Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 1.

      Эвмен чуть не поперхнулся стилосом, что нервно грыз, когда в палатку ворвался Неарх. Жалобно взвизгнуло кресло под тяжестью обрушившегося тела. Жадно выхлебав остатки вина из килика Эвмена, наварх протяжно выдохнул. — Брось ты свою канцелярию! — срывающимся на хрип голосом взмолился Неарх. — Пустое это! — Боги! — воскликнул секретарь. — Что должно случиться, чтобы на тебе лица не было?! — Если б только лица! Он встряс меня так, что кишки на мозги намотались! Дай еще вина! Да, побольше, а то я в себя никак не могу вернуться! — Тихо. Тихо. Не горячись. Объясни все по порядку. — По-порядку?! Как я могу объяснить тебе по порядку, когда у меня мозги из ушей до сих пор капают?!       Проглотив одним глотком содержимое второго килика, Неарх немного успокоился. — В Вавилоне ко мне принесло этих стариков, как их там?! Халдеев! Хитрые такие, выхоленные, явились и говорят, что скажи, мол, Александру, что б в Вавилон не ходил! — Погоди, ничего не понимаю. Какие халдеи, и почему к тебе явились? — А ты у них спроси, чем я такой почести удостоился! Звезды они, видите ли, читали! А на звездах написано, что не след Александру в Вавилон являться. Смерть его там ожидает! — Боги! Какая свежая новость! А где она его не ждет, они случайно не уточнили? — Постой, Эвмен! Ты что, все знаешь?! — Ничего я не знаю! Только не припомню ни одного города, где бы смерть его не поджидала! Чего Вавилону-то стесняться! — Тьфу ты! Я-то уж думал! Нет, ну ты представь, явились ко мне, плешивые бородки поглаживают, хитрыми глазенками хлопают и радуются, что не надо им самим все это Александру объяснять. Звезды, понимаешь, нашептали с чьей-то помощью, что надобно царю мимо Вавилона топать, если долго жить хочет. Или храм там какой-то восстанавливать. Тогда, может, что другое на звездах обозначится! — А что Александр? — Александр? А то ты не знаешь! Орал так, что я думал, небосвод на голову осыплется. Я с коня только одной ногой слезть и успел, как он меня обратно заслал… — Погоди ты! Ничего не понимаю. — Будь он неладен, этот Вавилон! Он нужен мне, как собаке колесо! Я, значит, назад. Прибыл в храм, вежливо поклонился, еще рта не успел приоткрыть, как эта пересушенная мумия первая мне и говорит… — Какая мумия? Ты не в себе, что ли? — Я-то как раз в себе, а вот Александр! — Погоди, Неарх. Я всегда знал, что рапсод из тебя не выйдет, складно слагать ты не сможешь, но тут даже переводчик запнется. — Хорошо тебе насмехаться! Я бы посмотрел, как бы складно ты говорил, когда бы тебя так тряханули. Этот ихний… Тьфу ты! Я даже забыл, как его звать! Тощий, одни только кости, да и те, похоже, шакалы обглодали, говорит, что с места не двинется, не смотря на всю Александрову божественность. Мол, надо царю, пусть сам к ним и прибывает! К халдеям этим! Пусть, говорит, ваш царь лагерем под стенами встает и, коли поперек судьбы не пойдет, то, так и быть, посетят они его лично. Может быть. Ну, тут я не выдержал, давай угрожать, а он мне в ответ спокойненько так, что знает свою судьбу, и плевать хотел на все мои угрозы. — Ну, и? — Что «ну, и»? Собирай свои пожитки, переезжаем. Будем на Вавилон издали любоваться! Так сохраннее будет!       Эвмен почесал стилосом за ухом и как-то неопределенно заметил: — Я так и думал. Интересная получается история. Лет, эдак, через двести, будут это приблизительно так пересказывать: бесстрашный Александр победил мир, но дряхлый старик победил его. Надо бы записать фразу, а то потом не вспомню.       Неарх словно пропустил слова мимо ушей. Задрав хитон, он старательно выуживал из кудрявых завитков на животе обломки сухих стебельков. — Кто бы мог подумать, что еще вчера я размокал с Птолемеем в банях! — Да. Мы, верно, специально собираем со всего света грязь, чтобы было, что отскребать в банях. Иногда до них так далеко, что я начинаю чесаться, как шелудивая псина. — Только начинаешь? — поддел его Неарх. — А я не перестаю вот уже лет десять. — Чего удивляться! Вон, какие заросли на брюхе вырастил! — Что б ты понимал! Зато брюхо не сотрешь! — Обо что? Или об кого?       Эвмен едва успел уклониться от дружеской затрещины. — Хотя, — он лукаво улыбнулся, - я, пожалуй, потерся бы еще о спинку Птолемеева подарка. — Он что, подарил тебе кресло? — изобразил удивление секретарь. — Никогда не думал, что ты теперь так развлекаешься. — Эх, — Неарх мечтательно запрокинул голову, — жаль, Багой не видел. Я бы дорого заплатил, чтобы посмотреть, как его перекривит. — Заплати мне! Я вмиг изображу, а после подкину идейку Птолемею, да еще проценты возьму за организацию представления. Жаль, зрелище не полным выйдет. Приложи ко всему еще и Гефестиона, вот бы тема получилась!       Отдав приказ обойти Вавилон и встать лагерем в двухстах стадиях с другой стороны, Александр верхом направился во главу строящейся на марш колонны. Он был не в настроении. Мысли о Гефестионе невнятными обрывками терлись в голове, смешивались, заставляя страдать. Он понял, что боится вновь увидеть застывшие немые губы и закрытые неподвижные веки. Боль, заснувшая ненадолго, вновь поднималась в груди, и страданья крепче сжимали безжалостные объятья. Ладони, так недавно ощущавшие упрямое сопротивление спутанных прядей, теперь едва хранят легкое воспоминание. Голос, еще столь недавно звучавший привычно, стал дуновением ветра, что неуловимо коснулось и растворилось.       Завеса пыли истоньшалась, вычерчивая силуэт разморенного жарой Вавилона. Солнце неуклюже растекалось, растворяясь в скучающем обесцвеченном небе. Казалось, оно и радо бы пасть за горизонт, но медлит, лениво зависнув в высоте. Городские стены дремали, подставив старческие кости согревающим лучам и безучастно поглядывая бойницами на людскую суету у подножья. Человеческий муравейник втекал и вытекал из города, шурша ногами и грохоча хромающими телегами. Ароматы благовоний смешанные с прогорклостью испаряющегося масла, шлейфом тянулись за повозками. Настоявшийся запах мочи и навоза невидимыми пластами прорезал пыльный раскаленный день. Пар над городскими банями плавил воздух, и он дрожал, возбужденно обласкивая древние стены.       Александр миновал Врата Иштар (1). Казалось, недоуменные львы косятся с голубой глазури, не понимая, как мог повелитель презреть их. Стадиев через тридцать стена обрывалась, являя взору сквозь густую зависшую пелену пыли обнаженные внутренности городского тела. Огромные груды камня у подножья напоминали какой-то варварский ритуал. Нагруженные телеги скрипели под тяжестью кирпича, походя на хищных падальщиков, растаскивающих прочь куски трапезы. Еще дальше, на расчищенном и выровненном месте высилось основание громадного сооружения. Квадрат, с размахом сторон почти в стадий (2) выступал на полплефра (3) над землей. С дальней стороны мастера крепили золотые носы, снятые с пентер (4), а в середине постройки возводились стены внутренних помещений.       Отдав указание войску двигаться к городишке Борсиппе, Александр спешился и направился к постройке. Ствол огромной финикийской пальмы, освобожденный от коры, поблескивал на солнце гладью застывающего сока. Царь посмотрел на молодую древесину, еще не увядшую на смертном одре, и волна дрожи заметно передернула его плечи. — Александр!       Невысокий человек лет пятидесяти юношеской пружинящей походкой направлялся к царю. Из-под густого навеса бровей живо поблескивали, словно смазанные маслом, глаза. Прядь седеющих волос, припудренная пылью, гипсовым локоном выбивалась из-под выцветшей материи, намотанной тюрбаном на голове. — Стасикрат! — воскликнул Александр, признав старого друга. — Боги! Повесь на шею табличку с именем, а то невозможно тебя опознать! — Александр, я так рад тебя видеть! Похудел как! Знаю, трудно это пережить, но так тоже нельзя! — Ничего, будет воля богов, не пропадем. — Будет! Обязательно будет! Ты сам вершить судьбы мира, не уж-то свою не переломишь? — Какой смысл ломать? Итак, одни щепки. — Ладно, поговорим об этом позже. Я слышал, ты решил миновать Вавилон? Тут все только об этом и говорят… — Что толку в словах? Поговорю со жрецами, там видно будет. Я остановился взглянуть на твою работу. — Да, самое сложное уже сделано. Хорошо, что ты здесь. Я кое-что хочу изменить. Мне интересно твое мнение. — Изменить? — Да. Я тут набросал еще один ярус. Он прямо напрашивается. Теперь все семь этажей поднимутся более, чем на сто тридцать футов. У меня нет под рукой чертежа, но я пришлю его немедленно и с удовольствием выслушаю твое мнение. — Насколько это замедлит строительство? — Ни насколько. Я упростил кое-что. На внешнем виде не отразится, но заметно облегчит конструкцию и сбережет время.       Александр похлопал архитектора по плечу. — Жду тебя вечером. Заодно и отпразднуем наше счастливое возвращение. — Непременно буду!       Александр принял халдеев. Белефант, спокойный, с неподвижным лицом мумии, смотрел на царя неморгающим взглядом, отвечая на вопросы почти не шевелящимися губами. Голос его, несколько высокий и застывший на одной ноте, вызывал в Александре тошнотворные спазмы. Статуи богов могли бы позавидовать ледяному спокойствию и высокомерию старца.       Как только полог приемной залы опустился за халдеями, Александр схватил килик. Вино холодным потоком пробежало в груди, задержалось под левым соском, согреваясь. Царь почувствовал себя лучше, но страх и тошнота не прошли. Александр отдал приказ Аристандру принести в жертву быка, чтобы прочесть будущее по внутренностям. Пока гадатели творили необходимые обряды, он развернул свиток, присланный Стасикратом. Семиэтажный монумент предстал взору в красках. Лучники припадали на колено на ушах позолоченных корабельных носов. Выше — распростершие крылья орлы придерживали лапами канделябры с венками на ручках. Сцены охоты обвивали третий ярус. Далее высились золотые статуи кентавров, львов и быков. В шестом ряду помещалось всевозможное оружие, одно символизирующее победу, другое поражение. Седьмой ярус заполняли сирены, в полости которых должны располагаться певцы, исполняющие погребальный плач. Пирамиду венчало золотое ложе, увитое лавровыми лентами. Пурпурная материя с теснением золотой нитью устилала одр, ниспадая богатыми фалдами.       Александр вглядывался в рисунок, не замечая, как начали сливаться краски, преломленные призмой накатившихся слез. — Я бросил к твоим ногам Вавилон, но разве этого достаточно? — неслышно прошептали губы. — Вавилон лишь город.       Александр вздрогнул и обернулся на голос, но в зале никого не было. — Гефестион, где ты? Или я схожу с ума? — Я здесь. Рядом. — Где ты? Я не вижу тебя!       Царь вскочил. Опрокинутое кресло грохотом раскололо полумрак. — Успокойся, — услышал Александр совсем рядом. — Уйми буйство крови. Открой свое сердце, и увидишь.       Александр замер. Сердце клокотало, захлебываясь взбудораженной кровью. Тишина оглушающе звенела в ушах. Время сыпалось мириадами мгновений, но Гефестион молчал. — Я безумен, — упавшим голосом произнес царь. — Правы те, кто говорят, что миром правит сумасшедший. — Ты позволил им так думать, но это не так, — вновь прозвучал бестелесный голос.       Взгляд Александра скользнул по темнеющим стенам. Пламя светильника слева качнулось и выпрямилось, спокойно устремив вверх рыжий наконечник. — Гефестион, — вновь позвал Александр. — Где ты? Не мучай меня! — Я здесь, — пламя чуть дрогнуло, словно его коснулось легкое дыхание. — Мне тяжело. — Знаю, но ноша тебе по силам. Это твой выбор… — Я не выбирал. Судьба выбрала меня. — Пусть так, но ты – то, что ты есть. — Что ждет меня? — Бессмертие. Тысячелетия канут, но люди будут помнить тебя. — Как тирана… — И как тирана тоже. — Вавилон отвергает меня, разве… — Разве когда-нибудь тебя останавливало сопротивление? Разве Азия не готова была отвергнуть тебя, как только ты подошел к Гелеспонту (5)? Или, может быть, раньше Вавилон призывал тебя овладеть собой? Мы рождены воинами. Воспитывали нас, как воинов, и смерть предопределена нам, как воинам… — Александр.       Царь гневно обернулся. Начальник дежурной стражи растерянно топтался при входе. — Это что, постоялый двор или царские покои?! Кто дал право беспокоить меня?! — Прости, Александр, но ты сам просил немедленно доложить о прибытии архитектора. — Какого архитектора?! — Как? — совсем растерялся воин. — Архитектора Стасикрата. — А-а-а, да, — немного смягчился Александр. — Зови.       Пока служивый ходил за гостем, царь взглянул на светильник. Пламя беззаботно струилось ввысь. — Гефестион, — шепотом позвал Александр, но никто не ответил. — Гефестион.       Огонек цвел безразличным бутоном, изящно извиваясь, словно любуясь на собственное отражение на поверхности разогретого масла.       Стасикрат проворно шагнул в зал, наполняя его собой и суетливым шумом. Он был в хорошем настроении, впрочем, как и всегда. Годы опасались беспокоить его, и архитектор, словно сосуд, до краев был полон бурлящими силами. Поджарое тело, слегка изобилующее выступающими жилами, оставалось по-юношески прытким. — Александр, — высокий голос зазвучал из недр груди потоком ниспадающей воды. — Я так рад снова видеть тебя! Утром мы не смогли толком поговорить. Надеюсь, сейчас ты найдешь чуть-чуть времени для старого друга. — Разве я когда-нибудь обделял тебя вниманием? — Боги миловали! Ты посмотрел проект? — Как ты нетерпелив! Не дал мне даже предложить тебе вина! — Да, кстати! Предлагай, не откажусь.       Александр указал Стасикрату на кресло, и тот незамедлительно заполнил его. — Ноги гудят. — Хочешь, подарю тебе коня. Пусть у него ноги болят. — Помилуй, Александр! Я — на коне?! Надеешься увидеть, как люд со смеху помирать начнет? Грохотать костями о его хребет? Не-е-ет, это не для меня. — Я рад, что выбрал тебя строить погребальный помост для Гефестиона. Даже не ожидал, что ты сможешь настолько точно воплотить мою мечту… — Э-э-э, — перебил архитектор, — не ожидал, меня бы не позвал. Лукавишь, царь. — Да, в скромности тебе не откажешь, — широко улыбнулся Александр. — А к чему она? Скромность хороша на смертном одре. Да, и к лицу там. Смерть словно языком слизывает с лиц все переживания и заботы. Так мы становимся похожи друг на друга. Лица мертвых — изваяния из мрамора. В нем застывают мгновения, чтобы стать вечностью. — Ты видишь в смерти красоту, я лишь саму смерть, — грустно произнес Александр. — Дело не в этом. Ты просто слишком много ее сотворил, чтобы видеть в ней что-то еще. Ты воюешь, твой отец воевал, и твои сыновья тоже будут воевать, оставляя позади груды человеческого мрамора. Я давича спорил с Лисиппом (6). Он ваял посмертную маску Гефестиона. У него все никак не получалось, и старик злился. То ему золото не то, то еще что-то, хотя гипсовая основа великолепна. А, знаешь, почему?       Александр напрягся размышляя. — Не могу представить. Он, как никто другой, вкладывает в скульптуры совершенную точность… — Верно. Но точность чего? Точность застывшего живого момента. Бронза и золото — живые материалы. Они играют бликами, тем самым словно придавая лицам подвижность. Смотришь с одной стороны — у скульптуры одно выражение, а глянешь с другой… — Я хочу взглянуть на маску. — Не тормоши старику душу. Настанет момент, сам тебя позовет. Так, да, я про разговор с Лисиппом. Похоже, он изведет скоро все золото империи в поисках совершенства. — Я завоюю еще. Лишь бы нашел. Статикрат, а что именно его не устраивает? — Ваяет мертвое лицо из живого материала и на себе волосы рвет. Издевается, мол, над ним Гефестион. То левым глазом подмигнет, то правым. Характер ведь у хилиарха капризный был, так он и на смертном одре его проявляет. Да, и недолюбливал он Лисиппа. Так что, самое время старика изводить.       Теплая волна пробежала по телу Александра, впиталась через кожу, уютно разливаясь в груди. Слова архитектора показались подарком памяти друга. Разве кто-то мог сказать лучше? Гефестион… Он все еще такой, каким его любил Александр.       Бездействие и уныние, в коих Александр пребывал вот уже дней пятнадцать, все явственнее накладывали на него отпечаток. Прорицатели спорили о судьбе царя, хотя сам он уже начал терять интерес к предсказаниям. Мысли о завоевании Аравии и строительстве новых судоверфей все больше занимали голову, и Александр вызвал к себе заметно отяжелевшего в нескончаемых обжорствах Неарха. Тот не помедлил явиться, шумно дыша и неестественно широко расставляя фундаментальные ноги. Глядя на его отполированные постоянным трением и лишенные из-за этого растительности внутренние стороны бедер, Александр невольно вспомнил своего учителя Леонида. Тогда в Пелле он глыбой падающей скалы внезапно навис над ползающим за жуком мальчонкой. Уткнувшись взглядом в основание этой скалы, Александр не решался сразу поднять голову, чтобы увидеть вершину. Рыжие густые кудри жестко колосились на мощных икрах, давали проплешину на коленях и вновь густели, оставляя голыми трущиеся друг о друга внутренние части бедер. В отличие от рыжей шерсти Леонида темная растительность, словно доспехи катафрактория (7), скрывала тело наварха, редея и истоньшаясь лишь на пятках, коленях, бедрах и лопатках Неарха. — Пока ты со мной, — в голосе Александра скользнули мягкие шутливые нотки, — Зевсу трудно будет обрушить на мою голову небо. — Даже, если меня не будет, оно переломится о голову Кратера, — весело ответил критянин, сузив блестящие глазки. — Ты не голоден? — Шутишь? — Шучу. Может… — Не откажусь, — перебил его Неарх, по-хозяйски наливая в килик вино. – Ты, как всегда щедр, властитель мира. — И тебе доброго здравия, хозяин морей. — Морей, — загадочно повторил Неарх. — Где они, эти моря? Ты, видно, решил иссушить меня на берегу. — Да, вижу. Совсем уже усох. — Совсем. Только шкурка и чуток мяска на костях. — Чуток. Кости так гремят, что земля сотрясается. При каждом шаге бедняге Аиду (8) камни на голову сыплются. — Бедняга! Сочувствую. В тартаре (9) беспорядок! Ай-я-яй! — Так вот. Я решил выручить Аида, затем тебя и позвал. — Во как! — воскликнул заинтересованно Неарх. — Что именно спасет Аидово царство?! — Аравия. — Аравия?! Уж не… — Все так, дружище. — Ара-а-вия. Неужто мы вновь сдвинемся?! Я знал, ты не усидишь на месте! — Просто, глядя на тебя, я опасаюсь потерять армию. — И правильно боишься! Она уже еле шевелится. — С тобой во главе.       Огромные ладони критянина окутали плечи царя пылающим жаром. — Александр, — вошедший страж поперхнулся, застав друзей в горячих объятьях.       Самодержец высвободился из кольца объятий Неарха, одернул одежду, придавая позе царственность. — Я-я-я, — промямлил юноша, — хотел доложить… — Так докладывай, или ты уже передумал? — весело спросил Александр. — Из Греции прибыл Анаксарх, — выдавил из себя молодой человек. — Он просит о встрече с тобой. — О-о-о! — простонал Неарх. — Александр, я, пожалуй, пойду. Все, что угодно, но занудство этого зажившегося скелета я не вынесу. От его умствований у меня мозги порастают мхом. Зайду лучше к Птолемею. Добрый друг в сочетании с хорошим куском мяса, что может быть лучше?! — Только два куска мяса! Передай ему привет. Кстати, я слышал, Таис (10) должна прибыть со дня на день. — Уж не знаю, по силам ли ей дорога. Уже рожать скоро. — Вот Птолемей молодец! — воскликнул Александр. — Не то, что ты! И поесть любит, и делом успевает заняться. — Делом! Тут много ума не надо. — Не скажи. Сыновей стругать, это тебе не войны воевать! — Кому как! Что по чести, так изгибы триеры меня возбуждают гораздо больше, чем те же линии у бабы! — Давай-давай, иди! Возбуждайся! Но одна загадочная женщина все же ждет тебя! — Какая такая женщина?! — Аравия.       Анаксарх вошел в приемную размеренной неспешной походкой, известной на всю Грецию. Люди говорили, что истинный философ узнается по походке. Анаксарх делал каждый шаг, словно высчитывал, как ставить ногу и выворачивать носок. Тело при этом оставалось спокойно-безразличным к колебаниям попираемого мира. Грек был скорее красив, нежели наоборот, да и телосложение его казалось совершенным, хотя, присмотревшись, трудно было найти идеальные пропорции. Он был скорее «да», чем «нет», несмотря на то, что в следующее мгновение мог выглядеть наоборот. Философ был уже немолод, но возраст можно было определить с разбросом в пару десятков лет. Единственное, что в нем оставалось однозначным и бесспорным — это вкус. Дорогие ткани одеяния и изысканные камни украшений выдавали достаток. Философская школа Анаксарха славилась популярностью, и последователи нескончаемым потоком проходили через нее. — Приветствую тебя, Александр, — начал грек, слегка склонив голову. — И тебя, — царь склонился, оказывая гостю величайшую почесть. — Я ожидал тебя ближе к похоронам. Как там Греция? — Обычно. Все еще на старом месте. — У тебя здесь дела, или какой иной интерес? — Я бы сказал интересные дела, в равной степени, как и деловой интерес. Редкая возможность поговорить с приверженцами разных философских школ. Это интересно. Не часто выпадает повод собрать вместе столь влиятельных людей. Кроме того, я привез тебе письмо от царицы. Я посещал ее перед поездкой.       Анаксарх извлек откуда-то свиток, размеренным жестом протягивая его Александру.       Совсем юный прислужник внес в зал поднос с изысканными угощениями. Орехи, финики, доселе невиданные в Греции лакомства богато располагались на блюде. Анаксарх неспешно и изящно отправлял в рот угощение, тщательно пережевывая каждый кусок, пока Александр читал письмо матери. Закончив, царь небрежно швырнул свиток на стол и несколько нервно потянулся за кубком. — Не смею спрашивать, что пишет мать-царица, — поинтересовался философ. — Ничего нового. Опять жалуется на Антипатра, кроя его далеко не лестными сравнениями. — Насколько я могу судить, они сто′ят друг друга. Это равно нужно обоим, чтобы чувствовать себя в форме. Сколь скучной стала бы жизнь в провинции, лиши они себя столь привлекательного удовольствия. — В провинции? — переспросил Александр, удивленно приподняв бровь. — Именно. Так считает Олимпиада. Она не пишет тебе об этом? — Если б не писала, я бы решил, что она нездорова. — Царице надо блистать. Она достойна этого. Да, и старый вояка обрел бы вполне заслуженный покой. Отчего ты не пригласишь ее в Вавилон? — В Вавилон? Посмотри, где я сам!       Анаксарх улыбнулся, поняв, что достиг того, зачем сейчас и находился здесь. — Там, где пожелал сам. Пауза, намеренно выстроенная греком, заставила царя насторожиться. — Александр, — философ понизил голос. — Ты — величайший из воинов всех времен.       Царь откинулся на спинку кресла, слегка запрокинув голову. Слова грека нравились ему. — Ты, — продолжил Анаксарх, — затмивший богоподобных героев… — К чему ты клонишь? — перебил Александр. — Опусти все это и говори суть. — Хорошо, — также спокойно продолжил грек. — Хочешь прямо, я скажу. Знаешь, в чем проявляется старость? Не в том, что силы покидают тело, а в том, что в начале его покидает дух, и страх заполняет это место. — Постой. Не хочешь ли ты сказать, что я старею? — Я сказал лишь то, что сказал. Если ты примерил мои слова на себя, значит, сомневаешься в себе. Разве нет? Вспомни Пармениона. А ведь некогда он тоже был великим воином. Я помню, как гремели небеса, содрогаясь его славой. — Причем здесь Парменион? — Это уже легенда, как ты всегда ставил дерзость супротив осторожности и молниеносность в оппозицию здравому расчету. — То требовали обстоятельства. — Обстоятельства, говоришь? Нет. Обстоятельства бывают тогда, когда надо оправдать неудачу. То был вызов. Вызов обстоятельствам. А сейчас, находясь здесь, ты сам призываешь их. — Уж не хочешь ли ты обвинить меня в трусости?! — взорвался Александр. — Видишь, — Анаксарх продолжал говорить спокойно. — Коли ты сам произнес это, значит, об этом и думаешь.       Царь почти захлебнулся гневом, но философ неспешно положил в рот орех и начал медленно пережевывать, позволяя Александру негодовать. Македонец смел со стола посуду, густо расшвыряв по полу. — Никто никогда не смел обвинить меня в трусости!       Грек взял со стола упавший финик, надкусил его и, разглядывая косточку, сказал: — Никто не смеет и до сих пор. Разве что, ты сам. Я не берусь судить обо всех подданных твоей огромной империи в этом вопросе, но не удивлюсь известию об очередных провидцах какого-нибудь еще города. Хочу спросить тебя, Александр, ты никогда не думал о халдеях, живущих в Карфагене или обитающих на Сицилии? А ведь, если я не ошибаюсь, эти земли входят в твои планы?       Царь не ответил, и тень сдвинутых бровей опустилась на глаза. — Давай по чести, Александр, — продолжил Анаксарх. — Хоть это не в моих правилах, я повторюсь. Ты — величайший из героев, и ты объявил себя сыном Амона.       Тут философ поперхнулся, и легкий оттенок усмешки блеснул в его глазах. — Амон, — овладев собой, продолжил грек, — объявил тебя своим сыном. Следовательно, ты – бог, — произнес Анаксарх. От царя ускользнуло некоторое напряжение говорящего. — Это так, — Александр немного склонил голову к плечу. — Ты — потомок и вершина Ахиллесовой линии. — И? — поза царя стала надменной, взгляд потяжелел.       Грек встал, медленно обошел кресло царя. — Ахиллес жаждал славы и вошел в Трою через Скейские Ворота. Тебе это известно. Чаша его жизни опрокинулась, наполнив чашу бессмертия, а ее нельзя ни испить, ни исчерпать. Страх остаться бесславным смертным превзошел страх самой смерти. Да, и был ли он ему ведом? Но мимрмидонцу (11) была ведома судьба. Великие сражения ты оставил позади. Мужество безумца, где оно теперь? Ты боишься протянуть руку, чтобы взять свое, спрашивая разрешения у кого угодно. Показав уязвимое место, свою Ахиллесову пяту, ты позволишь всем тыкать в него копьем, пока не истечешь кровью на задворках империи. Власть не прощает слабости. Не мне тебя учить.       Царь вскочил, вскинул голову. Молнии метнулись в глазах, осыпавшись по щекам багровеющими пятнами. — Я — царь царей! — голос Александра сорвался. — Я завоевал этот мир!       Философ перебил, чуть повысив голос. — Теперь мир завоевывает тебя. Бессмертие дается избранным, и даже смерть не в силах что-либо изменить. Проливши честь в пыль, вряд ли сможешь после отделить их друг от друга. — Ты явился, чтобы сказать мне это?! — И за этим тоже. Вавилон не просто город. Это город царей. Ты сам признал это. Он не звал тебя и в первый раз, но разве ты думал об этом? Вкусивши тогда мягкого пирога, разве мечтают о черствых крохах?       Уходя, Анаксарх столкнулся с темнокожим рабом, несущим поднос с ароматной запеченной рыбой. Философ остановился и, не оборачиваясь, сказал своим обычным до тонкостей рассчитанным тоном: — Если болезнь поразит голову, нет смысла вскрывать гнойник на хвосте. Подумай об этом, Александр. (1) Врата Иштар — восьмые ворота внутреннего города в Вавилоне. Построены по приказу царя Навуходоносора в северной части города. (2) Стадий — мера расстояния, равная приблизительно 180 м. (3) Плефр — мера длины, равная приблизительно 31 м. (4) Пентера — — боевое гребное судно с пятью рядами вёсел, расположенных один над другим или в шахматном порядке. (5) Гелеспонт — так в древности назывался пролив Дарданеллы. (6) Лисипп — придворный скульптор Александра. (7) Катафракторий — древний воин, обмундирование которого было набрано из металлических пластин, сплошь покрывающих тело. (8) Аид — бог подземного мира. (9) Тартар — название подземного мира. (10) Таис — имеется в виду Таис Афинская. Имеются немногочисленные свидетельства, что у Таис были дети от Птолемея. (11) Ахиллес был царем мирмидонцев.