийся внутри болезненного тела, выплеснулся на щеки, вытапливая разогретые капли, богато устлавшие лицо. Незримые силы, творящие дикие пляски, содрогали могучее тело, заставляя Гефестиона вскидываться, и снова бросая его на подушки. Светильники безумными отблесками отражались в распахнутых глазах, размазанными всполохами опрокидываясь на взмокшую кожу. Крик срывался с пересохших треснутых губ, и после все стихало. Гефестион замирал, тело становилось бескостным, и лишь вена, бешено пульсирующая на шее, выдавала, что жизнь все еще держится за себя.        Проходило немного времени, и борьба невидимых чудовищ вновь вскипала в измученном теле, разрывая и принося страдания. Лекарь принес теплое питье. Александр принял плошку и поднес к губам друга, но в тот же миг тело того вскинулось, влекомое неистовым порывом. Гефестион вцепился в руку царя, взглянул бешенными невидящими глазами и засмеялся. То был не просто смех, то был гогот, переходящий почти в рычание. Звон покатившейся по полу посудины словно спугнул царствующих невидимок. Гефестион побледнел, упал на подушки, но тут же подался грудью вверх и закричал. Гримаса муки исказила черты, потом отступила, возвращая знакомый облик. Приступы следовали один за другим, пока следующая судорога не вызвала порывы неукротимой рвоты. Казалось, вместе с ней из Гефестиона исторгались мучители. Прошло какое-то время, и он успокоился, забывшись в глубоком беспамятстве. Александр распорядился перенести друга в свои покои и теперь сидел рядом, глядя на осунувшееся лицо. Бледность сходила, щеки подернулись легким едва различимым румянцем, дыхание выравнивалось, и в спокойном колыхании груди уже затихли хрипы. Царь убрал со лба Гефестиона прилипшую спутанную прядь, и она так и осталась торчать жестким изломом. Александр нежно скрыл в ладонях запястье друга и прижался лбом к его руке. Покрывало усталости окутало тело, распуская нити напряжения, и сон незаметно овладел сознанием. Царь очнулся от легкого прикосновения. Глаза Гефестиона сузились в ласковой улыбке. — Я занял твое ложе? — Что говорить о ложе, когда ты занял мою жизнь. Тебе лучше? — Мне хорошо. Надо полагать, случилось нечто, раз я не помню, как оказался здесь? — И хорошо, что не помнишь. Скажи, ты еще считаешь меня своим царем? — Странный вопрос, Александр. Я что-то не то сделал, раз ты спрашиваешь? — Ты не ответил. — Да. — Тогда ты подчинишься моему приказу и останешься в постели. Гефестион улыбнулся. — Ты решил нянчить меня, как дитя? — Я решил беречь тебя, как друга. — Как прикажешь, мой царь. — Вот и хорошо. Надеюсь, ты не забыл, что бывает за непослушание царю? — А если забыл? — губы Гефестиона сложились в широкую линию, заставляя треснуть тонкие едва схватившиеся корочки. Тут же выступили капели крови, сгоняя с губ улыбку. — Вот видишь! — весело воскликнул Александр. — Так что лучше лежи спокойно и не вспоминай. Взгляды друзей встретились. Они смотрели друг на друга, и что-то теплое, обласканное, невидимое взору растворялось между ними. Это был незримый диалог, понятный только посвященным, в котором нет слов, но есть глубокий смысл. — Я голоден так, словно не ел вечность, — тихо произнес Гефестион. — Не удивительно. Ты потратил столько сил на битву с собой. Я прикажу принести тебе козьего молока с медом. — О, нет! — взмолился Аминторид. – Все, что угодно, только не это. Может, я и потерял силы, но у меня еще остались зубы, способные рвать мясо! Сжалься, царь, или ты хочешь добить меня?! Полжизни ты травил меня мочой старого козла, которую Филипп называл снадобьем. Наконец, этот гнусный старикашка помер, и ты решил стать его последователем? Теперь ты называешь едой это несносное пойло?! — Великий Зевс не брезговал, когда божественная коза Амальтея вскармливала его в критской пещере. — Но я не Зевс, — упавшим голосом произнес Гефестион, понимая, что бесполезно тратит силы, Александр уже распорядился. Пердикка видел, как Александр вышел из покоев Аристандра. Осунувшийся, монарх выглядел очень уставшим. Подождав, пока царь удалится, он вошел к прорицателю. Тот сидел в задумчивости, поглаживая негустую, благородно стриженую бороду. — Александр спрашивал тебя о чем-то? — поприветствовав провидца, спросил Пердикка. — Я толковал ему ночное видение Гефестиона. — Судя по тебе, оно не сулит ничего хорошего. — Если не сказать хуже. — Хуже? — Я не смог открыть смысл Александру. Это бы убило его. Пердикка вопросительно заглянул на Аристандра. — Боги призывают Гефестиона, но я не мог сказать это Александру. — Скажи о сне мне. — Белая кобылица в упряжи с прекрасной женщиной на колеснице. Потом якобы крушение… колеса… он оглядывается, чтобы помочь женщине, ищет ее и видит, как очертания ее сливаются с очертаниями лошади, становятся единым, растворяясь друг в друге. Он зовет ее, но она лишь ласково улыбается в ответ. — Да-а-а, — протянул Пердикка. — Даже не представляю, что тут можно толковать. Что ты сказал ему? — Я старался сказать так, чтобы ничего не сказать, хотя чую беду и скорую. Левкополоя (2). Так ее зовут критяне. Деметра (3). Ее явление ночью не сулит ничего, кроме бед. Кроме того, вдруг, ни с того, ни с сего ко мне явился старец-провидец. Тот, что следует с нами из индийских земель… — Этот странный старик? Как его там Бхара…Браха.. — Бхамшбарам-Гупта. — Во-во. — Он сказал, что видел, как одна сумасшедшая женщина танцевала танец черного колдовства, кружась и двигаясь так, что ее следы на песке сложились в знак. Он нарисовал мне это. Аристандр протянул Пердикке дощечку. На еще влажной глине был изображен круг с крестом внутри. Концы креста загибались слева направо. Пердикка смотрел на изображение, сдвинув брови. — Что это? — Знак огненного колеса (4). Видишь, как загнуты линии? Колесо может катиться только справа налево, то есть, как они говорят, противосолонь. — Противосолонь? Бред какой-то! — брови Пердикки еще больше сдвинулись. — Против движения солнца. Болезнь Гефестиона не случайна. — Я и сам уже догадался. Но что… — Ничего, — перебил Пердикку Аристандр. — Сделать, боюсь, ничего нельзя. Все гадания указывают на то, чего обратить нельзя. Он почти ушел от нас. Пердикка медленно опустился в кресло. — Наверное, так и должно было случиться, — сказал он как-то отвлеченно. — Как нужно ненавидеть Александра, чтобы так жестоко убить его? Я знаю почти наверняка, чья это рука. — Это не рука бога, но человека. — Не одна здесь рука, — Пердикка уже говорил сам с собой. Он отрешенно встал и побрел к двери, все еще глядя на табличку. «Вот она власть человеческая в оправе алчности». Его пальцы с силой сдавили табличку, сминая изображение, словно он хотел стереть этот знак, выпавший человеческой судьбе. * * * Солнце взвилось над горизонтом и повисло расплавленным диском на обесцвеченном небе. Духота сгущалась и становилась почти вязкой. Гефестион сидел в кресле на балконе, глядя на пыльную завесу, поднятую промчавшимися вдали лошадьми. Она заволокла холмы, и лишь небольшие участки едва просвечивались в истончающихся, словно потертых оконцах. Он вновь чувствовал приступы боли, нарастающие, перебивающие дыхание и затем отступающие. Он хватал ртом воздух, стараясь отдышаться, капли пота бисером проступали на лбу, и все повторялось сначала. Гефестион с такой силой стискивал зубы, хороня внутри рвущийся крик, что глаза покрыла сетка лопнувших сосудов. — Тебе опять нехорошо? — голос Александра упал, заставляя Гефестиона вздрогнуть. — Что с тобой? Ты весь мокрый. — Ничего особенного. Твой мед разогрел кровь, и мне просто нестерпимо жарко. Говорю тебе, я однажды помру от этого пойла. — Давай я помогу тебе лечь и распоряжусь, чтобы пригнали фалангу рабов с опахалами. — Я, пожалуй, действительно лягу. Духота клонит в сон. А ты разве не собираешься на игры? — Не хочу. Все так не вовремя. — Помилуй, Александр. Ты не можешь не пойти. Кто кроме тебя будет судить соревнования? Сегодня же последний день игр. Твое отсутствие оскорбит всех. Империя и так вынуждена делить тебя со мной. Не гневи богов, царь. — Разберутся без меня, а с богами я как-нибудь договорюсь. — Если причина только в том, что ты не хочешь оставлять меня одного, я сейчас же соберусь и пойду с тобой. Так решатся все проблемы. Ты сможешь одновременно судить игры и нянчить своего хилиарха. Вот войско развеселится. — Что за бред ты несешь? — А ты? Оставь мне Багоя. Он посторожит, чтобы никто не умыкнул меня во время сна. — Багоя? — лицо Александра вытянулось от удивления. — Ну, да. Он позвенит своими бубенцами, пока я буду засыпать, а после, думаю, подробно расскажет тебе сколько раз я перевернусь во сне с боку на бок, рыгну и всхлипну. Александр недоверчиво смотрел на друга. — Не смотри на меня так, — улыбка звякнула в голосе Гефестиона. — Я не шучу. — Я подумаю. Когда вернусь, тогда и поговорим. Александр дружески потрепал друга по волосам. — Отдохни пока. Александр вошел в свои покои. Гефестион спал, положив на глаза руку. Покрывало сползло, обнажая плечи. Ровное тихое дыхание плавно расправляло грудь, заставляя шелковый блик скатываться к животу и вновь вздымая его. Царь смотрел на друга и чувствовал, как забытое за последние дни спокойствие возвращается вновь. — Если хоть одна муха взмахом крыла потревожит сон хилиарха, я прикажу распять всю дежурную охрану, — шепотом сказал Александр начальнику караула. Тот лишь молча кивнул в ответ, невольно втягивая в плечи шею. Александр сделал несколько шагов, затем вернулся и сказал, откинув назад голову: — Я не шучу. — Да, мой царь, — начальник караула ссутулился, сделавшись совсем маленьким. Багой скользнул в царские покои, сел в углу и замер, ожидая, когда Гефестион проснется. Солнце обшарило резные ставни, воровато просовывая в дырочки узкие пытливые лучи. Стаи пылинок лениво поблескивали, окрашивая стрельчатые потоки многоцветными огоньками. Гефестион пошевелился, отворачивая голову, но настойчивый луч просачивался сквозь ресницы, заставляя открыть глаза. Какое-то время македонец лежал неподвижно, но вскоре потянулся к колокольцу. — Ты что-то хочешь, Гефестион? — спросил Багой, устремляясь к ложу. — А-а-а, ты здесь! Александр не побоялся, что в его отсутствие я тебя съем? — Не думаю, что ты преодолеешь столь великое отвращение. — Верно, не преодолею. Однако, я голоден. Эта еда для беззубых старух не придает сытости. Вызови ко мне повара. — Я не вызову. От Александра было распоряжение не давать тебе ничего, кроме меда с молоком. — Что-о-о? Ты, видно, не бережешь свою шкуру, раз осмеливаешься перечить мне! — Моя шкура стоит немногого, поскольку не принадлежит мне. Я - раб. — Верно говоришь. Наконец-то, я слышу слова разумного человека. А раз так, давай сюда повара. Я разберусь с Александром сам, без твоих указаний! Дрожащий невысокий человек с темной прокопченной кожей и масленичными глазами распростерся ниц перед ложем хилиарха. — А, Измаил, — смягчив голос, произнес Гефестион, — наконец-то. Теперь у меня появилась надежда не помереть с голоду. Думаю, цыпленок сможет утолить мою грусть. — Лучше съешь меня живьем! — взмолился кашевар. — Только так я избегну гнева царя! — Я не настолько голоден, чтобы пережевывать твою усохшую тушку. — Беды не избежать, — запричитал старик, почти касаясь губами пола. — Лучше бы мне вообще не родиться. — В чем дело, Измаил?! Эта неприятность с тобой уже произошла лет триста назад. — Лучше скорми мое сердце собакам, а тело брось на потеху воронам… — Ты что, повредился рассудком? Что ты несешь? А впрочем, я завсегда успею. Старый еврей разогнулся и, собрав все силы, выкрикнул: — Делай со мной что хочешь, но еду тебе приносить запрещено! — Та-а-ак. Что ж, отлично! Придется все делать самому. Гефестион поднялся, но старик бросился к его ногам, вцепился, распластавшись во весь рост. — Пошел вон! Гефестион отшвырнул его. Гримаса презрения соскользнула по лицу, исказила в отвращении линию губ. Старик вновь ухватился за колени хилиарха в последней надежде остановить. Македонец рванул шнур, удерживающий балдахин над кроватью, Звякнули рассыпавшиеся крепления. Негодование хилиарха взорвалось звоном нашитых на шнур металлических подвесок и визгом старика еврея, старающегося укрыться плетьми рук от посыпавшихся пинков. — Или ты сейчас же отправишься за тем, что я требую, или отправишься к праотцам! — ревел Гефестион, продолжая избивать непокорного. Измаил почти дополз до двери, когда македонец опомнился. — Чего уставились?! — заорал он вбежавшим на вопли стражам. — Забыли, кто перед вами?! Воины попятились, спотыкаясь о ползущего кашевара. Багой успел подхватить обессилившего Гефестиона, едва не свалившись вместе с ним. — Уйди, зашибу! — Гефестион оттолкнул перепуганного перса. — Стоит ослабить руку, как рабы начинают смелеть настолько, что позволяют себе вякать! Багой растерянно смотрел на македонца, не решаясь шевельнуться. — Чего стоишь?! Пойди, станцуй мне что-нибудь! Тебя оставили развлекать и присматривать за мной, а ты застыл, как усохший кактус! Багой несмело звякнул браслетами на ногах, сделал несколько шагов и замер, глядя на закрытые веки Гефестиона. — Продолжай, — произнес тот, даже не открыв глаз. — Я слушаю, как звенят твои погремушки. Они хоть немного заглушают пустые звоны в моем желудке. И чего Александр так возбуждается от этого? Не знаю, что больше гремит, твои побрякушки или кости. Потом помолчал и добавил: — Или ты бережешь для него свое колдовство? — Нет колдовства, Гефестион. Я счастлив тем, что хоть иногда нужен Александру. Дверь распахнулась, позволяя старику-повару распластаться, причитая. — Измаил, ты что-то на ногах не стоишь. Не заболел ли? — спросил Гефестион небрежно. — Меня уже тошнит от тебя. — Лучше б я заболел и умер вчера. — Тогда надо было стараться вчера. Чего теперь ныть? — Гефестион, пощади старика, — взмолился еврей, вознося к небу иссушенные руки. — Александр запретил мне давать тебе еду. — Александр?! А при чем здесь Александр?! Или я без его согласия уже и поесть теперь не могу?! Да вы что, все рассудком повредились?! — Будь, что будет. Помирать придется и так, и так. Пусть уж лучше это произойдет теперь. Измаил щелкнул пальцами, и смуглый мальчонка с совиными глазами подбежал к македонцу. Теплый аромат запаренных трав пропитал зал. Гефестион потянул носом и почти заурчал от удовольствия. — Балуешь меня, старый пройдоха. Знаешь ведь, что выпросишь все что угодно в обмен на цыпленка в медовой корочке. Проси, не откажу. Тяжелые масляные капли сорвались с локтей, довольно расползаясь на светлой ткани. Гефестион рвал цыпленка, заглатывая почти непережеванные куски. Еще немного, и он зарычал бы от наслаждения, по-звериному озираясь, не претендует ли кто-нибудь на лакомое угощение. — Ты так и будешь стоять? — сжевывая звуки, спросил македонец. — Разве я говорил, что не желаю больше видеть твоих танцев? Повиляй-ка еще задницей. Багой изящно поднял руки. Браслеты осыпались веселым перезвоном. Качнулись бедра, звякнули бубенчики на щиколотках, и все замерло. Казалось, эти нерешительные звуки прощупали тишину, чтобы в следующее мгновение превратиться в многоголосый поток. Гибкое до бескостности тело перса закружилось в танце. В глазах вспыхнули отражения светильников, преображаясь в иступленное возбуждение. — Гефестион! — Багой скользнул по полу, видя, как тело македонца безмолвно сползает, скрюченное нарастающим спазмом. Открытый рот Гефестиона перекосила судорога немого крика. Боль, поднявшаяся к груди, не позволяла дышать, и он задыхался. Старик-кашевар повалился на колени, сцепил руки и запричитал, молясь куда-то в потолок. На крики перса явилась охрана. Принесли воду, засуетились люди, никто не решался послать за царем. Гефестион лежал с закатившимися глазами, безразличный к суете и шуму. Лицо побледнело, стало прозрачным, и от этого казалось мраморным. Багой нервно выхватывал мокрые тряпки, путаясь в них, беспорядочно накладывая на окаменевшие щеки больного. Неясная синева проступила под загаром македонца, и от того лицо, шея и руки его казались мертвенно серыми. — Багой, — позвал Гефестион еле уловимым шепотом. — Отошли всех… мне нужно сказать тебе… Ком тяжело прошел по горлу хилиарха, мышцы сжались попыткой протолкнуть его. Дыхание, освободившись, взорвалось стремительными клокочущими хрипами. — Да, Гефестион, — перс склонился к лицу воина. Тяжелая горячая ладонь обожгла изящную руку Багоя. — Не думал, что когда-нибудь буду просить тебя, ну, да ладно. Я знаю… ты всегда недолюбливал меня, но я также знаю, как сильно ты любишь его, поэтому не откажешь мне в просьбе. — Я сделаю все, чтобы… — Сделаешь, не сомневаюсь. Гонец ждет меня, и я ухожу. — Я велю послать за Александром! — Багой рванулся от ложа. — Багой! — Гефестион собрал последние силы. — Не надо. Не зови. Это разорвет ему сердце. Я прошу, когда он вернется… Стон смял слова. — Ты сможешь… он не должен видеть … муки… скажи… скажи ему, что я ушел спокойно… его имя… Невидимый победитель уже плясал на костях Гефестиона, торжественным воем срываясь с синеющих губ. Глаза умирающего распахнулись, безысходный ужас промелькнул в них и сорвался, превращаясь в бездну. Взгляд помутился, словно кто-то накинул невидимую пелену. Тело вскинулось, мертвеющие пальцы сковали запястье перса огненным жестким кольцом, и потом все стихло. Грудь вздыбилась несколькими вздохами и после опустилась долгим протяжным выдохом. — А-лек-сандр, — тихий шелест соскользнул с губ и растворился последними мгновениями жизни. Тишина. Она бывает невыносимой, такой громкой, оглушающей, поглощающей в себе. Она разливается по телу, и леденящий ужас приносит муки, мириадами колких игл прорывая душу. Тишина падает каменой тяжестью, мнет, втягивает в себя и размазывает, как ничтожную жалкую тварь. Багой понял, что ослеп, словно тьма поглотила его. Неясные очертания предметов искажались, плыли жидкими размазанными штрихами, затем исчезали и вновь плыли. Багой закрыл глаза и замер, словно ждал, что откроет и поймет, это сон. Он хотел, чтобы это был сон, но горячее кольцо, все еще сковывающее запястье… — Гефестион, — легкий шепот, почти дуновение, слетел с губ. — Ге-фес-ти-он. Перс осторожно освободил руку. Как-то кощунственно звякнули браслеты, наполняя жизнью мертвенную тишину. Багой взглянул в глаза умершего. Темно-серые с зеленоватыми штрихами… Солнечный луч пронизывал их насквозь. Багою почему-то вспомнилось море. Оно бывает таким на рассвете, когда солнце только чуть золотит горизонт. Это лицо было прекрасным в смене настроений, гневался ли Гефестион или радовался, и таким измученным оно выглядит теперь в страшном своем спокойствии. * * * — Александр, — ладонь тяжело легла на плечо царя. Юный воин отскочил в сторону, не ожидая, что царь обернется так резко. Бледные мертвенно-серые губы юноши дрожали. Дрожь передалась телу, сотрясая, как перо на ветру. — Что с ним?! — крик прогремел камнепадом в ущелье. Юноша повалился на колени, прижимая ко рту руки. Он смотрел так, словно смотрел в глаза смерти. Александр рванулся раненым зверем, что ломится, не чувствуя боли и не разбирая дороги. — Аридея ко мне! Царская стража бросилась искать лекаря, который еще несколько мгновений назад размахивая руками, подбадривал выступающих атлетов, а теперь исчез, словно его и не было. Александр почти бежал по дворцовым коридорам. Мысль, одна единственная мысль вытеснила внутри него все. Не было ни тела, ни души, он превратился в один сплошной убивающий страх. Двое воинов волокли навстречу старого еврея-кашевара. Он не сопротивлялся, обвиснув корявой иссохшейся лозой, и лишь вскидывал плети рук, отгоняя невидимых духов. Глаза, почти выкатившиеся в безумии, вращались, рассыпая брызги испуганных искр. Струйка мочи, извиваясь по ноге, волочилась изогнутым следом по половым плитам. Александр остановился. Сердца уже не было, и лишь кровоточащая воронка где-то внутри с болью всасывала в себя все его существо. Там, в другом конце коридора, на расстоянии бесконечности толпились люди. Гул голосов заполнял пространство. Рыдали какие-то женщины, и пронзительные вопли рассекали плотный тяжелый воздух. Кто они? Кто дал им право так визжать? Александр устремился на толпу. Сейчас он врежется в нее, разметает, разорвет… Люди расступились. Царь не почувствовал, как ударился плечом о косяк, не почувствовал, как заныла недавняя рана, не почувствовал… Блики светильников немо падали на лицо Гефестиона, такое спокойное, только немного напряженное. Волосы струились по подушке, поблескивая лунными прядями. Гранат перстня, охраняемый леопардами, уютно темнел на груди. Царь подошел к ложу. Едва ступая, чтобы не потревожить, не разбудить. Сон так важен для Гефестиона. Александр присел на край, нерешительно, словно мальчишка в свою первую ночь с благодетелем и взял ладонь друга. Она теплая, значит, жара нет, но почему такая безвольная? Крик вонзился в тишину, преломился в металле. Не человеческий, не животный, неестественный. Изваяния богов содрогнулись, пряча ужас в тенях глазниц. Горе раскололось глухими стонами… Гнев Александра закровоточил рваными следами на спине лекаря, обрушился осколками древней керамики…       Все самое страшное, что могло произойти произошло. Умер Гефестион. Как нельзя изменить прошлое, так нельзя предотвратить будущее. Они сходятся в одной точке, в одном времени, в своем диком стремлении друг к другу. И не всегда возможно пережить настоящее. Гефестион умер. Это никогда не будет прошлым, не станет будущим, это всегда останется настоящим. Смерть делит мир пополам, между воспоминаниями и тоской, между радостью и отчаяньем, между жизнью и существованием. Жизнь замыкается в окружность, всякий раз возвращаясь к одному и тому же — Гефестион умер.       Александр… Эта человеческая тень, прозрачная, серая и есть повелитель мира? Это сгорбленное существо некогда преклоняло народы? Эта безмолвная пустота наполняла собой империи? Невозможно поверить…       Склонясь над телом друга, он платит сейчас свою цену за каждую отнятую жизнь, за каждую сломанную судьбу, за каждую разбитую надежду. И цена велика, непомерно велика даже для него. Это все равно, что разорвать свое тело, переломать кости, содрать кожу, вырвать душу, убить чувства, потерять зрение и слух. И если после этого выжить, то можно понять, чем сейчас был Александр.       Вавилон — царица мира с гордо вознесенным венцом зубчатых башен, цепляющих резвое солнце, мудрая выщербленными временем морщинами-трещинами выгоревших стен, юная и задорная веселым смехом горожан и переливами трелей небывалых птиц, гордая в величии своего существования и заласканная любовью обитателей, распутная и целомудренная… Так было всегда. Всегда, но изменится теперь. Прибившаяся полубезумная старуха, покинутая возлюбленными в своем горе, она будет испуганно озираться пустыми глазницами бойниц, пряча обезфлагленные беззубые кости башен, словно посрамленная и нагая, падшая и черная от горя. Последний повелитель, последний хозяин, обладатель презреет ее, бросит к ногам погибшего соперника, воздвигнув для него погребальный пьедестал на ее еле дышащем теле. И он взметнется в блеске золота и пурпура, вознося свое божество. Померкнут великолепные врата Иштар, сгорбится храм божественного Мардука, сойдутся и станут узкими просторные улицы… Боги промолчат, не решаясь гневаться, и лишь удивленно воззрят на того, кто бросит им вызов. В бессмертии нет жизни, ибо, как испытать то, что не может отнять смерть? (1) Халк — очень мелкая по достоинству древнегреческая монета. (2) Левкополоя — несущаяся на белых конях. (3) Деметра — Критская Рея изображалась нередко в виде женщины с головой лошади. Явление ее по ночам в таком виде не сулило ничего доброго и являлось вестником гибели. (4) Знак огненного колеса — изображение, пришедшее из Индии — крест с загнутыми концами, заключенный в круг. Если концы загнуты противосолонь (налево), колесо может катиться по движению солнца (посолонь), что несет добро. Если концы креста отогнуты в обратную сторону, колесо покатится противосолонь (против движения солнца), что принесет беду и несчастье. Маги изображали танцы черного колдовства, двигаясь противосолонь, тем самым накликая несчастья. .