Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 1.

      Утренние птицы гнали ночь. Опасливо озираясь, она ползла прочь, прячась в уголках и укромных местах. Загнанная в щели темнота таяла, впитываясь в камни и просачиваясь сквозь пробуждающуюся землю. Александр устало поднялся от стола и остановился напротив окна. Монотонные крики торговцев будили день, и он лениво расползался, окрашивая мир пока еще нерешительными красками. Царь задумался, скользя безучастным взглядом по темным пятнам оконных проемов. Жизнь вместе с империями, войнами, запахами и звуками казалась бессмысленной и остановившейся. «Уже нет Гефестиона, — подумал Александр, — не станет и меня, а Вавилону ровным счетом наплевать, кто после будет потрясать оружием, сплевывая кровавые брызги под его стенами». — Ненавижу тебя! — вырвалось из груди. — Ты не стоишь того, что требуешь в уплату за свою благосклонность! — Повелитель, — позвал Багой, встрепенувшись со стола, на краю которого дремал. — Багой, — Александр повернулся, и перс увидел слезы, соскользнувшие из распухших красных глаз. — Что должен чувствовать тот, чья мечта превратилась в пыль? Я стремился к Вавилону всю жизнь, а теперь вижу, что мечта — это лишь груда старых промасленных камней. — Любой город — это камни. Лишь правители делают их мечтой, наделяя смыслом. Камни становятся символом, и люди стремятся к обладанию им. — Но ведь ты счастлив, вернувшись сюда? — Я покинул его рабом, спасаясь вместе с хозяином, а вернулся свободным человеком. Я был лишь мальчиком для услад, безропотно склоняющимся перед тем, кто обладал мной, а теперь склоняюсь лишь перед тобой, и только потому, что сам хочу того. Сколько бы не прошло времени, я явлюсь по первому зову, потому что до конца дней буду считать тебя повелителем.       Перс упал на колени, склоняясь к самому полу. — Прими этот жест, как проявление величайшего уважения и преклонения перед тобой, ибо он идет от самого сердца.       Улыбка благодарно тронула краешки губ царя, но тут же исчезла, словно скатившиеся слезы стерли ее. — Ты выглядишь уставшим, — вновь сказал Багой. — Приляг, повелитель. Ты всю ночь не смыкал глаз. — Это последняя ночь, когда я мог видеть его. Сегодня погребальный огонь навсегда скроет его, и мне останутся лишь воспоминания. — Да, но никто не сможет отнять их у тебя.       Александр тяжело опустился на ложе. — Отдохни, повелитель. Я побуду с тобой. Тебе нужно немного поспать. — Смогу ли? — Не думай об этом. Просто закрой глаза.       Багой пристроился в изголовье, нежно поглаживая волосы царя. Уставшее тело отозвалось на ласку, и перс ощутил как, чуть качнувшись, расслабленно отклонилась голова Александра. Брови слегка разошлись, распуская страдальческий излом, но лицо осталось напряженным. Багой смотрел на Александра и думал, как сильно он изменился с тех пор, как впервые коснулся его тела. Молодой еще человек, плечи которого выдерживали столь тяжелую ношу власти, увеличенную многократно тяжелейшими ранениями и лишениями, непомерным горем и страданиями, казался ему не человеком, не героем и даже не богом. Александр постарел. Седина лучилась в обесцвеченных волосах, огрубевшая кожа навсегда впитала запах крови и пыли. Сейчас он спал, но перс видел, как мысли продолжали управлять им, проскальзывая по лицу и заставляя дрогнуть веки. Горе, разлитое по уставшему телу, прорывалось едва ощутимыми движениями пальцев, и сон лишь на время притуплял боль.       Багой подумал о Гефестионе. Сегодняшний день нес Александру тяжелое испытание. Перс уже однажды пережил с повелителем смерть хилиарха, а сейчас это предстояло опять. Отношения с Гефестионом всегда оставались для Багоя му′кой. Македонец никогда не скрывал презрения, а вспыхивающая в нем ревность только усиливала отвращение. Багой побаивался сына Аминты, и даже мертвый, тот все еще внушал ему страх. Нет, не физический, а какой-то внутренний, душевный, скрытый глубоко и оттого постоянно точащий изнутри. К нему густо примешивалась досада и непонимание. Багой знал, что Александр всегда предпочитал неотесанную грубость македонца тонкому изяществу. Роскошь мало интересовала его, и он всякий раз удивлялся, когда Александр, завоевав полмира, мог довольствоваться своей палаткой и жестким походным ложем. Надо признаться, что Гефестион искренне разделял эти пристрастия, ни разу не упрекнув того. Багой тоже молчал. Частенько в каком-нибудь потерянном богами крае, ежась от холода и страдая болями в желудке от непривычной грубой пищи, он доставал из сундука свои украшения и подолгу рассматривал их при свете тусклого прокопченного светильника.       Не так давно в отсутствие царя, находясь в его покоях, Багой вдруг испытал необъяснимое волнение, словно чей-то тяжелый взгляд скользнул по спине. Оглянувшись, перс встретился глаза в глаза с бронзовым взглядом Гефестиона. Выхватив меч и занеся руку для удара, македонец на века замер на своем пьедестале. Багою захотелось схватить Гефестиона за горло, чтобы убить крик, который, казалось, вот-вот вырвется из открытого рта, но подставка пошатнулась и, падая, македонец рассек мечом ногу несчастного.       Прошло немного времени, и Александр неожиданно явился к Багою во дворец в веселом настроении. — Что, — крикнул царь, едва открыв дверь в покои, — досталось тебе от Гефестиона?! Говорил я, держись от него подальше! — Повелитель… Багой хотел вскочить с ложа, но Александр опередил: — Лежи!       Увидев, что перс в растерянности мечется по кровати, Александр улыбнулся и, смягчив голос, добавил: — Повелеваю. * * *       Александр шел пешком за золотым паланкином. Цветы, увивающие стойки сводчатого купола расточали тяжелый удушливый аромат. Дым от курильниц, призванный отпугивать назойливых мух, усиливал этот запах, делая почти невыносимым. Монотонно и скучно позвякивали золотые бляшки на кистях балдахина, отбрасывая бесконечно движущуюся в своих повторениях тень. Она скользила по тонкому покрывалу, скрывающему тело и, казалось, вот-вот прорежет его. Александр пристально смотрел на очертания тела покойного, но не видел его. Лицо царя выглядело страшным и неподвижным, взгляд казался бесцветным, а губы сливались с мраморностью кожи. Капли пота, неуместно ярко поблескивая в солнечных лучах, быстро скатывались по впалым щекам, словно старались поскорее убраться.       Александр выглядел стариком, уставшим и больным. Шаги давались с трудом, колени едва гнулись, спина сгорбливалась под тяжестью плаща. На фоне двенадцати рослых воинов, несущих паланкин, царь казался почти карликом.       Птолемей, скорбно потупившись, изредка поглядывал на Пердикку. Тот шел, понурившись, искренне переживая происходящее. Он был одним из немногих, сумевших поддерживать с Гефестионом дружеские отношения. Гефестион, в свою очередь, расценивал Пердикку почти, как близкого друга. Стычки между ними бывали крайне редко, в основном благодаря гибкому характеру последнего. Всякий раз, обсуждая с Александром планы и случайности, Гефестион не забывал напомнить, что единственный, кому в случае чего царь может доверять — это именно Пердикка. Зная привязанность Пердикки к Гефестиону, Птолемей старательно избегал обсуждать что-либо, связанное с хилиархом. Изображая крайнюю степень расстройства, он весь вечер слушал излияния Пердикки об умершем. Сейчас Лагид шел, взирая на мир глазами, переполненными скорбью, хотя мысли его сходились на чудовищной комичности происходящего.       Позади Птолемея шумно дыша, тащился Неарх. В данный момент ему было глубоко плевать и на Гефестиона, и на Александра, и на все происходящее в совокупности. Его больше беспокоила отрыжка бобами, что он переел с утра. Еще ему хотелось пить, и он словно свиток перелистывал в памяти подробности последней ночи, что провел с мальчиком-рабом, из объятий которого выбрался лишь к началу церемонии. Глядя на тело Гефестиона, Неарх жалел его, но не потому, что тот умер, а потому что, умерев, лишился стольких жизненных сладостей. Еще, как истинный критянин, в жилах которого плещется смешанная с морской водой кровь, Неарх не мог смотреть без досады на корабельные носы, что вот-вот должны сгинуть в жертвенном пламени. Неарх всегда спокойно обходился без Гефестиона, хотя в разгульных похождениях довольно часто искал его общества. Единственное, что наварх так и не смог понять, так это то, как мог Гефестион так мало есть, что создавало в последнее время определенные трудности в выборе развлечений.       Рядом с Неархом шел Антигон. Он был уже далеко не молод и, к тому же, до сих пор поддерживал в себе те жесткие принципы, в коих был воспитан. Роскошь, которая должна была взметнуться в небо густым столбом дыма, вызывала внутренний протест. Он не видел смысла в столь дорогостоящей церемонии и искренне сожалел о заблуждениях на этот счет самого царя. За долгие годы старый вояка свыкся с тем, что Александр приравнял себя к богу, но то, что он притягивал к этому Гефестиона, сильно раздражало Антигона. Он с пониманием поглядывал на Эвмена, который то и дело досадно цокал языком. Эвмен перевел проявление царской скорби в денежный эквивалент и до сих пор ужасался, сколь велика она была. Крайности, в которые впадал Александр, всегда стоили казне немалых потерь. Одно из проявлений этих необузданных крайностей уничтожило Персеполь, а после вылилось в немалую сумму, выделенную на его восстановление. Зная характер царя и предвидя будущие события, Эвмен уже подсчитывал, во что обернется восстановление вавилонской стены. Секретарь перенес бы все спокойнее, если бы это были похороны самого царя, но Гефестион… Эвмен в очередной раз цокнул языком.       Мелеагр думал о том, что случись с Александром какое-либо несчастье, будет непомерно трудно избежать войны. Отношения среди военачальников, подогреваемые амбициями каждого уже долгое время оставались напряженными. Распределение власти виделись ему огромным созревшим нарывом. Сковырни его, и вся бурлящая внутри грязь потоками гноя изольется наружу.       Леонат и Певкест с достоинством несли свою скорбь. Леонат думал о Гефестионе, сожалея, что смерть посмеялась над ним, не позволив погибнуть в сражении, о чем тот мечтал с детства, а Певкест искренне скорбел за Александра. Он пытался найти смысл, ниспосланный богами, в столь чудовищном наказании царя. Они позволили ему выжить после маллийской столицы (1), чтобы теперь обрушить тяжелейшее испытание. Певкест недоумевал.       После командиров на небольшом расстоянии следовали паланкины царских жен во главе с Сисигамбис (2). Ей едва удалось скрыть от Александра разразившийся накануне скандал. Роксана, не сильно избалованная вниманием мужа, а в последнее время почти лишенная такового, накинулась на Статиру (3) в попытке доказать свое главенство. Ей показалось, что новый паланкин персиянки, подаренный Александром после того, как он узнал о ее беременности, вызывающе роскошен, что является страшным оскорблением для нее самой. Сисигамбис вмешалась в ссору и по праву своего положения указала на порядок, в котором жены последуют за царем. Мудро уступив бактрийке право первенства, царица-мать запретила ей донимать Александра недовольством до окончания погребальной церемонии.       Багой старался поймать взглядом фигуру Александра. На мгновение ему удалось это, когда траурная вереница повернула, запестрев многоцветием на изломе. Больше всего на свете Багою хотелось сейчас быть рядом с царем, забрать его боль, переложить на свои плечи тяжесть потери. Перс думал, что отдал бы многое, чтобы вернуть все назад. Он согласен был бы вновь терпеть насмешки Гефестиона, вновь оказаться рабом, если бы это вернуло прежнего Александра. Мир, ставший таким привычным за последние восемь лет, менялся, осыпался пылью, превращаясь в зыбкое песчаное настоящее. Свобода, о которой Багой даже боялся мечтать, тяготила его. Он просто не знал, что с ней делать. Смерть Гефестиона разбила столь привычное в мелкие обломки, которые теперь вряд ли удастся собрать. Они крошились, словно ветхие ракушки, больно раня острыми краями. Багой понимал, Александр изменился. Изменился навсегда. Необузданное стремление к свершениям и пугающий гибрис (4) превратились в унылую необходимость движения. Александр все еще говорил про Карфаген, но глаза его уже не загорались ненасытной жаждой опасности. Александр и его Гефестион, царь и его хилиарх, «я» и второе «я» — они были также неразделимы, как вино и вода, как утро и день, как аромат благовоний и воздух. Один думал о завоеваниях, другой — что после с ними делать. Один строил храм, другой подводил под него фундамент. Один бросал семя, второй заботливо прикрывал его землей.       Мысли Багоя незаметно перетекли ко дворцу. Подарок Александра, капризно возвышавшийся в четырех стадиях от царского, сочащийся роскошью и пропитанный развратом. Он казался приютом одиночества среди сотен слуг, и хозяин чувствовал себя в нем отвергнутым скитальцем. Он, словно потерял смысл жизни, да и сам потерялся в ней. Александр вызывал его все реже, сливался с ним все жестче, а после сразу засыпал, словно связь эта была просто так, между прочим. Раньше Багой жил у ног царя, просиживая ночи в каком-нибудь углу в ожидании его возвращения, а теперь должен был спрашивать позволения остаться. Раньше хватало нескольких умелых касаний, чтобы завладеть Александром, а теперь Багой все чаще готов был кричать от отчаяния в слепых попытках растаять каменное тело.       Мысли перса прервал утробный вой авлосов (5), разрываемый дикими стенаниями плакальщиц. Аристандр в тонких одеждах из отбеленной шерсти взошел к алтарю и вознес к небу руки. Он произносил молитву, заунывно растягивая слова, призывая богов снизойти на землю. Монотонно перечисляя подвиги усопшего, гадатель молил небожителей оказать тому почести в царстве мертвых. Словно подтверждая его слова, временами блеял баран, вытягивая увитую лентами цветов шею. Потрясая магическим жезлом, прорицатель воззвал к бессмертным, прося принять жертвенную кровь животного. Баран вновь заблеял, словно прося о том же.       Аристандр уже приготовился вонзить ритуальный нож, но запнулся, видя, как в сторону Александра, спотыкаясь, бежит человек. Он размахивал руками и что-то кричал. Царь прищурился, но пелена пыли не позволяла узнать гонца. — Филипп?! — воскликнул Пердикка, наконец, разглядев в бегущем одного из царских друзей. — Филипп, — неопределенно согласился Александр, поднимаясь навстречу гонцу.       Грек рухнул царю в ноги, не в силах произнести ни одного слова. — Воды! — потребовал царь, склоняясь к товарищу. — Пиф..фия, — шептал Филипп, — Амон… Геф…гефе…стиона… бог..гом! — Что-о-о?! — не веря услышанному, переспросил Александр.       Филипп выудил из-за пазухи что-то, старательно обернутое в синюю с золотом ткань. Пока Александр разглядывал литую золотую табличку, испещренную мелкими символами, гонец жадно поглощал воду. Он пил так, словно терзался жаждой вот уже лет десять и боялся, что еще столько же не увидит вновь. Чуть отдышавшись, Филипп шатаясь встал. — Что здесь написано? — пытал его Александр. — Жрецы открыли тебе? — Да! Пифия в оазисе Сантария (6) сказала, что Амон повелевает признать Гефестиона, сына Аминты, богом! Ее послание записано здесь! Я так счастлив, Александр!       Слезы заструились по щекам царя. Он стиснул Филиппа в объятьях, без устали повторяя: — Я знал! Я знал! Знал!       Золотой лавровый венок соскользнул с головы Александра, но царь даже не заметил. — Недолго, — прошептал Птолемей. — Что? — переспросил Пердикка. — Я не расслышал. — Плохой признак, — ответил Лагид. — Брось, — отмахнулся Пердикка. — Все посходили с ума, во всем и везде видят злой рок. — Пусть так. И да пошлют ему боги долгую жизнь.       Александр не мог говорить. Волнение комом застряло в груди, лишая голоса. Он с трудом смог распорядиться, чтобы волю Амона огласили подданным. Царь слышал, как все дальше и дальше кричали глашатаи, им вторили толмачи, оповещая всех о божественной воле. Взрывы радостных возгласов волной разливались по окрестностям. Багой стиснул на груди ладони. «Ахур Амазда (7), — прошептал он. — Благодарю тебя. Ты признал его богом. Александр вновь не будет одинок. Благодарю тебя». — Боги плодятся на глазах, — недовольно пробубнил Мелеагр. — Интересно, сколько это может стоить? — Ты подумываешь заплатить? — не глядя на него, спросил Эвмен. — Куда уж нам! Задницей не вышли. — Казна еле выдерживает погребение смертного, а уж бога нам точно не осилить. Хорошо еще, что это произошло тогда, когда все уже почти закончилось. Ну, не отменит же он, в самом деле, церемонию. — Н-да. Боги плодятся, как кошки. — Стесняюсь предположить, — скептически заметил секретарь, — случись чего, кто следующий кандидат на обожествление.       Презрительно взглянув на Багоя, Мелеагр подытожил: — Останусь лучше смертным. И дешевле, да и божественная компания, чего уж там, собирается не очень. — Что верно, то верно, — согласился Эвмен. * * *       Александр медлил. Поднявшись с колен, он стоял над одром Гефестиона, пока совсем не стемнело. Блики от факелов бились на золоте погребальной маски, соскальзывали и вновь возносились, воспрянув силами.       Если бы проклятья могли материализоваться немедленно, они испепелили бы Александра в пыль. Империя, весь день простоявшая на ногах у погребальной пирамиды, начала роптать Обычные человеческие нужды перевешивали царскую скорбь, и всем хотелось одного — чтобы труп хилиарха зашелся, наконец, пламенем. — Это мыслимо голодать столько времени? — бубнил раздраженный Неарх. — Боюсь, в меня уже легко сможет уместиться стадо баранов. — Судя по обвисанию твоей шкуры, — поддел его Птолемей, — я бы сказал, что не одно, это точно. — Я всегда недолюбливал Гефестиона, — признался Мелеагр, - но, если бы знал, что он продолжит издеваться надо мной и после смерти, возненавидел бы его еще в детстве. — Лучше бы Александру уже слезть оттуда, — вслух рассуждал Птолемей. — Эта всеобщая скорбь уже раздражает. — Да-а-а. Мы завоевывали Персию быстрее, — согласился Неарх. — Точно. К этому времени при Арбелах мы уже разметали целое войско, а тут никак не одолеем одного мертвеца. — Кто ж знал, что божественный труп окажется крепче целой Персии… — Гефестион, — прошептал царь. Звук повис в тишине, словно не решился раствориться. — Я ничего не чувствую. Почему?       Ветерок подхватил блики, и они на мгновение исчезли, словно испугались вопроса, но вскоре вновь поползли вверх по золоту, схлестнулись и заиграли. — Молчишь. Не знаешь, что сказать. Или не хочешь? Ты наказал меня. Неужели я заслужил это?       Помолчав немного, Александр ответил сам себе: — Значит, заслужил.       У подножья помоста ожидала уставшая толпа. Никто не решался обеспокоить царя в такое мгновение. Нет, не из-за сочувствия тому, а скорее из-за опасения за свою жизнь.       Александр сделал шаг. Шаг, который разорвал его жизнь, навсегда отделяя от Гефестиона. Самый трудный шаг. Раненое сердце… Кровотечение обрывков покрова души…       Бесконечные ступени вниз, освещенные злорадным, ядовито-рыжим светом факелов… Бесконечно долгая дорога в одиночество… Словно дорога живого в царство мертвых… Нет! .. Мертвого в обитель живых…       Александр сидел разбитый и молчаливый. Перед глазами мучительно повторялось одно и тоже. Рука едва слушается… тяжесть факела. Огонь нерешительно лижет нитяной канат, словно пробует его на вкус и вдруг вспыхивает, летит вверх, охватывая ярус за ярусом всю погребальную пирамиду. Александр вскидывает голову и видит мощное торжествующее пламя там, где лежит тело Гефестиона. «Не-е-е-ет!» — вой вырывается из груди, царь стремится вперед, но сильные руки подхватывают его, и… и… Все повторяется вновь. Факел… канат… летящая огненная полоса…       Багой бесшумно поднес Александру кубок. Он был найден в Персеполе, и с тех пор неизменным свидетелем присутствовал в жизни царя. Свившиеся в клубок крылатые змеи разделялись у основания чаши, широко расправляя к верхнему краю перепончатые крылья. Изумруды глаз, разные в каждое мгновение, менялись от снисходительно-светлого до зловеще-темного. Огромный, великолепно ограненный рубин на дне чаши казавшийся почти черным сквозь толщу молодого вина, светлел, окровавливаясь до ярко-алого в пустом сосуде.       Неразбавленное вино немного горчило, но Александр не обращал внимания. Настой снотворных и успокаивающих трав, влитый насильно ему в рот, когда почти полмира старалось удержать бьющееся тело, уже завладел его волей. Теперь он сидел спокойный, бесчувственный и равнодушный. * *..*       Небо тяжелело, кутаясь в сумеречные облака. Солнце без настроения лениво текло по их вершинам. Воздух над погребальным кострищем тянул вверх невесомую серую пыль. Двое воинов волокли перепуганного грязного человека. Он отчаянно сопротивлялся, молотя о землю босыми ногами. Несчастный взывал к небесам, но боги, видно, были заняты, раз не слышали мольбы страждущего. Несколько мгновений, и его тело зашлось агонией, подвешенное за руки к перекладине. Рослый воин швырнул к ногам виновного небольшой оплавленный блеклый слиток, и почти тут же тело пленного рухнуло в багровеющую распухающую грязь. Крики стихли, обезображенное тело дернулось и затихло. Повисла тишина. Солнце смущенно отвернулось, ища укрытия в облаках. Тяжелые редеющие капли срывались с обрубков рук, разбиваясь в брызги о лоб мертвеца. Жестокий ветер подхватывал мертвые кисти, раскачивая словно колокольцы, потом отступал и вновь раскачивал, забавляясь игрушкой.       Багой ударился о грудь Мелеагра, стараясь преградить тому путь. — Уйди! — вскрикнул военачальник, не ожидая подобного. — Ты попутался что ли, щенок?! — Александр отдыхает, — почти перебил Багой. — Ты не смеешь его беспокоить!       Мелеагр опешил, отступил на шаг, чтобы лучше разглядеть наглеца. Он захлебнулся в гневе, не в силах выдавить ни слова. — Нет?! — наконец, воскликнул Мелеагр. — Я даже слов не найду! Довоевались! Какой-то ничтожный кастрат смеет мне указывать! Мне, старому полководцу! Я не для того протопал всю Азию, чтобы теперь персидская вошь прыгала на благородную македонскую шерсть! — Александр отдыхает, — собрав все мужество, настойчиво повторил Багой. — Цепной пес! Место! — взревел Мелеагр, отталкивая перса.       Послышался грохот рухнувшей мебели, эхом отозвался звон разлетевшейся золотой посуды. Багой барахтался в месиве обломков, стараясь подняться, когда услышал гневный голос царя: — Что тут происходит?! — Я бы спросил тебя, Александр! — в бешенстве не унимался македонец. — Тебе не кажется, что ты переходишь всяческие пределы, Мелеагр?! — Не припомню, чтобы рабы становились пределами… — Я — свободный человек! — поднимаясь, выкрикнул Багой. — Никак не разберу, что там протявкала твоя шавка! Но раз у нас теперь такой расклад, разбирайся с войском сам, Александр! — Мелеагр решительно отвернулся. — Пока они не перегрызли друг другу глотки из-за осколков Гефестивого золота! — Повелитель, — начал Багой, но царь не позволил ему договорить. — Начальника царской охраны ко мне! — крикнул Александр, направляясь в зал для приемов.       Багой сиротливо оглянулся. — Берегись, Мелеагр, — прошептал он, с ненавистью одергивая разорванную одежду. — Я увижу и твой погребальный костер. *..* *       Македония разогревалась в волнении. Гонцы прибывали один за другим, будоража новостями царский дворец. Взволнованный Кассандр ворвался в спальню Антипатра. — Прости, отец, — задыхаясь, начал он. — Не мог дождаться, пока ты выйдешь сам. — Очевидно, у тебя на то неотложная причина. Говори. Слушаю. Кассандр швырнул на постель монету. — Что это?       Наместник поднес монету к глазам. — Что это?! — нервно воскликнул Кассандр. — Посмотри сам! Четырнадцатый бог! Олимпийцы плодятся как кошки!       Монета блеснула свежеотлитым металлом. На реверсе невозмутимо золотился профиль Гефестиона. Старик покрутил монету немалого достоинства и недоуменно посмотрел на сына. — Или я плохо вижу или… — Разве что слепец не прочтет надпись! — Где ты взял это? — Птолемей прислал. — Что он пишет? — Ничего. Разве к этому что-то можно добавить? — Пожалуй, нет, — задумчиво протянул Антипатр. — Готовь место. Не за горами время, когда нам пришлют статую четырнадцатого бога. Тринадцатый пока еще жив, так что будем пока окуривать этого, отгоняя мух, чтобы не гадили на его голову.       В дверь постучали. Бесконечно кланяясь, гонец доложил о срочной почте от царя. Антипатр сломал печать и взглянул на текст. Письмо было написано рукой Александра. Кассандр нетерпеливо топтался на месте, пока отец пробегал взглядом послание. — Что пишет? — Как всегда желает здравия. — Все эти пожелания странным образом укорачивают жизни! Готов спорить, что Парменион тоже их получал! — Ну, мы то уже усвоили урок, так что… Пишет, что отложил поход на Карфаген, но скоро выступает. — Это мы еще посмотрим, выступит ли. — Требует, чтобы я явился пред его божественными очами. — Так я и думал! — Так и я думал. Кратер уже в Гелеспонте ноги моет… — Не понимаю, как ты можешь оставаться столь спокойным! — Я давно живу на свете, сын, чтобы уже перестать удивляться очевидному. Я бы напротив очень удивился, если бы он не выманивал старую мудрую лису из ее логова. — Мудрый лис никогда не попадется в силки. Я поеду, отец. Я не тот, кто ему нужен, так что нечего волноваться. — Да, — неопределенно согласился Антипатр, задумчиво глядя в оконный на восток проем. — Кратер… Кратер… Не думал, что выучу тебя себе на погибель. Я учил тебя плавать в этой жизни, я тебя в ней и утоплю. Что ж, я не Парменион. Посмотрим. (1) В Индии, завоевывая один из городов племени маллов, Александр был почти смертельно ранен дротиком в область сердца. (2) Сисикамбис — мать поверженного Александром персидского царя Дария. В последствии Сисикамбис привязалась к Александру настолько, что считала его своим сыном. (3) Статира — вторая жена Александра, дочь Дария. (4) Ги́брис — высокомерие, гордыня, спесь, гипертрофированное самолюбие. (5) Авлос — древнегреческий духовой инструмент, предшественник современного гобоя. (6) Сантария — оазис в пустыне Египта, в котором находилось святилище бога Амона, где Александр был признан его сыном. Александр настаивал, чтобы жрецы Амона также признали Гефестиона сыном бога. (7) Ахур Амазда — главенствующий бог Персии— безначальный Творец, пребывающий в бесконечном свете, создатель всех вещей и податель всего благого.