К Вавилону.
21 октября 2015 г., 23:27
Кассандр соскочил с лошади и взбежал по дворцовым ступеням. Мрак проема поглотил его фигуру, но вскоре темный силуэт вновь замаячил в тусклом свете полупогасших светильников. Быстрые шаги македонца глухо отдавались в пустых коридорах. Покои Птолемея находились в дальнем краю дворца, и Кассандр прямиком направлялся туда. Сонная охрана едва успела подтянуться, не ожидая столь позднего появления гостя.
- Птолемей! – окликнул Кассандр, но ему никто не ответил.
Потоптавшись в ожидании, македонец отправился на поиски друга. Наткнувшись впотьмах на что-то, Антипатрид услышал звон опрокинутой посуды.
- Тьфу ты, Аидово царство! – выругался он. – Шею сломать не долго!
- Слыша грохот, не трудно догадаться, что ты уже здесь! – послышался веселый голос Птолемея. – Кассандр, дружище!
Массивные ладони сына Лага стиснули плечи друга.
- И тебе здоровья, Лагид!
- Проходи, располагайся. Сейчас крикну, чтобы масла подлили. Хоть рассмотрю тебя, как следует.
Птолемей подвел Кассандра к креслу.
- Что за мрак? Сидите, как кроты по норам!
- Понимаешь, Кассандр, - Птолемей лениво скривил губы, - траур у нас.
- А что, разве Александр в Вавилоне?
- Пока нет, но скоро прибудет. Похороны своего «я» здесь назначил.
- Это так на него похоже, с трупом по свету таскаться.
- Кассандр, ты когда-нибудь все-таки отравишься собственной желчью. Гефестион умер, а ты все никак не успокоишься. Пойми ты, наконец, он у-м-е-р.
- Знаешь, Птолемей, я ждал этого всю жизнь, а радоваться не могу. Ну, не могу, и все!
- Почему?
Кассандр ответил не сразу. Птолемей всматривался в его лицо. Глубокие впадины глаз с беспокойными мечущимися зверьками, тонкий нос с изломом, память о детских спорах, борода, придающая солидную фундаментальность худому лицу. Птолемей отметил и в этот раз, что Кассандр нервно кусает губы, складывая их досадным изломом.
- Он и мертвый, - голос сына Антипатра дрогнул низко и глухо, - никогда не оставит меня в покое.
Он обернулся. Хищный птичий взгляд сверкнул из-под сдвинутых бровей. Ненависть вспыхнула пламенным отблеском, словно метнулась из темноты ущелья и вновь ушла вглубь, чтобы тлеть там до случая.
- Наверное, муж скорее простит измену жене, чем ты Александру.
- Он был мне другом. Во всяком случае, говорил об этом. И, знаешь, Птолемей, я верил. И долго. А когда появился этот наследыш обнищавшего рода, знаешь, что произошло? Я не только перестал быть Александру другом, но и сделался предметом насмешек для Гефестиона.
- С тех пор прошло четверть столетия, а ты все вскармливаешь в себе обиды детства.
- Обиды детства?! – вскричал Кассандр, со злостью отшвырнув кубок. – Нет, Птолемей! Это не обиды детства! Это - то самое оскорбление, что не забудется и в десятом колене! Я не могу жить! Я не могу спать! Он, как червь, точит меня изнутри!
- Тихо. Тихо. Успокойся. Я все понимаю.
Кассандр упал в кресло, откинув голову на резную спинку.
- Ты знаешь, как я уважаю тебя, - продолжил он, но голос подернулся дрожью. – Ты – самый мудрый среди всех. Но одного я никак не могу понять, как у тебя хватает терпения сносить все это?
- Сносить что?
- Он ведь признает в тебе родство, почему тогда ты столь незначительно продвинулся по службе?
- О, Кассандр, здесь ты неправ! Ты что думаешь, было бы лучше, чтобы он наградил меня какой-нибудь сатрапией на задворках империи? Нет, друг мой! В мои планы это не входит. Пусть лучше меньше теперь, зато больше потом. Ты ведь согласен? – Птолемей уставился на друга, лукаво улыбаясь самыми краешками губ.
- Ох, Птолемей! Мне бы твое терпение. Ты, как многоумный Одиссей, знаешь, куда идешь и, в итоге, переживешь всех!
- Верно. Пирог порезан, и не наша в том беда, что остальные не удосужились отмерить себе куска по зубам. Лучше скажи, как там Антипатр?
- Как старый лис. Чует неладное.
- И хорошо, что чует. Значит, в голые руки не дастся.
- Ждать благодарности от Александра, это то же, что вешаться, лишь бы проверить крепость веревки. Он напоминает мне самку здорового паука, что вместе с добычей пожирает собственного самца, позабыв, зачем привлекала его, а потом переваривает, исторгая из себя объедки.
- Ничего. У нас еще есть время повернуть дорогу в нужную сторону.
Кассандр довольно улыбнулся. Тело его обмякло и, успокоено сложив на животе руки, он произнес:
- Наверное, человечество вряд ли припомнит еще один такой день, когда несчастье может сразу случиться сразу с кучей правителей.
- Потеряв тень, недолго потерять и себя, - согласился Птолемей.
- Автократор Греции, царь Македонии, божественный фараон Египта, царь Персии, да и вообще всех мыслимых и немыслимых сторон света… И все - в один день. Забавно.
- Не все так плохо, - подыграл ему Птолемей. - Думаю, культ мумии божественного трупа сможет отчасти утолить столь великое горе.
В знак дружбы мужчины сцепили пальцы рук, посмотрели друг на друга и после засмеялись, подавляя, однако, бурное веселье, столь неуместное в объявленном трауре.
* * *
Александр сильно изменился. Дворец кишел докторами, созванными со всех краев света, роился прорицателями, копавшимися чуть ли не в испражнениях царя в надежде узреть в них будущее, но он все равно выглядел больным и угасающим. Дела государства тяготили его, и он постепенно перевалил их на плечи Пердикки и Эвмена, лишь изредка глядя в бумаги безучастными глазами. Сомнения настолько овладели его сознанием, что царь уже с трудом принимал решения. Странная и неожиданная смерть Дрипетиды, не задержавшаяся после ухода Гефестиона, окончательно сломила Александра, и он окончательно слег. Его почти прозрачная тень с темными дуплищами на месте глаз и едва волочащая ноги появлялась лишь в узком коридоре, ведущим в глубокое подземелье. Оттуда, из небольшого зала, убранного великолепным древним шелком, доставленным специально из Суз, и освещенного ярче солнечного дня, слышались почти со звериным воем стенания и плач. Массивный саркофаг, сработанный из цельного ствола тысячелетнего кедра и увитый золотой чеканкой, хранил забальзамированное в меду нетленное тело Гефестиона. Покидая траурный зал, царь волочил изболевшееся тело в свои покои, закрывался там и пил. Пил до тех пор, пока не валился, уже не находя сил подняться. По городу поползли слухи о нездоровье и даже смерти Александра. Чем дальше по окраинам слышались рассказы очевидцев, тем богаче они становились, изобилуя все новыми подробностями. Воины роптали, в армии начались потасовки. Ситуация требовала принятия жесткого решения. Гетайры созвали военный совет, требуя присутствия царя. Слово взял Пердикка: - Александр! – голос его прогремел металлическими раскатами. – Горе твое безгранично! Мы все скорбим вместе с тобой! Преждевременная кончина Гефестиона повергла всех нас в ужас и скорбь! Мы понимаем, сколь непосильна ноша твоей утраты, но все же, как бы тяжело мне не было говорить, я хочу напомнить тебе о том, кто ты есть! Больше десяти лет назад военный совет избрал тебя царем, и все эти годы мы были горды своим выбором! Мы верили тебе и шли за тобой. Мы покинули Македонию, чтобы свершить великий поход! Мы оставили позади столько славных битв! Ты всегда был впереди нас, и мы бесстрашно следовали за тобой, сколь бы многочисленен и грозен ни был враг! Мы покорили сотни народов и построили множество городов! И там ты всегда был впереди! Мы претерпели нечеловеческие муки, испытали голод и холод, но всегда видели, как мужественно ты делил с нами все страдания! Это давало нам силы выживать и двигаться дальше! Мы достигли пределов, кои не видели даже славные боги! Ты вел нас, и мы шли, упоенные верой в тебя! Великолепные сокровищницы распахнули двери, и мы стали столь богаты, сколь даже не могли представить! Маленькая Македония, которая едва дышала в тисках врагов, теперь правит миром, диктуя единственно свою волю! И все это благодаря тебе, мой царь! Пердикка замолчал, выжидающе глядя на Александра. Царь сидел неподвижно, склонив к груди голову и тяжело глядя исподлобья. Лицо его оставалось каменным, и лишь голубоватая пульсирующая венка, резким изломом выступившая на виске, выдавала крайнюю степень напряжения. - Поход был слишком длинным, - продолжил Пердикка менее уверенно. Зная горячность Александра, он был сбит с толка его молчанием. – Сатрапии уже позабыли твердость твоей руки, позволяя себе бунтовать. Государство на грани распада. Волнения в Бактрии и Согдиане принимают катастрофический оборот. Ты принял меры, они принесли кратковременный результат, но слухи о твоем нездоровье распространяются подобно ветру. В Арахозии уничтожен македонский гарнизон и смещено правление. В Согдиане полностью вырезано греческое поселение. К шайкам мятежников под управлением Леосфена (1) примкнули этолийцы. Они вооружаются, серьезно готовясь к войне. Сам Леосфен поносит тебя настолько, что это стало слышно уже в Элладе. Там, того и гляди, разразится война. Контингент, расквартированный в Экбатанах, не сегодня-завтра перережет друг друга. А ты в такое время скорбишь, закрывшись в своих покоях, безучастный и больной… - К чему ты клонишь?! – голос царя показался чужим. Александр остался сидеть, и лишь белые пауки выступивших сухожилий, тянущих к пальцам костлявые лапы, уродливо проступили под кожей. Пальцы сжали позолоченные морды львов, венчающих подлокотники трона с такой силой, что казалось вот-вот сомнут их. Пердикка вскинул голову и почти крикнул: - К тому, мой царь, что, если ты не обретешь прежнюю ясность ума, военный совет вынужден будет назначить регента, признав тебя недееспособным! Александр вскочил, сдернув плащ. Тяжелая фибула с тесненной восьмиконечной звездой Аргеадов отлетела в сторону. - И ты смеешь мне это говорить?! - Так решил совет войска! – выкрикнул, вскакивая Антигон. - Да! Да! – послышалось из зала. - Совет изберет регента! В мгновение воздух пропитался напряжением, словно до предела натянутые тетивы пронизали его. - Я это видел не раз! Бунты – столь излюбленный ваш путь! Вы лижите мне ноги, восхваляя добродетели, а после, как стая трусливых псов сбиваетесь в кучу, чтобы лаять, наперебой оскорбляя меня! Меня, своего царя и сына Амона! - Амон здесь не причем! – вновь послышались выкрики. - Да, и Зевс вряд ли разрешит наши нужды! - Нам нужен царь! - Вам нужен царь?! – гневно перебил Александр. – Не сомневаюсь! Я вел вас к вершинам славы, а вы так и остались пастухами, раз не способны удержать то, что завоевали! Вы галдите, как стая крикливых воронов, стенаете, что терпите беспорядки среди воинов, но разве принудили их к дисциплине?! Или я должен немедленно покинуть свои покои, чтобы указать каждому копейщику(1) или пелтасту(2) его место?! Не моя власть ослабла, но ваша! И не я забыл, вы забыли, кто вы по праву! Вы явились воевать со мной! Угрожаете избрать регента! Но разве есть среди вас достойный?! Разве есть среди вас тот, кто способен удержать власть?! Тот, кто способен повелевать империей, раз не может справиться даже с собой?! Царь замолчал. Его гневный взгляд скользнул по угрюмым лицам военачальников и вновь померк. В зале повисла удушливая тяжелая тишина. Александр опустился на трон. Царственно выставив вперед одну ногу и облокотившись о спинку расправленными плечами, он надменно-горделиво вскинул голову. - Молчите? – тон его оставался жестким. – Что ж, тогда скажу я. Если волк режет овцу, все стадо в панике мечется, наталкиваясь и давя друг друга, и лишь кнут пастуха способен угомонить его. Вы привыкли видеть во мне пастуха, что понукает вас к новым пастбищам, когда старые уже оскудели! Но, даже стоя посреди сочной травы, вы не додумаетесь опустить морду, чтобы вдоволь наесться! Но и после вы, обожравшись, разляжетесь в собственном навозе в лени преодолеть усилие в несколько шагов! Вижу, что и дальше придется мне делать все за вас! К вечеру сегодняшнего дня я жду подробного доклада от каждого командира соотносительно его полномочий! Список делегаций от сатрапий, ожидающих приема, я желаю получить немедленно! Всем таксиархам, синтагмархам(3), иллархам(4) надлежит произвести тренировочные смотры и доложить о готовности подразделений к маршам! Полевым лекарям составить списки больных и немощных и доложить к завтрашнему утру! Канцелярии подать сведения о выплатах и задолженностях по каждому формированию! Жалобы и спорные дела будут мной рассмотрены послезавтра, начиная с восхода солнца! А Эллада, - царь тяжело сглотнул, - вспомнит, как болят колени, когда вновь поползет ко мне! Не желая слышать никаких возражений, Александр шумно поднялся и направился к выходу в сопровождении личной охраны. Он шел быстрой уверенной походкой. Легкости не было, и в каждом шаге слышалась металлическая тяжесть власти.* * *
Даже спящие вулканы, ласково баюкающие взбитые облака на вершинах, окутанные ажурной нежно-зеленой дымкой лесов, красующиеся плавными формами великолепной модели на безукоризненном бирюзовом фоне внушают трепетный страх, порожденный восхищением затаенной мощи. Гнев вырывается из глубин, изливаясь мощными потоками и стирая все, что недостойно касаться ничтожным существованием царственного гордого величия. Лава течет, шипя негодованием, пока не утолит жажду, насытившись живой трепещущей плотью. Внезапно и мощно почти угасший вулкан взорвался в Александре, излился гневом, смешанным с неистовством мщения. Гонимые этим порывом орды македонских воинов выплеснулись на мидийскую землю. Отослав Пердикку с телом Гефестиона в Вавилон и дав три тысячи человек охраны скорбного кортежа, Александр обрушился на косеев. Однажды продиктовав им свою волю, царь теперь был до крайности взбешен их неповиновением. Ведение горных войн после Бактрии, Согдианы и Индии стало обычным делом. Подвижные отряды рассыпались по горам, подобно охотничьим собакам вытравливая неприятеля из узких расщелин. Жестокость, с которой Александр уничтожал непокорных, не имела пределов, и вскоре склоны густо усеяли человеческие останки. Корявые корни, цепляющиеся за камни, походили на огромных пауков, припавших к земле и пожирающих сгустки чернеющей крови. Крики хищных птиц, одуревших от обжорства, сытым эхом метались меж отвесных каменных стен и, попав в узкие расщелины, тонули там. Воины Александра врывались в поселения голодной сворой, раздирали захваченные пожитки, словно и не видели никогда городов, отяжелевших в роскоши. Яд вкусившего сладость победы и радость полученной награды навсегда остается в крови. Он, как хищный зверь, почуявший запах крови, превращается в одно слепое желание - обладать. Вид Александра, постукивающего костяшками пальцев о подлокотник походного трона, был страшен. В глазах вспыхивали безумные искры, словно Зевс и Арес боролись, потрясая силой и могуществом. Он смотрел на вереницу мидийцев в металлических ошейниках, скованных длинной цепью и волокущих окровавленные тела, как отец, разгневанный непослушанием сына. Александр нервно теребил перстень-печать, выглядевший огромным на исхудавших пальцах и оттого все время болтавшийся, что чрезмерно беспокоило царя. Пыль сереющей маской покрывала лицо и одежду. Кровавые пятна увядали, впитывая пыль, превращаясь в беспорядочный бурый орнамент, разбросанный по коже и доспехам Александра. - Вновь расходы, - произнес подошедший Эвмен. – Чем больше и дальше мы воюем, тем дороже это обходится казне. - Ты умрешь от жадности на мешках с золотом, - ответил царь, не отводя взгляда от пленных. - Нет смысла завоевывать, чтобы в итоге вернуться с голой задницей. На здешних рынках их… - Они слишком горды, чтобы быть рабами, - перебил Александр. - Тогда? - Они будут казнены все до единого. В противном случае мне придется вновь и вновь завоевывать проходы. Во время великого траура, позволив себе посмеяться надо мной, они выбрали свою судьбу. В прошлый раз им удалось обмануть Гефестиона, убедив в покорности. Теперь же я принесу ему величайшую жертву. Сегодня же и покончим с этим. Эвмен ничего не ответил, но Александр слышал, как он облегченно вздохнул. Солнце опускалось за горы, рваные тени бесформенными пятнами поднимались от подножья, медленно карабкаясь к вершинам. Воздух становился сырым и тяжелым. Глашатай поднялся на выступ, ровной площадкой выдающийся из скалы. Завыли трубы, повелевая всем молчать и слушать. «Царь Македонии и Египта, а также всей Азии от предела ее до предела, Царь Четырех Сторон Света и властитель тысяч народов, Александр повелевает: всех мужчин, побежденных и захваченных в плен, а так же юношей и стариков, застигнутых по деревням с оружием, убить, сбросив живыми в ущелье! Тела завалить камнями и стволами, дабы не было искушения ни у кого оказать помощь уцелевшим! Всем младенцам и мальчикам, не достигшим зрелости отрубить по три пальца на правой руке, дабы могли они работать, чтобы уплатить в казну ежегодную дань и лишены были какой-либо возможности взяться за оружие! Всем, кому милостью своей царь Александр даровал жизнь, считать себя тварями низшего достоинства без права подавать голос и выбирать над собой вождей. Всякий, ослушавшийся распоряжения наместников, данных царем, или чинящий беспорядки, должен быть немедленно казнен!» Ночь опустила покрывало темноты, аккуратно подоткнув под каждый бугорок. Откуда-то снизу слышались приглушенные стоны умирающих. Редкий свист взмахивающих крыльев ночных хищников рассекал чернильную тьму, но она вновь слипалась, поглощая их. Александр лежал на походной кровати, бессонно глядя в потолок. Ветер колыхал ткань, заставляя тени бесконечно повторять одни и те же движения. Царь чувствовал разочарование. Жертва, принесенная Гефестиону, казалась ничтожной. Осиротевшее сердце затравленно ерзало в груди, сочась кровоточащей тоской. Рядом, свернувшись под его рукой, спал Багой. Счастливая улыбка тронула краешки губ и застыла, словно не хотела выдать себя. Александр посмотрел на перса и отвернулся, прикусив губу, чтобы не застонать. Последнее время царь сторонился друзей, ища приюта среди вина и ласк евнуха, но одиночество неумолимо следовало тенью. Александра мучили тревожные мысли. Предчувствия опрокидывались холодным потоком, скатываясь дрожью по коже. Он приказал усилить охрану, но волнения не отступали. Багой стал единственным существом, кому царь все еще всецело доверял. Перс без доклада входил в его покои, и никто не осмеливался задержать его. Чувствуя власть, Багой практиковал любовное искусство, распаляя в царе необузданное сладострастие. Вскоре навязчиво поползли слухи о неизвестной магии, знакомой лишь дерзкому евнуху. Опасаясь за свою жизнь, Александр наскоро казнил несколько человек, обвинив их в заговоре. Ни у кого не оставалось сомнений в причастности к тому Багоя. Люди начали шептаться, что евнух видит сквозь стены и слышит мысли. Один лишь царь оставался невозмутимым, позволяя фавориту плести заговоры. Александр сделался чрезвычайно щедрым по отношению к персу, даровав воистину божественный подарок – свободу и дворец, что находился в четырех стадиях от царского в Вавилоне. Следом за этим изменился и Багой. Его взгляд подернулся сытой наглостью, отполированной блеском богатства. И хотя среди гетайров отношение к нему колебалось между презрением и завистью, у всех остальных он вызывал чувство восхищения. Он казался сделанным из перламутра, что моментально меняет цвет в зависимости от обстоятельств. Даже походка его, бесшумная, но твердая, выдавала превосходство. Багой находился в том возрасте, что пленяет совершенством развития форм. Высокий, тонкий, с красотой, едва скользящей по грани между совершенством женским и мужским. Лисипп, как-то ваяя для Александра скульптуру перса, заметил: «Я так долго изучал природу тела, отделяя идеал мужественности от женственности, что пришел, наконец, к выводу, что потратил зря годы. Этот соединил их в себе, перечеркнув все мои усилия. Я даже возжелал его, но так и не понял, как мужчину или как женщину. Я вдруг ужаснулся, когда осознал, что он идеально красив как женщина, но и красив идеально, как мужчина». Эвмен скрежетал зубами, оплачивая счета Багоя. Украшения и наряды, дорогостоящие учителя танцев, приглашенные со всего света, ванны с благовониями, что могли вызвать зависть даже у богов… Однажды, не выдержав, он намекнул об этом Александру, но тот лишь рассмеялся. «Я так мало дал Гефестиону. Владея Азией, он умер нищим. Ни земель, ни дворцов я не дал ему. Он никогда ничего не просил, довольствуясь лишь надеждами, что были у меня в начале похода, а мне оставил любовь. Багой тоже любит меня, хотя я не могу дать ему того же в ответ. Так пусть хоть все остальное отчасти окупит это». «Столько сил потрачено в пустую, - зло бормотал Эвмен, выписывая по коридору нервные шаги. - Для чего? Чтобы эти двое разорили казну? И если я даже был рад смерти Гефестиона, этому желаю долгих лет жизни, потому, что вторых таких похорон казна уже не выдержит».* * *
Как-то, вернувшись с охоты, Александр услышал шум на окраине лагеря. Несколько мужчин волокли по земле старуху. Безумный взгляд выцветших ввалившихся глаз сочился ненавистью. Люди вокруг негодовали, осыпая ее пинками и проклятиями. - Что здесь происходит?! – вскричал, взволнованный зрелищем Александр . - Мой царь, - бросился к нему старый закаленный вояка Архонт. – Эта мидийская ведьма шлет на наши головы проклятья! Говорит, что ведает твою смерть. Александр отшатнулся. - Как допустили вы, чтобы она прошла в лагерь?! - Не знаем, мой царь! Никто не видел ее, пока она не коснулась твоей палатки, желая войти… - Я знаю, кто ты! – закричала женщина, тыча в царя уродливым костлявым пальцем. – Ты - смертный, возомнивший себя богом! - Толмача сюда! Что бормочет эта безумная?! - Я бедна одеждой и немощна телом, - хрипела старуха, - но то, что послали мне боги, не измерить талантами(5)! Они позволили видеть твой бесславный конец, безумец! Один из стоящих позади воинов размахнулся, чтобы ударить пророчицу. - Не смей! – воскликнул Александр. – Пусть говорит! - Бесславна твоя смерть, - взвизгнула женщина, - ибо червь пожрет твою плоть! Кровь твоя против крови восстанет! И как иссохнет и засыпан песком будет источник жизни твоей, прекратится твой род, ибо проклято семя твое! Вкусивши досыта от свежей лепешки, ты не побрезговал подобрать и черствые крохи! Ты жаден, но не сможешь вкусить от богатства своего! Глаза безумной потухли, и, отвернувшись, она начала бормотать что-то, набросив на лицо прядь спутанных безжизненных волос. - Что она говорит?! – взволнованно выкрикнул Александр. – Переведите, наконец! - Мой царь, - оправдывался толмач, не решаясь открыть царю смысл проклятий, - это какой-то древний язык. Я никогда не слышал такого. - Встряхните ее! Александр буйствовал до тех пор, пока, наконец, не добился перевода. Старуху подняли, но она вдруг засмеялась, визгливо всхлипывая и обнажая беззубые десны. Безумие скрючило ее, и она свернулась, пряча голову между колен и неестественно выгибая руки. И лишь когда ее поволокли к краю утеса, женщина обернулась и крикнула: - Скоро! Жди! Александр пошатнулся, словно чувствуя, как из-под ног уходит земля. Багой застал царя в глубокой задумчивости. Он сидел в кресле, пристально уставившись на щит Ахиллеса. Огненные блики ласково гладили древнюю чеканку. Тысячелетние кони, колесница, фигуры, изломанные местами от ударов оружия, но живые, отринувшие смерть, они и сейчас неслись навстречу своей судьбе. Гефест, хромой бог, некогда вдохнул в них мужество, что сродни лишь богоравным. - Я знаю твою печаль, повелитель, - сказал Багой вкрадчиво. - Боги играют судьбами, - задумчиво произнес Александр. - Смертных. - Смертны все, - перебил его Александр. – Даже боги. - Неужели, повелитель, слова обезумевшей старухи страшат тебя? - Она призвала мою судьбу. Посмотри на щит, Багоас. И Ахиллес, и Патрокл бились, прикрываясь им, и все же стрелы судьбы прошли насквозь, потому, что это был их путь. Они сами выбрали его. Ахиллес принес Трою в жертву возлюбленному, я же отдал Азию. Мой Патрокл ушел, значит, следующий я. Александр помолчал, а когда продолжил, в голосе зазвучала натянутая струна боли. - Он всегда называл Вавилон моей Троей, но так и не вернулся в нее. Десять лет минуло, все повторяется в точности. Судьба призвана(6). Багой не нашел, что сказать. Горький ком разрастался в горле, затруднял дыхание. Глаза, словно чаши наполнились слезами, и они выплеснулись, обожги щеки, чтобы в следующее мгновение сорваться на грудь тяжелыми каплями расплавленного металла. Вавилон – любимая, что манит в объятья горделивых улиц, сбрызнутых томным ароматом напоенных солнцем камней с крупицами воспаренных дымков благовоний. Непостоянная кокетка, что отдается лишь избранным, раскрывая белостенные бедра величественных ворот, маня и соблазняя уютным лоном. Двести стадиев отделяло обладателя от соития с избранницей, но Александр не спешил. Приказав разбить лагерь, царь вызвал к себе Протесилая, грека, что был назначен командующим царской агемой(7). - Что слышно о Нархе? – спросил Александр, устраиваясь в кресле. Бряцая сияющим оружием и неся свою стать, подобную лучшим изваяниям скульпторов, горделиво и неспешно, Протеселай ответил: - Ничего. Приподняв в изумлении одну бровь, царь всем телом повернулся к греку. - Ты вошел с таким видом, что я подумал, наварх(8) наступает тебе на пятки. - Мы ожидаем прибытия Неарха сегодня к вечеру. - Н-да. Я ожидал, что он прибудет еще позавчера. Воистину, заставь морскую черепаху грести в песке, большого толка не жди. Дам ему в следующий раз гребцов. Как думаешь? - Так и думаю, мой царь, - важно вытягиваясь оттарабанил Протесилай. - Свободен, - разочарованно произнес Александр. – Согласишься с чем угодно, лишь бы шкуру не покарябать! Лизоблюды! Как только Неарх вернется, немедленно доложить! - Да, мой царь. Взгляд Александра остановился на невысоком столике. На тяжелом атласе покоился ларец. Царь нерешительно коснулся темной полированной крышки. Два голубя тонкой резной работы застыли в вечном парении, скрестив взмахивающие крылья. Слоновая кость в переливах перламутра светилась изнутри. Дрожащими пальцами Александр открыл замок. Меч Гефестиона, мудро поблескивая закаленным металлом, покоился на ложе из великолепной ткани цвета густеющей крови. Чуть загнутая рукоять в россыпи утопленных дорогих камней, ложбинка вдоль наточенного лезвия с граненным орнаментом оливковых листьев и надпись: «Разделяю с тобой бессмертие, ибо все остальное недостойно тебя». «Гефестион, - прошептали подрагивающие губы. – Гефестион. Не покидай меня…». Александр прижался лбом к рукояти. Металл обжег безразличным холодом. Он просочился внутрь, пролился тонкими ручьями в грудь. Боль кольнула сердце, словно порвалась перетянутая тетива. - Сколько я еще протяну без тебя? - Разве я не с тобой? - Но ты оставил меня! - Неправда. Я здесь. Ты несправедлив ко мне. - Но я совсем один. - А как ты хотел? Кто в силах быть тебе равным? - Никто! Только ты! - Вот видишь. - Я не могу никому верить! Мне все время кажется, все шепчутся у меня за спиной, сговариваясь. - Не думай об этом. Когда придет твое время, ты не пропустишь его. Заговоры неизбежны. Такова власть. Но ведь и ты не раз прибегал к ним. - Ты о чем? - Ты знаешь. Вот и теперь, разве ты послал Кратера просто сопроводить ветеранов домой(9)? - Откуда ты знаешь? - Я же говорил, что не оставил тебя. - Антипатр стал… - Знаю. - Что ждет меня, Гефестион?! - Твоя судьба. Александр вздрогнул. - Гефестион! В комнате было пусто, спокойно подрагивали огоньки в светильниках, и лишь чуть колыхнулась занавесь входа, словно кто-то только что вышел, легко коснувшись ее. Неарх возлежал с друзьями, прикрыв глаза и временами смачно срыгивая. Он только что посетил бани и теперь, расслабленный и умащенный, позволил себе отдых. Пердикка и Птолемей, встретив друга, устроили пир в честь его возвращения. И хотя по случаю царского траура там не было танцовщиц и музыки, зато еды было в отменном количестве. - И что Александр? – спросил Птолемей, довольно вытирая о хитон сальные пальцы. - Что Александр? Должен был встать лагерем в тридцати стадиях от городских стен. Послал меня выяснить, как тут и что, все ли доставлено к погребению. - Нужно разорить империю, чтобы возвести этот проект. А ты его вообще видел, Неарх? - Мне достаточно, что я о нем уже полгода изо дня в день слушаю. - Он, видать, решил удивить богов, - дожевывая кусок ягнятины, промямлил Пердикка. - Не знаю, как других богов, но здешнего Мардука он точно разозлил. - Мардука? – переспросил Неарх. – А с ним-то он что не поделил? - Стену. - Стену? - А ты ничего не знаешь? – оживился Пердикка. Неарх тяжело перевернулся на бок и уставился на друга. - Что ты на меня смотришь? Спроси у Птолемея. - По приказу Александра было разобрано десять стадиев городской стены. Целый обожженный кирпич пойдет на строительство храма новому божеству. Думаю, скоро мы начнем поклоняться ему, как тринадцатому олимпийцу. Хотя… Без разницы. Еще при жизни он локтями расталкивал богов, чтобы втиснуться между ними. - Уж не о нашем ли ты друге? - О нем са′мом. Угораздило же Гефестиона помереть в Персии. - Похоже, ему помогли, - мечтательно заметил Пердикка. - Не суть важно. Даже, если помогли, не вовремя все это. Случись оно перед Гедросией, все было бы проще. - Ну, не скажи. Так мы сюда уже добрались, а то б сидели там до сих пор, храм из песка возводили и им же головы посыпали в великой нашей скорби. - Чего про Гедросию вспоминать, когда уже половину Вавилона разобрали. Жрецы помалкивают, но слышно, как они скрипят зубами. - Да, кстати, - оживился Неарх. – Я же не сказал вам… - Что еще? - Не успел я с лошади слезть, как ко мне звездочтивцы здешние делегацией явились. И откуда только узнали, что я приехал? - Звездочтивцы? - Во главе с Белефантом. - Что, сам явился? - Сам. - Уважаемый здесь старец. Судьбу любого предсказать может. Как говорит, так и выходит. - Не знаю, - задумчиво произнес Неарх, - что с этим теперь делать. Белефант не отважился, по-видимому, с царем говорить, просил меня ему передать. - Ну что ты все кругами ходишь? Говори, наконец, что он там по звездам начитал? - Не след Александру в Вавилон входить. Смерть его здесь ожидает. Неарх замолчал, удрученный тем приговором, что только что произнес вслух. Пердикка задумчиво поглаживал бороду, а Птолемей скрытно улыбнулся. - Что еще они сказали? Неужели этого не избежать? - Избежать, говорят, можно, но Александр должен Вавилон стороной обойти. Если восстановит он памятник Белу(10), тот, что персы разорили, и, не входя в город, удалится, судьба его переломится. - И куда ж она переломится? – переспросил Птолемей. - Карфаген падет. А дальше, если выйдет он за Геркулесовы столбы(11), Сицилия покорится. - Не верю я что-то этим халдеям! – воскликнул Пердикка. – Сдается мне, что-то тут не то! - А я не верю, что Александр может их послушать, - сказал Птолемей. – Неужели, покорив всю Азию, он побоится предсказания гадателей? - Вообще, это не в характере Александра. Хотя, в последнее время от него можно всего, чего угодно ожидать. А с какой стати они вообще тебе все это сказали? - Ну-у, - протянул Неарх, - не каждый решится царю такое вывалить, когда он всего в полдне отсюда. Это равнозначно тому, что дать ему понять, что, мол, Азия твоя, а Вавилон тебе не по зубам. - Верно. Как умно все придумано. - А главное, вовремя. Они бы еще в воротах его встретили и осчастливили. - Может, вообще ему об этом не говорить? – предложил Пердикка. - Знаешь, что! – встрепенулся Неарх. – Ты хоть думаешь, что будет, если он узнает? - Что будет. Что будет, - передразнил его Птолемей. – Филота будет. Вот что. - Именно. Он тоже не сказал Александру о заговоре. И чем это кончилось? Мне, Пердикка, голова еще плечи не тяготит. - Тогда, чего думать! Не наше это дело! Пусть Александр и думает. - Не нравится мне все это. – Неарх почесал заросшую волосами шею. – Еще эта полубезумная старуха… - Какая старуха? - Косеянка. Помрешь, говорит она ему, бесславно. - А что Аристандр? - Аристандр тоже что-то темнит. Такие предсказания дает, что семеро послушают, и каждый по-своему истолкует. - Самое скверное, - произнес Пердикка, поднимаясь с ложа, - что наследника нет. Жен, что табун лошадей, а толку чуть. - Но ведь Роксана понесла от Александра. - Она и в Индии понесла. И что? А, кроме того, кто знает, родит ли она ему сына. - А Геракл? - А что Геракл. Барсина(12) в немилости, и сын там же. - Мне с рассветом в лагерь возвращаться надо, а меня туда ноги не несут. Александр ждет от меня доклада, как все к его возвращению готово, а тут такое. - Ладно, - весело перебил его Птолемей. – Чему быть, того не миновать. Завтра, по ходу разберешься. А сейчас, предлагаю тебе не думать об этом. Я тебе мальчика пришлю. Детеныш еще, но до чего развратен! Готов спорить, ты до утра не то, чтобы об Александре, о себе забудешь! Пердикка хихикнул в плечо. - Птолемей дело говорит. Проверено. - А, - махнул рукой Неарх, - давай мальчика, а то мне совсем тошно. (1) Копейщик – пехотинец, вооруженный легким копьем. (2) Пелтаст –легковооруженный пехотинец. (3) Таксиарх, синтагмарх – разновидности офицерских званий в македонской пехоте. (4) Иларх –офицерское звание в македонской коннице. (5) Талант – единица веса и счетно-денежная единица древней Греции, равнялась приблизительно 16,8 кг. Золота. (6) Александр был уверен, что его и Гефестиона судьба сложится так же, как судьба горячо любимых им гомеровских героев Ахиллеса и Патрокла. (7) Агема. – элитное конное подразделение личной охраны царя. (8) Наварх –офицерское звание на древнегреческом флоте. (9) После возвращения из индийского похода Александр принял решение сместить Антипатра с регенства в Македонии, заменив его Кратером. Направляясь в Македонию, Кратер вел с собой возвращавшихся домой ветеранов. (10) Храм Бэла в Пальмире — храм, посвящённый местному верховному божеству, повелителю молний и грома, Бэлу. (11) Геркуле́совы столбы́— название, использовавшееся в Античности для обозначения высот, обрамляющих вход Гибралтарский пролив. (12) Барсина — дочь персидского сатрапа Артабаза и любовница Александра Великого, от которого родила сына Геракла.
